Большая тайна Лили

Следующие годы поползли тяжёлой, липкой массой. Я думала, что Турнир — это дно. Оказалось, дна нет. Я помню тот день во дворе так ярко, будто он выгравирован в кости. Воздух был какой-то неправильный. Знаешь, как перед грозой, когда небо ещё светлое, а внутри уже всё сжимается: сейчас ебанёт. Я видела, как Гарри ходит туда-сюда, нервный, злой, взрослый не по возрасту. Уже не мальчик с круглой очкой на носу, а человек, который слишком рано увидел, как из его рук вываливается чужое мёртвое тело. А потом — слухи, шёпот, крики. Министерство. Отдел тайн. Белатриса. Новость о том, что она убила Сириуса, не просто «дошла». Она влетела в нашу жизнь как та самая Белла — с хохотом, огнём и запахом палёной души. Гарри разрыдался так, что у меня в груди что-то треснуло. Не аккуратные, книжные слёзы, а вот этот рывущий, рвущийся из лёгких вой. Он пытался злиться, орать, крушить всё вокруг, но по факту просто ломался. Я смотрела на него — моего мальчишку, ребёнка, который снова потерял того, кто был ему хоть немного похож на отца, — и думала, что если Белатриса когда-нибудь попадётся мне ближе, чем на расстояние заклинания, я её сама сожгу. Без суда, без Ордена, без объяснений. Это был тот год, когда мой сын решил сыграть в героя по-взрослому. Отряд Дамблдора. Наивный, упрямый, любимый идиот. Маленький мальчик, который так сильно хотел, чтобы всё «было правильно», что взял на себя то, от чего взрослые шарахались. Я была рядом. На совещаниях в «комнате по надобности», в коридорах, в тетрадях, в взгляде. Где могла, подталкивала, где могла — тормозила. «Не лезь в открытую.» «Не верь бумаге.» «Смотри, кому даёшь палочку в руки». Он меня слушал… ровно настолько, насколько вообще Гарри Поттер способен слушать взрослых. А потом произошло то, что выбило меня из колеи окончательно. Смерть моего старого друга. Сириус для меня был странной фигурой. Наполовину — раздражающий придурок юности Джеймса, наполовину — тот самый человек, который сидел в гостиной нашего дома, всё-таки научился не швырять случайно заклинания в мамину мебель и иногда выглядел не как буря, а как нормальный человек. Я помнила его живым. Громким. Диким. И когда Гарри рассказывал это снова, как он ушёл в этот проклятый занавес… у меня внутри поднялась такая волна ненависти к Белле, что я сама себя испугалась. На фоне этого всего Амбридж стала просто концентрированным кошмаром в розовом. Я ненавидела её так искренне, что, казалось, могла поджечь её мохнатые манжеты одной мыслью. Эти мерзкие «патрули», эти коридорные доносы, эти указами размножающиеся таблички на стене. «Образовательный указ №…», «запрещается» то, «строго запрещено» это. Её вычурные розовые костюмы смотрелись в стенах Хогвартса как раковая опухоль. Когда она забрала у Гарри право говорить правду, я уже тогда знала: эта тварь опаснее, чем половина открытых пожирателей. — Я бы её просто размотала, — бурчала я Севу у него в покоях, уткнувшись в кружку с чаем. — Прямо на кафедре. «Интервью с Ритой Скитер» покажется ей детским утренником. Он мрачно усмехался: — Представляю: «Гарри Поттер и пропавшая по непонятным причинам верховная инквизитор Хогвартса»… А когда Дамблдора официально «убрали» из Хогвартса, у меня случился отдельный приступ ненависти. Сам факт, что кто-то посмел выставить его из замка, который он защищал ценой чужих и собственных жизней, был не просто глупостью. Это был какой-то высший сорт безрассудства. Министр, газеты, приказ, Гермиона с глазами на лоб… А я смотрела на всё это и думала: «Ещё один круг по тому же адскому кругу. Им реально нравится играть с огнём». На этом фоне наши разговоры с Северусом начали менять тон. Сначала — по капле. Где-то между обсуждением идиотских указов Амбридж и очередной выходки Бреда и Джор… простите, Фреда и Джорджа, я в очередной раз сказала: — Я не могу так дальше. Я не могу навсегда остаться… частью. Комком души в чужом теле. Он тогда кивнул почти сразу. — Джиневра заслуживает свою жизнь, — произнёс он. — Полностью. Не пополам с тобой. Эти слова ему дались нелегко, я видела. Но сказал он их не потому, что устал. А потому, что очень хорошо понимал, что будет, если мы всё оставим как есть. Мы начали думать. Сначала в теории: существуют ли ритуалы переселения души? Можно ли отделить одну душу от другой, не порвав обе? Как не повторить ошибку Тома с его грёбанными крестражами? Мы таскали книги. Северус приносил какие-то свои личные тома из подземелий — старые, пахнущие плесенью и дымом, с пометками на полях, которые он делал, кажется, ещё на шестом курсе. Я тянула всё, до чего могла добраться в библиотеке, пока Мадам Пинс не начинала подозрительно щуриться. В итоге нас закономерно вышвырнуло в Запретную секцию. — Ну конечно, — вздохнул он, когда я в очередной раз вернулась с пустыми руками. — Все самые полезные гадости лежат под замком. Как символично. Он сам оформил нам доступ. Официально — «для углублённого изучения теории души и защитных чар». Неофициально — «чтобы попытаться хоть как-то разобраться, что делать с твоим полуживым состоянием». Ночи в библиотеке стали нашей новой нормой. Он садился рядом, иногда напротив, складывал локти на стол, подносил почти к носу очередную книгу. Сквозь очки — да, он иногда их носил, когда долго читал — казался ещё более усталым, но в глазах появлялся тот самый опасный блеск: мы решаем задачу. Сложную, мерзкую, но решаем. — Вот тут, — тыкал он пальцем в строчку, — говорится про частичный перенос сущности. Не подходит. Слишком похоже на то, что делал Тёмный Лорд. Нам не нужно ничего рвать. Нам нужно отделить и восстановить. — Тут… — перелистывала я другой том, — ритуал для создания тела из чистой магии. Это скорее гомункул, чем нормальный человек. — Нам не нужен гомункул. — Сев морщился. — Мне одного Лорда хватило, чтобы на всю жизнь передумать создавать искусственные тела. Мы спорили. О ритуалах, о ценах, о якорях души, о связях крови. О том, нужно ли мне тело, связанное с Эванс, или с Поттер, или вообще… что-то отдельное, третье. О том, согласилась бы Джинни, если бы знала. И имею ли я право вообще решать за неё. Иногда он заходил слишком далеко в сторону тёмной магии, и я его тормозила. — Не будем, — говорила жёстко. — Я не собираюсь больше лезть туда же, где тусуется Волдеморт. Он фыркал: — Ты живёшь в теле девочки, чей брат каждую неделю влезает в какую-нибудь авантюру. Не тебе говорить мне о безопасном выборе. Но при этом всегда отступал. Переходил на другие страницы, искал обходные пути. Иногда его прямо с библиотеки выдёргивала Метка. Он сидел, склонившись над текстом, карандашом помечал какие-то руны на полях — и вдруг замолкал. Лицо стекленело. Левой рукой он невольно дотрагивался до предплечья, пальцы чуть сжимались. — Опять? — спрашивала я, хотя и так знала ответ. — Опять, — сквозь зубы. Захлопывал книгу, вставал. — Возвращай всё на место. Никаких следов. Иди в башню. Не высовывайся, пока не увижу тебя сам. Я кивала. Сжимала губы так, чтобы не заорать: «давай поменяемся, ты останешься тут, а я пойду под Круцио». Собирала книги, аккуратно всё расставляла. Возвращалась в Гриффиндор с ощущением, что мир снова вычеркнул меня из взрослого разговора. А потом он возвращался. Через день, через два. Бледнее, чем обычно, с той самой дрожью под кожей. Мы снова садились за книги. Пытались вычленить хоть какое-то слово, хоть какой-то намёк. И с каждым таким кругом во мне крепло одно простое, упрямое желание: вернуть себе тело. Отдать Джинни её жизнь. Чтобы мы обе были не половинками, а целыми. Даже если для этого придётся влезть в такие глубины магии, от которых у самого Дамблдора начнёт мигать глазом. Северуса это рвало. Я видела, как ему больно от самой мысли, что в финале он может меня… потерять. Уже в третий раз. Сначала — у пруда. Потом — в той самой ночи с зелёным светом. И теперь — когда я наконец стала живой, осязаемой, но в чужом теле. Но он поддерживал. Не мешал. Не уговаривал «остаться как есть». Не прятал книги, не «случайно» забывал о наших встречах. Иногда, закрывая очередной том, он вздыхал и говорил: — Я идиот. — Почему? — спрашивала. — Потому что помогаю тебе уйти, — кривился. — В нормальном мире я бы делал всё, чтобы удержать тебя рядом любой ценой. — В нормальном мире мы бы не сидели в Запретной секции, — напоминала я. — В нормальном мире ты бы преподавал зелья в какой-нибудь тихой школе, а я бы ругалась с Гарри из-за его неубранной комнаты. Он усмехался, но в глазах было слишком много боли, чтобы это была настоящая улыбка. Мы продолжали искать. По строчке. По символу. По ритуалу. Пока где-то там, за границей страниц и стен, Тёмный Лорд собирал свою войну. Учебный год тогда заканчивался как-то вязко. Мы с Северусом к тому моменту уже пришли к простому, мерзко разумному соглашению: летом мы не связываемся. Вообще. Никак. Ни сов, ни записок, ни «случайных» сообщений через третьи руки. Чистая тишина. Ему было так безопаснее как шпиону. Мне — как той, кто живёт в теле ученицы. Меньше поводов, меньше подозрений, меньше шансов, что кто-то ткнёт туда, куда не надо. — Встретимся осенью, — сказал он тогда, почти буднично, когда я в последний раз зашла к нему в покои перед отъездом. — Если… будут обстоятельства. — Обстоятельства у нас с тобой всегда, — буркнула я. — Ты только не смей сдохнуть без меня, ясно? Он фыркнул, но на прощание всё же слегка коснулся моей макушки пальцами. Как раньше, в Спиннерс-Энд, когда мы расходились по домам. Лето прошло с ощущением, что воздух стал тяжелее. Мир трещал по швам. Газеты, слухи, война уже не шептала, а говорила вслух. Возвращаясь в Хогвартс на мой пятый курс, я чувствовала себя как человек, который идёт не в школу, а в осаждённый замок. И моё удивление началось ещё в поезде, а добило по прибытии. Слизнорт. Сам факт, что в Хогвартсе появился новый преподаватель зелий, был уже ударом. Но увидеть на его месте Хораса Слизнорта, этого жирного павлина, который всю жизнь собирал вокруг себя «коллекцию талантов», было почти комично. — Серьёзно, — шептала я Гермионе, когда нам сообщили, что зелиям теперь будет учить не Северус, — я пропустила тот момент, когда мир окончательно съехал в сторону маразма? Но настоящий шок был позже, когда я увидела его. Северуса. В новом статусе. Профессор Защиты от тёмных искусств. Чёрная мантия, всё тот же профиль, всё та же кислота во взгляде, только в этом году он не внизу, а наверху. Кафедра. Новый кабинет. Новые покои. Я помню, как поймала его взгляд за столом преподавателей. Он смотрел ровно, спокойно, как будто вообще не видел меня. А я в этот момент мысленно проговорила: «ага, значит, вылез наверх, змеюка». И всё равно внутри что-то гордо хмыкнуло: добился. Долез. Его место. Его предмет. Его стихия. Уже на первых уроках стало понятно: защита тёмных искусств — его, как бы ему самому ни хотелось спорить. Он объяснял иначе, чем прочие. По существу, без лишней мишуры. Без «о, какая страшная магия, давайте все дружно возьмёмся за руки и скажем, как мы её боимся». Он показывал, как это работает, из чего состоит, где слабые места. Где защита, где нападение, где грань, за которую лучше не лезть, если ты не псих или не отчаявшийся шпион. Я сидела на этих уроках и честно признавалась себе: да, у него есть вкус. Есть стиль. Есть искусство преподавания. Если бы времена были другими, это были бы лучшие годы Хогвартса для любого, кто хотел научиться реально защищаться. Но времена были именно такими, какие были. Война уже дышала в упор. Министерство больше не могло делать вид, что «нет, конечно, никто не вернулся, вы просто все истерики». Люди косились в газетах на каждую заметку, на каждую фамилию. В замке стало больше шёпота, больше тёмных взглядов, больше незаданных вслух вопросов. Я держалась за свою компанию как за спасательный круг. Гарри, Рон, Гермиона, братья. Мы ходили кучкой. Учёба, Д.А. в прошлом, Окклюменция, разговоры о плане, о том, что «надо что-то делать, нельзя сидеть». Магазин Фреда и Джорджа стал отдельным видом терапии. Каждый раз, когда мы туда попадали, я чувствовала себя как человек, которому на секунду открыли окно в другой мир, тот, где максимум проблем — это взорвавшийся фейерверк. — Я за них только радуюсь, — говорила я Северусу как-то вечером, когда у нас, наконец, получилось пересечься в коридоре и перекинуться парой слов. — Они хотя бы нашли способ дышать, пока вокруг все захлёбываются. Он скривился: — Если бы половина их клиентов применяли свой мозг так же охотно, как покупают их товары, Вольдеморт сам бы сдался. При этом в голосе всё равно сквозила какая-то странная, непроизвольная уважуха к этим двоим рыжим ураганам. Мы виделись мало. Он стал ещё более закрытым. Между уроками исчезал. Ужинал быстро, часто уходил раньше остальных преподавателей. И при этом находил время ткнуть меня взглядом и тихо, мимоходом, бросить: — Держись подальше от Малфоя. Я каждый раз морщилась: — С чего вдруг? Я и так не собираюсь с ним на чай. — Это не просьба, — отрезал он. — Это инструкция. Чуть наклонялся ближе, шептал: — Если увидишь, что он шляется там, где не должен быть, уходи сама. И уводи Поттера, если сможешь. Я смотрела на него и не понимала, о чём именно он не договаривает. В его глазах было слишком много: раздражение, тревога, усталость, что-то похожее на жалость к Драко, тщательно спрятанное под слоем презрения. Я знала, что он что-то скрывает. Да, он был честен со мной во многом. Да, мы делили тайну про мою душу, про ритуалы, про план вернуть мне тело. Да, он показывал, как ожоги от Метки становятся всё хуже, как война забирает его по ночам. Но я чувствовала: есть ещё один пласт, куда он меня не пускает. Что-то связанное с Малфоем, с Нарциссой, с теми долгими, тяжёлыми разговорами, после которых он возвращался, как после допроса. Я не дожала. Наверное, тогда это была моя ошибка. Конец года пришёл так, как обычно приходит беда: вроде всё идёт по плану, а потом кто-то резко дёргает скатерть. Башня. Крик. Металл в воздухе. Для меня всё началось с ощущения, что воздух в замке стал неправильно гудеть. Заклинания, беготня, паника, ночной Хогвартс, который превратился в поле боя. Я помню, как бежала по коридору с Гермионой, как где-то впереди был Гарри, как вокруг мелькали вспышки, чужие силуэты, как стены дрожали. Потом — крики: «Дамблдор!» И ужас в этом слове. Мы не успели наверх. Не успели на эту чёртову башню. Я помню только обрывки. Люди, столпившиеся у подножия. Бледные лица. Чей-то всхлип. Мадам Помфри, которая кого-то успокаивает. МакГонагалл, в лице которой застыло что-то похожее на окаменевший крик. И лежащее на земле тело. Альбус Дамблдор. Человек, который всегда казался чуть выше смерти, чем все остальные. И фраза, которая ползла по замку, как яд: — Снейп… — Это сделал Снейп. — Северус убил его. В первый момент я просто… не приняла это. Мозг отказался состыковать слова «Северус» и «убил Дамблдора». Потом начали всплывать детали. Факты. Обрывки разговоров. Свидетельства детей, которые видели, как он стоял на башне рядом с ним. Как в воздухе прозвучало «Ав…», а зелёный свет разрезал ночь. Как Дамблдор падал, а Северус уходил. Гарри, который трясся от ярости, орал, что «он его доверенное лицо, он его человек, он его предал». Слова «убийца» и «предатель» начали липнуть к имени Северуса, как грязь к плащу. А я стояла у стены, пальцами впивалась в камень и думала только одно: «Нет. Не так. Это не всё». Я знала, что он что-то скрывает. Знала, что он влез настолько глубоко в эту игру с обеих сторон, что обратно дороги нет. Знала, что у него есть какие-то договорённости, обещания, клятвы, о которых даже мне он не говорил, чтобы не втянуть. И всё равно было ощущение, что мне в грудь засунули ледяную руку. Он убил человека, который стал для Гарри чем-то вроде кривоватого, но всё-таки ориентира. Человека, с которым у меня самой была сложная, противоречивая история, но который, чёрт возьми, боролся с тем же врагом, что убил меня. Я смотрела на то место, где он лежал, и внутри была каша: злость, боль, неверие, память, желание встряхнуть Северуса и заорать «объясни, что ты сделал». Но Северуса не было. Он ушёл. Сбежал. Ушёл туда, куда я не могла за ним пойти. К Тёмному Лорду, к своим крестражам, к этой войне, которая наконец-то стала открытой. Замок выл. Дети плакали. Учителя держались изо всех сил. А я держалась за Гарри. За Рона, за Гермиону, за братьев, за каждое живое плечо, которое было рядом. Понимая, что мир, в котором мы ещё как-то умудрялись пить чай у Северуса в покоях и ругаться на Амбридж, кончился. Война перестала «дышать в упор». Она просто вошла в дом и захлопнула за собой дверь. И где-то там, по другую сторону этой двери, был он. Человек, который убил Дамблдора. Мой друг. Мой… всё это сложное «мой», которое теперь было замазано зелёным вспышкой на башне. Я знала только одно: это не конец нашей истории. Но следующий шаг к нему придётся делать уже по полю боя. Я до сих пор не знаю, в какой момент это произошло. Будто кто то хлопнул меня по щеке, но не телом, а душой. Новость о том, что Дамблдора убили, сначала просто… встала фоном. Меня словно выключило. Я шла, говорила, что то отвечала, ела, спала, но это всё делала не я. Автомат. Пустая оболочка. Я смотрела на мир как сквозь стекло. Гарри ходит по дому, сжимает зубы так, что скулы белеют. Молчит дольше обычного, больше пишет, чем говорит. Рон нервно шутит. Гермиона всё хочет что то объяснить, но у самой руки дрожат. А я… я как будто сижу в глубине головы и иногда просто наблюдаю, как чужие губы произносят слова. И в какой то момент до меня дошло: это не я их произношу. Это Джинни. Та самая девчонка, которую я всё это время считала тенью, эхо, остатком. Она встала за штурвал. Не резко, не с криком. Нет. Так же тихо, как мы с ней делили тело все эти годы. Просто на фоне этого ужаса, этой смерти, этой башни, этой зелёной вспышки она сделала то, на что я сама уже не была способна. Взяла себя в руки. И вот я сижу внутри, понимаю: она говорит с братом, с матерью, она пьёт чай, она ходит по Норе, она отвечает на «как ты», и держит всё это на одних голых волевых. Маленькая, рыжая, упрямая девчонка, которой страшно так же, как мне, но она, чёрт возьми, живёт. Мне в каком то смысле стало стыдно. Мой ребёнок уходит в бега. Гарри, Рон, Гермиона собирают вещи, шепчутся ночами, пишут какие то записки. Я знаю, чем это кончится. По крайней мере, знаю, что это не «поезд до Хогвартса и обратно». Это война. В чистом виде. Он уходит, не потому что «ему нельзя вернуться в школу», а потому что дом больше не дом. Мир трещит, Министерство гниёт прямо на глазах. Оставаться на месте опаснее, чем бежать. Я вижу, как они уходят, и внутри меня рвётся всё. Как мать я хочу вцепиться ему в шею и заорать: «Останься». Как Лили Эванс я понимаю: если удержу его, он ненавидеть меня будет сильнее, чем Волдеморта. Как Джинни… я просто стою и сжимаю кулаки, чтобы не заплакать при нём. А потом остаётся только Нора. Молли суетится, варит, убирает, постоянно кем то занята, потому что если она хотя бы на минуту остановится, её накроет. Я помню её молодой, из Ордена. Мы переживали за одних и тех же людей, пили один и тот же чай на одной и той же кухне. Сейчас она обнимает меня, целует в макушку, и я слышу: — Хогвартс остаётся самым безопасным местом. Пока. Мы отправим тебя туда, Джинни. Так надо, милая. Она говорит «моя девочка», «моя дочь», вот это движение рукой по волосам — и у меня внутри всё ломается сразу в двух местах. Для Джинни это мама. Настоящая. Для меня Молли — старая подруга. Женщина, с которой мы когда то стояли плечом к плечу. Я киваю, потому что так проще. — Да, мама, — говорю её голосом. — Наверное, это правильно. Свадьба Билла и Флёр действительно была хорошей. Тёплой, красивой, живой. Как кусок нормальной жизни, который кто то случайно не успел вырезать из сценария. Но и она была с привкусом. Слишком много напряжения в плечах у взрослых. Слишком много взглядов к двери. Слишком много разговоров шёпотом. Когда новость о падении Министерства пришла, это уже даже не был удар. Это был выстрел контрольный. Помню этот момент как будто кадр. Смех, музыка, кто то кружится в танце, у кого то из ушей лезет шампанское, Фред с Джорджем опять что то взрывают, а потом — патронус Кингсли. Голос, обрывающий всё. Министерство пало. Тёмный Лорд взял власть открыто. Больше никакого «может быть, это слухи». Толпа начинает шуметь. Кто то плачет. Кто то хватается за палочку. Кто то просто садится, потому что ноги перестали держать. Я стою и думаю: «ну всё. Хогвартс теперь будет не просто школой. Это будет фронт». И вот в этом обугленном, вывернутом времени случилось то, что я запомню сильнее, чем половину боёв. Я вышла во двор Норы. Просто подышать. Небо было тусклое, трава притоптана, где то в доме всё ещё кричали, кто то собирал вещи. Я стояла и думала: «может, хватит. Может, мне правда пора просто раствориться. Отдать тело девочке, перестать цепляться». И в этот момент передо мной вспыхнуло серебром. Лань. Моё сердце пропустило удар. Нет, не пропустило, оно остановилось, выпало куда то в землю и там застряло. Серебристое тело, тонкие ноги, грациозная шея. Патронус. Его патронус. Я не успела даже вдохнуть нормально. Меня просто сложило пополам. Ноги подкосились — и я реально, физически, рухнула на колени прямо во дворе. Земля оказалась холодной, влажной. Колени ударились, но я этого вообще не почувствовала. В горле что то хрипнуло. Слёзы пошли сами, без приглашения. Лань стояла в двух шагах, светилась мягким серебряным светом, отбрасывая блики на дом, на кусты, на мои дрожащие руки. Её глаза были пустыми — это всего лишь магия — но я всё равно видела в них его. И потом раздался голос. Не громкий, не торжественный. Хриплый, знакомый, со всеми этими срезанными согласными, с этим усталым нажимом. Голос Северуса. Почти шёпот. — Возвращайся в Хогвартс, — сказал он через свет. — Это сейчас самое безопасное место для тебя. Меня перекосило. Я вцепилась пальцами в землю. Плечи затряслись ещё сильнее. — Не волнуйся о Гарри, — продолжил этот голос. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы его не достали. На слове «Гарри» меня просто прорвало. Я не помню, плакала ли я так в первый раз после собственной смерти. Честно. Не помню. Но в тот момент я рыдала так, как будто с меня сняли кожу. Потому что это был он. Человек, которого мир уже записал в убийцы. Человек, имя которого теперь произносили с тем же отвращением, что и имя Тёмного Лорда, только в другом лагере. Человек, о котором Гарри говорил сквозь зубы, как о предателе, который «убил Дамблдора». И этот человек послал мне свою лань. Не Гарри. Мне. Чтобы сказать две вещи: «иди туда» и «я прикрою твоего сына». Я вцепилась руками в траву так, что ногти ушли в мокрую землю. — Сев… — выдохнула я, уже не различая, вслух или внутри. — Чёртов идиот. Лань смотрела на меня спокойно. Голос затих. Патронус ещё немного постоял, потом свет начал тускнеть. Я подняла руку, почти по привычке, как когда то тянулась к его лицу, и провела пальцами по её шее. Конечно, я не почувствовала шерсть. Только прохладную вибрацию магии. И сказала уже ясно, вслух: — Я верю тебе. Не убийце. Не шпиону. Не профессору. Своему другу. Тому самому мальчишке в старой рубашке, который когда то говорил мне про асфодель и туман над озером. Тому мужчине, который сидел со мной ночами в Запретной секции, держал за плечи и шептал «не исчезай». Тому, кто убил Дамблдора, да, но я знала: если он это сделал, на это была причина. Такая, о которой нам пока не положено знать. Я поверила, что он сдержит слово. Что сделает всё возможное, чтобы мой мальчик остался жив. А потом встала. Отерла слёзы ладонями, размазала грязь по щеке, вдохнула поглубже и сказала самой себе: «Ладно, Эванс. Возвращаемся в Хогвартс. Если уж мы все в этом дерьме по горло, хотя бы будем на одном поле». И впервые за долгое время я почувствовала не только страх, но и что то вроде опоры. Светлую лань в темноте. И человека, который стоит за ней, и который, как и я, упрямо отказывается сдаться. Я, конечно, много чего в жизни видела, но вот этого не ожидала вообще. Директор Хогвартса — Северус Снейп. Если бы кто-то пару лет назад такое ляпнул, я бы его просто отправила лечиться от магического идиотизма. А тут — вот он. На месте Дамблдора. В кресле директора. Вся школа смотрит наверх, и я вместе со всеми. Он вошёл в Большой зал не как новый герой, не как победитель. Как человек, которому на плечи навесили ещё один чужой крест, и он его тащит, потому что… ну а кто, если не он. Сначала я увидела только чёрную мантию, привычный профиль, эту линию рта, сжатую до белизны. Потом мозг догнал: это не просто «профессор зелий» и не «профессор защиты». Это директор. Шум в зале будто на секунду схлопнулся. Все дышат, но никто ничего не говорит. Даже наши, гриффиндорские, которые обычно готовы комментировать всё, от меню до смены погоды, сидят как прибитые. Я ощутила, как внутри что-то сжалось. Не от «ужаса», которого ждали остальные. От смеси: страха, злости, восхищения и паники. Он реально взял это на себя. Он реально согласился сесть в кресло Дамблдора — при том, что весь мир считает его убийцей. Наши взгляды всё равно встретились. Я сидела за гриффиндорским столом, между Невиллом и Даном, прикидываясь обычной Джинни, которая должна сейчас кипеть от ненависти. И да, эта ненависть вокруг меня была. Меня буквально окатывало волной — от детей, от учителей, от призраков. «Вот он. Предатель. Тварь. Убил Дамблдора и ещё смеет занимать его место». А я смотрела… по-другому. На долю секунды он перевёл взгляд вниз, по столам. Не по-учительски, не как обычно, когда ищет очередную жертву. Просто провёл глазами, как будто проверял: «кто жив, кто на месте». Наши глаза встретились — и время на секунду хлопнуло в сторону. Это был не долгий, душещипательный взгляд с драмой. Одна секунда. Полсекунды. Я увидела в его глазах то, что знала лучше всех: усталость до дна. Спокойную, ледяную собранность. И под этим — страх. Не за себя. За замок. За детей. За план. Он еле заметно качнул головой. Настолько мало, что если бы я не знала его тридцать лет, я бы подумала, что мне показалось. Не «нет». Не «не смей». А вот это наше старое: «Тихо. Сиди и не высовывайся. Всё не так просто, как кажется». У меня от этого дёрнулось всё внутри. Очень хотелось вскочить, заорать: «я знаю его, он не такой, он не…» — и тут же вспомнила, как на него сейчас смотрят мои друзья. Невилл сжал вилку так, что она чуть не согнулась. По залу ходили взгляды, полные ненависти. Кто-то шептал: «мерзавец». Кто-то просто смотрел, как на врага. И рядом с ним — они. Эти двое. Новые «преподаватели». Амиикус и Алкта Карроу. Пожиратели. Ублюдки. Улыбаются, как будто их пригласили провести веселый кружок по рукоделию, а не пытать учеников. Когда я увидела, как они усаживаются за преподавательский стол, меня в прямом смысле затошнило. В Хогвартсе. В моём доме. В моей крепости. За тем самым столом, где когда-то сидели Муди, Люпин, МакГонагалл, Флитвик, Хагрид. Они. А рядом — он. Директор. Я молчала. Просто сидела и смотрела. Голоса вокруг превращались в фон. Слова про «новый порядок», «строгий контроль», «безопасность», «проверенные кадры» — всё это летело куда-то мимо. Я видела, как Карроу ухмыляется, как некоторые слизеринцы переглядываются с каким-то странным огоньком в глазах. Как наши девчонки шепчутся: «Если он директор, мы вообще отсюда живыми выйдем?» А я понимала: так и должно быть. Не в смысле «это хорошо». А в смысле: вот так и выглядит война внутри школы. Директор — человек, которого весь «светлый» мир считает предателем. При нём — официальные пожиратели в мантиях преподавателей. Дети — между молотом и наковальней. Замок — под чужим флагом. И где-то между всем этим — мы. Я. Лили в теле Джинни. Северус, который стал лицом режима, чтобы иметь шанс его изнутри развалить. И мой мальчик, который где-то там, в бегах, пытается найти способ убить того, ради кого все эти декорации вообще построены. Я сглотнула, опустила взгляд в тарелку и тихо сказала самой себе: «Ладно. Раз директор — он, значит, игра стала только грязнее. А значит, у нас всё ещё есть человек там, наверху. И пока он качает головой — мы живы». И я просто молча продолжила сидеть и смотреть. Как ученица, которая ненавидит. Как женщина, которая понимает. Меня вызвали к директору. Фраза, от которой у любого нормального ученика колени становятся ватными. — Уизли, к директору, — бросила одна из Карроу после урока. — Немедленно. Голос масляный, довольный, как у кошки, которой только что показали привязанную мышь. Класс притих. Кто-то сочувственно хмыкнул, кто-то отодвинулся, как будто «а вдруг заразно». Я медленно сложила книги, поднялась. Внутри всё было сухо. Без паники. Скорее то самое раздражённое: «Ну давай, Вселенная, удиви меня ещё раз». У двери, как и положено по новому порядку, стояли они — Карроу. И он. Северус. — Я сам, — сказал он тихо, даже не глядя на них. — Но нам прика… — начал было Амэкус. Взгляд Северуса оборвал фразу на полслове. Не крик. Не «я директор, заткнись». Просто холодный, чёрный, настолько плотный взгляд, что даже у меня по спине прошёл холодок — а я привыкла. — Я сказал, — отчеканил он, — я сам. Между ними пробежало то самое, взрослое, нечитаемое напряжение. Карроу дёрнул щекой, попытался было ухмыльнуться — и стушевался. Снизошёл до презрительного фырканья, развернулся и поплёлся в сторону подземелий. Алекто тоже что-то прошипела себе под нос, но отступила. Я в этот момент очень ясно поняла: его здесь не просто «терпят». Его слушаются. Потому что так приказал Тёмный Лорд. И это — единственная причина, по которой эти твари ещё не превратили школу в полноценный лагерь. — За мной, мисс Уизли, — сухо бросил он. Мы пошли по коридору. Он шёл рядом, полшага впереди, как-то чуть боком — так, что между мной и остальными всегда был он. Пара студентов из Рейвенкло попыталась было пройти слишком близко — он просто отвёл полой мантии, и они сами отпрянули. Даже без слов было ясно: эту сегодня не трогает никто. Поднялись по лестнице, прошли мимо горгульи, которой теперь приходилось говорить другой пароль. Новый порядок даже сюда влез. Его кабинет директора был… другой. Вроде всё знакомое: портреты прошлых директоров, стеллажи, предметы, которые Дамблдор тащил из всех концов мира. Но воздух. Воздух был другой. Более тяжёлый, более сухой. Как будто радость и сладости отсюда выпарились. — Садись, — бросил он, когда за нами закрылась дверь. Я опустилась в кресло напротив стола. Он прошёл к окну, на секунду уцепился пальцами за подоконник, словно собирался с силами, потом повернулся ко мне. — Ты понимаешь, — начал он без прелюдий, — зачем я сейчас устроил этот маленький спектакль в коридоре? — Чтобы Карроу не оторвали мне голову? — хмыкнула я. Голос всё равно вышел напряжённым. — Чтобы Карроу даже не подумали, — холодно поправил он. — Что могут подойти к тебе ближе, чем на длину палочки. Он пересёк кабинет, сел за стол, сцепил пальцы. — Пока я здесь, — продолжил, — они не тронут ни тебя, ни детей, которых я смогу прикрыть. Криво усмехнулся. — Как бы мне ни хотелось иногда задушить половину из вас за собственную тупость. Я вскинула бровь. — Собственной… чьей тупости? — уточнила. — Детской, — зло. — Вашей. Героической. Гриффиндорской. Пошевелил плечом, словно пытаясь стряхнуть раздражение. — Если я дам этим двоим полную свободу… они будут ломать вас через колено. Но пока я здесь — это мой замок. И мои дети. Он посмотрел на меня. Усталый, злой, знакомый до дрожи. — Так я защищаю детей от… себя, — выдохнул он неожиданно. — От той части себя, которая когда-то стояла среди них. В маске. Я замолчала. Поняла, что сейчас лучше не шутить. Вблизи стало отчётливо видно, насколько он ослаб. Лицо ещё бледнее, чем обычно. Кожа под глазами тонкая, как папиросная бумага. Морщины на лбу глубже. Плечи жёстко вытянуты, но это не гордость, это привычка не позволять себе согнуться. Я тихо сказала: — Ты плохо выглядишь. — Прекрасно, — отмахнулся он. — Для человека, которого хотят видеть мёртвым обе стороны. Я хмыкнула, но тут же посерьёзнела. — Сев… — начала, но он поднял руку. Как будто решился на что-то давно отложенное. — Ты имеешь право знать, — произнёс он. Голос стал ниже, глуше. — По крайней мере — это. Он на секунду взглянул в сторону портрета Дамблдора. Тот делал вид, что спит. Очень театрально. — Он сам попросил, Лили, — сказал Северус. Мир внутри меня как будто заскрипел. — Что? — выдохнула. — Дамблдор, — чётко. — Просил меня убить его. Лицо дёрнулось. — Задолго до башни. До всего этого цирка. Я смотрела на него и не могла понять, то ли мне смеяться, то ли орать. — Зачем? — голос сорвался. — Зачем он вообще… — Потому что был уже мёртв, — перебил он. — Проклятие на руке убивало его. Медленно, но неотвратимо. Стиснул зубы. — Он не хотел, чтобы Лорд убил его. Не хотел, чтобы Драко Малфой стал убийцей. Не хотел, чтобы мы потеряли шанс. Он заговорил быстрее, словно боялся, что, если остановится, уже не продолжит. — Мы с ним заключили договор. Клятву. Я добью его, когда придёт время. Так, чтобы это выглядело… — уголок рта дёрнулся, — достаточно убедительно. При этом мальчик останется чист. Лорд останется довольным. У нас будет ещё пару ходов в запасе. Я чувствовала, как у меня в груди всё сжимается. Он опустил глаза на стол, пальцы нервно скользнули по деревянной поверхности. — Я убил его, — тихо. — Но не предал. Не тогда. Комната на мгновение стала слишком маленькой. Я сглотнула. В голове вспыхнула картина: башня, зелёный свет, падающее тело, Гарри с ненавистью в голосе. И вот теперь — это. Всё равно больно. Но боль хотя бы складывается в форму. Не просто «предатель», а человек, которого использовали как последнюю линию обороны. — А дети? — выдавила я. — Сейчас. Он поднял голову. — Сейчас — они под моей защитой, ровно настолько, насколько я могу её обеспечить, — конкретно. — Я делаю всё, чтобы их не отдавали в руки Карроу без крайней необходимости. Пальцы снова сжались. — Я тяну время, где могу. Я срываю самые жёсткие приказы. Я спускаю на тормозах то, что можно спустить. Я… Он вдруг оборвал себя. Вдохнул. Выдохнул. — Каждый день я балансирую между «слишком жесткий» для вас и «слишком мягкий» для них, — глухо сказал он. — И если я ошибусь в любом направлении, кто-то из вас умрёт. Тишина повисла тяжёлая. Мне шестнадцать. Официально. Фактически — тридцать с хвостом и ещё одна смерть в анамнезе. Я смотрела на него — на этого человека, которого весь замок ненавидит — и понимала: если он сорвётся, здесь всё превратится в филиал Азкабана. Молча встала, подошла ближе, оперлась руками о край стола. — Ты справляешься, — сказала тихо. — Я вижу. Он хотел что-то ответить, но замолчал. Какое-то время просто смотрел на меня. Долго. Слишком внимательно. Мне стало даже немного не по себе. Я уже привыкла к этому взгляду — тяжёлому, прожигающему насквозь — но сейчас в нём было что-то ещё. Он медленно выдохнул, словно сдаваясь, и проговорил: — Знаешь, что самое… — он подбирал слово, — извращённое во всём этом? Я подняла бровь, молча. — Даже сейчас, — сказал он, не отводя взгляд, — когда ты сидишь передо мной в теле Джиневры Уизли… я всё равно вижу до боли близко ту самую Лили, с которой рос. Сказал — и будто сам от себя офигел. Глаза у него потемнели, в голосе появилась горечь. — Те же глаза, — продолжил он хрипло. — Та же манера сжимать губы, когда собираешься спорить. Плечи качнулись. — Тот же идиотский, ненормальный, неубиваемый принцип — лезть туда, где опасно, и считать, что ты всё разрулишь. Я улыбнулась криво, потому что иначе — никак. — Прости, — сказала. — Я другая не научилась быть. Он покачал головой, усмехнулся безрадостно. — Я это и имел в виду, — тихо. Я почувствовала, как в горле поднимается знакомый ком. — Слушай, директор, — намеренно официально произнесла я, чтобы сбить градус. — Если ты будешь так драматично смотреть на меня каждый раз, мне придётся начать падать в обморок, чтобы соответствовать. Он фыркнул. Уже почти по-настоящему. — Даже не думай, — отрезал. — У меня и так слишком много работы с теми, кто падает. Мы обменялись этим странным, хрупким подобием улыбки. Между нами по-прежнему — пропасть: война, чужое тело, кабинет директора, маски, клятвы. Но под всем этим всё ещё была та самая нитка: мальчик со Спиннерс-Энд и девчонка с Эванс-драйв. — Итак, — вернулся он к более привычному тону, — отныне, если тебя кто-то трогает из Карроу — ты идёшь ко мне. Немедленно. Без геройства. Прищурился. — И никаких подпольных отрядов, если хочешь драться — делай это с головой. — Я уже взрослая, мне шестнадцать, — буркнула я. — В тридцать ты была не менее идиоткой, — спокойно заметил он. — Возраст не лечит. Я фыркнула. — Справедливо, — признала. Он чуть кивнул в сторону двери: — Ступай, мисс Уизли. И постарайся хотя бы до ужина не вляпаться в очередную революцию. — Никаких обещаний, профессор, — парировала я, развернулась и направилась к выходу. На пороге всё-таки обернулась. Он сидел за столом, пальцы вновь сцеплены, взгляд устремлён куда-то мимо меня. Усталый директор чужого замка, который держит его для тех, кто внизу, даже если они его ненавидят. «Я вижу Лили», — прозвучало в голове. «Я вижу тебя», — ответила я мысленно и тихо прикрыла за собой дверь. Странно, как быстро даже самое сюрреалистичное становится бытом. Северус мог шипеть, мог срываться, мог смотреть так, будто я только что вылезла из кошмара, который ему приснился, и решила остаться. Но дни шли. Учеба продолжалась. Канон, как говорится, тащился по рельсам. Уроки, задания, драки в коридорах, сплетни, Рита, бесконечный быт Хогвартса. Я училась. По привычке. По инерции. По той же тупой силе, по которой когда-то решала, что в Ордене надо не плакать, а делать. Иногда ловила себя на том, что решаю задачи соседки в голове, пока она пишет, или мысленно переписываю учебник по зельям, чтобы он наконец перестал быть таким идиотским. Но в целом — я вписалась. Джинни жила свою школьную жизнь. Лили внутри неё — свою войну. А потом начались свёртки. Сначала я решила, что это очередной сюрприз близнецов. Или чей-то идиотский розыгрыш. Утро. Общая спальня. Девочки копошатся, что-то ищут, болтают. Я опускаю ноги с кровати и вижу у самой тумбочки небольшой аккуратный свёрток. Бумага плотная, тёмная, перевязана простой бечёвкой. Никто не реагирует. Бонни рыщет по тумбочке напротив, Лаванда ковыряется в косметике, одна из девчонок стягивает с кровати одеяло. А свёрток лежит в открытую. Если ты видишь странный предмет в комнате, ты хотя бы спросишь «чьё?». Тут — тишина. Как будто его для них нет. Я тянусь, трогаю пальцами. Бумага слегка тёплая, по краю как будто пробегает магический ток. Внутри всё ёкает. Я очень аккуратно подцепляю узелок. Бечёвка послушно расплетается. Стоит мне только дотронуться — и на секунду поверх бумаги вспыхивает тонкий контур чар. Защитные, адресные. На меня. Конечно. В свёртке — тонкий том в тёмной обложке. Без названия. Первые строки — о закреплении души, привязках, разделении сущностей. Ритуалы. Теория. Очень аккуратная, сухая, без драматичных прибауток. Автор явно понимал, что пишет не для идиотов. Сердце медленно делает оборот. Я закрываю книгу, прижимаю к груди, как что-то хрупкое, и понимаю, что впервые за долгое время у меня не просто страх и злость, а ещё кое-что. Тихая, упрямая надежда. Совсем маленькая, вредная, как сорняк. Но живая. Свёртки появляются снова. Не каждый день. Иногда — через неделю. Иногда — два раза за три дня. Всегда по утрам. Всегда возле моей кровати. Всегда — невидимые для остальных, если я сама не возьму. Я проверила. Оставила один свёрток лежать. Девочки ходили по комнате, наталкивались взглядом, спотыкались, собирались в Хогсмид, обсуждали одежду и мальчиков. Свёрток — посреди прохода. Ноль реакции. Стоило мне потянуться — чары едва шевельнулись, как кожа. Видят только меня. Открывается только мне. Я не спрашиваю, кто это делает. Ответ итак очевиден. Книги становятся тяжелее, старше, опаснее. Тут уже не просто теория, а жёсткая практика. Обряд разделения души и оболочки. Закрепления сущности в старой точке. Восстановление тела по остаточной матрице. Отказ от привязки к сосуду. Это не сказки. Это то, что делали те, кто в своё время пытался обмануть смерть. Не как Том — не через грязные якоря. А как те, кто знали, что смерть — это переход, а не выключатель. Сложно, дорого, далеко не всегда успешно. Но шанс есть. Однажды вместо книги возле моей кровати стоит сундук. Небольшой. Тёмное дерево, металл по краям. Выглядит так, будто его вытащили из подвала Хогвартса, сдули пыль и притащили сюда ночью. Я окаменела. Сундук посреди спальни. Девочки ходят вокруг, собираются на завтрак, спорят о нарядах, об Оливере Вуде и о ком угодно. Никто его не видит. Я осторожно спускаюсь вниз, сажусь на край кровати. Замка нет. На крышке — небольшой вырезанный символ, очень старый, очень знакомый. Я когда-то сама писала его на полях черновиков, пока мы с ним обсуждали теорию пространственных привязок. Я кладу ладонь на крышку. Чары отзываются сразу. Тепло, как при касании к живому. Что-то внутри щёлкает, как замок, который скучал по одной конкретной руке. Сундук открывается тихо. Без скрипа, без театра. Внутри — книги. Ряды книг. Некоторые — обшарпанные, с выцветшими корешками, некоторые — почти новые, но с его пометками на полях. Все об одном: ритуалы. Потоки. Душа. Тело. Граница между. И ещё одна вещь. Блокнот. Самый обычный, на первый взгляд. Толстый, с плотной бумагой. Чёрный переплёт. Без названия. Но стоит мне взять его в руки — и пальцы начинают дрожать. Почерк узнаю сразу. У него он всегда был специфический: резкий, узкий, как будто он экономит место и чернила, но при этом каждую букву вычерчивает до конца. Даже когда писал быстро. Я открываю середину. Страницы исписаны до краёв. Формулы. Схемы. Сноски. Много зачёркнутого, много «нет», «не работает», «опасно». Между строчек — примечания, очень немногие слова, в которых не теория, а он сам. «Слишком риск. Если она не удержит поток — разрушение обоих сосудов». «Нужна точка привязки — её тело. Место — могила. Годрикова впадина». «После окончания учебного года выехать туда. Нужен я и она, при желании — ещё один маг для подстраховки». «Душу Дженевры оставить в этом теле, отделив от слоёв Лили. Минимизировать ущерб. Она не виновата». Глаза начинают жечь. Я очень осторожно переворачиваю следующую страницу. «Если Д. узнает раньше — будет против. Его «большее благо» не включает её права на собственное тело». «Если Л. погибнет во второй раз — это моя вина окончательно. Но оставить всё как есть я не могу». Я сжимаю бумагу пальцами так, что она чуть шуршит. «Л.» Одной буквы достаточно. Я знаю, что это про меня. И знаю, что он знает, что я пойму. Я сижу над этим сундуком, и во мне одновременно происходит несколько вещей. Страх. Потому что ритуалы такого уровня — это не игрушки. Это даже не Орден. Это «или да, или гроб, без промежуточных вариантов». Я облегчённо злюсь. Потому что он всё решил по-своему, втихую. Как всегда. Вместо того чтобы сказать сразу. И… тёплое, обжигающее. Он не просто верит, что я — это я. Он строит план. Чёткий, болезненный, реальный. Ради того, чтобы вытащить меня из чужого тела и вернуть мне моё. Ради того, чтобы Джинни не жить всю жизнь с чужой женщиной внутри. Ради того, чтобы хоть что-то в этом мире снова встало на свои места. Ради меня. Не ради Дамблдора. Не ради «войны».Н ради «миссии». Ради Лили Эванс. Конкретной, живой, матерящейся, уставшей, застрявшей в теле подростка. Мы начинаем учиться по новой. Днём — уроки. Ночью — я ухожу к сундуку. Сначала читаю сама. Вникаю. Делаю пометки. Сверяю свои старые знания с тем, что он раскопал за годы. Вижу, как он по-своему гений. Как выстраивает цепочки, которые другим даже не приходят в голову. Иногда — мы встречаемся. Не в романтическом смысле. Это вообще последнее слово, которым можно описать наши посиделки. Кабинет. Стол. Фолианты, раскрытые сразу на пятнадцати местах. Я сижу справа, он слева. Между нами — чернильница, три перьев, кружка уже остывшего чая. — Если мы тянем поток из твоего нынешнего тела, — говорит он, не глядя на меня, — есть риск, что часть сущности Джиневры будет повреждена. — Нам нельзя её калечить, — отвечаю. — Она… живёт здесь. И не просила всего этого цирка. Он кивает, коротко. — Я знаю. Мы ругаемся. Долго, яростно. О терминах. Об этике. О пределах допустимого. О том, стоит ли вообще лезть в структуру души. О том, чьё «право» быть. Моё. Джинни. Гарри. Его. Иногда мне кажется, что мы снова сидим на берегу реки и спорим о том, куда нам, нахрен, поступать. Только теперь ставки сильно выше. Несмотря на дерьмо вокруг — Пожиратели, Рита, Лорд с его играми — весь упор нашей тайной жизни постепенно смещается сюда. Не в пафосное «спасти мир». А в очень конкретное «выжить так, чтобы не предать себя и ещё пару человек». Мы учимся выживать. По-взрослому. Без иллюзий. И где-то между формулами и зарисовками кругов, между циничными ремарками и злыми шутками, я начинаю замечать ещё одну вещь, от которой мне неловко — и чуть смешно — самой перед собой. Я дрожу им. Не в том детском смысле, как раньше. Не как «мой друг из детства». Не как человек, который «единственный меня понимает». Всё это тоже, конечно. Но к этому добавилось что-то, чего я не ожидала увидеть в своих сорок с хвостиком, пусть и запертых в тринадцать. Я ловлю, как он двигается. Как закатывает рукава, когда ему жарко. Кожа у запястья бледная, тонкая. Жилы проступают. Как наклоняется над столом, и прядь волос падает вперёд, задевая щёку. Как хмурится, читая особенно сложный фрагмент, и в этот момент выглядит до боли молодым — тем самым двадцатилетним, которого я знала до войны. Я чувствую, как внутри что-то сжимается, когда он рефлекторно ставит руку между мной и краем стола, чтобы я не ударилась. Как будто это нормально. Как будто он всю жизнь так делал. Я поймала себя на этом в одну из ночей. Он сидел, чуть откинувшись на спинку стула. Свет от свечи падал сбоку, рисуя тени на лице. Под глазами — привычные тёмные круги. На переносице — складка. В пальцах — перо, которое он вертел, забыв, что держит. Я что-то объясняла про баланс между мирами, про то, как душа держится за тело. И в какой-то момент заметила, что не слышу собственных слов. Смотрю на линию его горла, на нервный подрагивающий мускул на шее, на то, как под мантией движется грудь, когда он дышит чуть глубже обычного. И меня накрыло. Не трепетно. Не по-юношески. А тяжело, взрослой волной. Я уже никогда не смогу относиться к нему «просто как к другу». Да, я помню, как он меня предал словом. Как я ушла. Как выбрала другого. Как умерла. Но сейчас, сидя с ним в его кабинете, над сундуком, набитым нашей общей магией, над блокнотом, где он расписал способы вытащить меня из чужой кожи, я чувствую к нему то, что честно было бы назвать прямо. Я хочу его. Как мужчину. С его злостью, с его усталостью, с его уродливыми решениями, с его болью, с его чертовой преданностью, которую он прячет за яд. Хочу, даже если нам никто и никогда не даст на это право. И эта мысль одновременно согревает и пугает. Потому что если мне удастся вернуться в своё тело — я всё равно буду не той девчонкой с кухней и «охуенной романтикой». Я уже другая. И он тоже. Но пока у нас есть сундук, ночные фолианты, блокнот с его почерком и дерьмовый мир, который пытается нас обоих в очередной раз перемолоть, я могу позволить себе одну роскошь. Смотреть на него так, как смотрит женщина, которая наконец-то признаётся себе: я его люблю не только как часть своей истории. Я люблю его тем самым тяжёлым, взрослым чувством, которое не отменяет ни боли, ни ошибок. И, возможно, именно это и даёт нам обоим силы копаться в этих ритуалах, искать выход и верить, что где-то в конце этого кошмара будет не только «выжил Гарри», но и мы сами — живые с правом на счатье.