Большая тайна Лили

Потом всё завертелось как-то само собой. После того вечера жизнь вроде бы пошла по расписанию: уроки, домашка, Турнир, шёпот в коридорах, очередные гениальные решения взрослых, на которых страдать должны дети. Но под этим поверхностным слоем появился ещё один — наш с Северусом. Мы общались редко. До смешного редко. Он не звал меня к себе каждый день, не подмигивал за обедом, не подсовывал записки. Он был Снейпом. Холодным, злым, придирчивым ублюдком на уроках. Но. Где-то на третьей неделе после отбора мою фамилию начали подозрительно часто выписывать «на отработку» к профессору Снейпу. Сначала я даже не поняла. — За что? — выпалила на автомате, когда он вручил мне пергамент. Я действительно в тот день ничего не успела накосячить. По крайней мере, явно. — За то, что вы существуете, мисс Уизли, — лениво бросил он. — Сегодня в девять. Не опаздывать. Я покрутила пергамент в руках, подумала, что мир окончательно сошёл с ума, и пришла. В ожидании котлов, слизняков, чистки хранилища ингредиентов и прочих прекрасных прелестей жизни я зашла в его кабинет… и застыла. Никаких котлов. Никаких коробок. Никакого «мыть полы без магии». На столе — чайник. Две чашки. Маленькая тарелка с какими-то сухими печеньями, явно не школьного происхождения. Он сидит в кресле, без мантии, только в чёрной рубашке, смотрит на меня так, будто это всё абсолютно нормально. — Закрывай дверь, — только и говорит. И мы… сидим. Пьём чай. Иногда молча. Иногда разговаривая о какой-то полной ерунде: о Турнире, о том, как идиотски ведут себя журналисты, о том, как уродливо сели защитные чары на Дурмстрангском корабле. Иногда он спрашивает про Гарри — осторожно, как доктор, который боится ткнуть в больное место. Иногда просто смотрит, изучает. Я довольно быстро поняла: это не отработки. Это мы оба пытаемся понять, что, чёрт возьми, с нами делать. Он — как вести себя с женщиной, которую любил всю жизнь, но которая живёт в теле его ученицы. Я — как не сломать ему голову ещё сильнее и не сойти с ума окончательно сама. И с каждой такой «отработкой» я всё чаще ловила себя на мысли: он снова похож на того Севера, которого я знала. Не на героя войн. Не на шпиона Дамблдора. Не на страшного профессора с отвратительным характером. А на того самого пацана, который хмурился над кружкой чая на моей кухне, спорил со мной о зельях и считал, что все люди вокруг — идиоты, но меня готов был к этой категории не относить. Он ворчит. Сарказм никуда не делся. Может подколоть меня за любой лишний вздох. Но где-то между «мисс Уизли» и «вы опять перепутали ингредиенты» проскальзывают такие интонации, от которых хочется одновременно смеяться и плакать. Я однажды поймала себя на том, что сижу у него в покоях, держу чашку обеими руками, слушаю, как он вяло кроет Риту Скитер, и мысленно думаю: «Вот так бы мы и жили. Если бы мир не был таким долбоёбским.» Самое странное началось чуть позже. Хогвартс — организм живой, сплетни в нём размножаются быстрее троллей. Сначала я услышала от каких-то третьекурсниц у лестницы: — Я тебе говорю, он улыбнулся. Реально. Я перепутала банку с корнями и порошком, думала, сейчас он сожрёт меня живьём, а он… хмыкнул. Уголком рта. Это была улыбка! Вторая фыркнула: — Тебе, может, дурно было от паров зелья? Я тогда просто прошла мимо. Никак не отреагировала, но внутри что-то хмыкнуло: «ну да, бывает с ним». Потом к вечеру уже весь Гриффиндор гудел: — Ты слышал? Снейп, говорят, умеет УЛЫБАТЬСЯ. — Врёшь. У него мышцы для этого не предусмотрены. — Клянусь, Падма видела, как он на кого-то смотрел не как на говно. Я сидела в кресле у камина, делала вид, что читаю, и краем глаза наблюдала за Роном. Тот при каждом упоминании Снейпа дёргался, как от электрошока. — Да не может он, — бурчал он. — Этот человек создан из кислоты и пыли. У него, если улыбка появится, лицо треснет. А когда Парвати со смешком добавила: — А ты бы что сделал, если бы он на тебя улыбнулся? Рон передёрнулся всем корпусом: — Сменил бы школу, блин. Я давилась смехом. Для моих братьев, друзей, вообще для большинства учеников, Снейп был кем-то вроде официального пугала Хогвартса. Условный монстр из подземелий. Человек-катастрофа, который может испортить день, жизнь и, как минимум, успеваемость. Для них «Снейп улыбается» звучало как «Волд… тот-кого-нельзя-называть раздаёт конфеты в коридоре». И только я, сидя в кресле, делая вид, что дочитываю ту же страницу четвертый раз, знала, что где-то внизу, в подземельях, реально существует человек, который может налить мне чуть сладкого чая, скривиться от чьей-то глупости и, думав, что я не вижу, почти-незаметно усмехнуться, когда я бросаю: — Ну jхуенно, Северус. Вся романтика в унитаз. И каждый раз, когда по коридорам ползла очередная байка о «весёлом Снейпе», внутри меня где-то глубоко поднималось странное, тёплое чувство: пусть думают, что им показалось. Главное, что он всё ещё живой. И чуть-чуть снова мой. К моему удивлению, Гарри оказался куда живучее и удачливее, чем я была готова признать. Первое испытание с драконами я прожила хуже, чем он. Пока он там носился над ареной, уворачиваясь от огня, у меня внутри всё сжималось до одного крика: «Сын, спустись немедленно». Я стояла на трибуне, стискивала перила так, что ногти впивались в дерево, и думала, что, если он сейчас рухнет, я вторую смерть уже не переживу. Когда всё закончилось, и он, обугленный, но живой, вышел с яйцом под мышкой, весь мир орал, свистел, хлопал. Я сидела, как выжатая, и ненавидела всех сразу. Дамблдора. Турнир. Драконов. Свою собственную слабость. А потом появилась Рита Скиттер. И вот тут меня выписало окончательно. Её мерзкая статья с фотографиями Гарри и Гермионы стала последней каплей. Она так сладко, так гадко выворачивала все их движения, каждую улыбку, каждый взгляд, будто Гарри обязан быть шоу-призом, а Гермиона — бесплатным приложением к драме. Мы с Северусом обсуждали её, наверное, раз пять. Точнее, я обсуждала, а он чертыхался фоном. — Эта женщина… — начинала я. — …проклятый жук, — мрачно доканчивал он. — Ты видел, как она подбирает цитаты? — я размахивала руками. — Она из любой фразы сделает «любовный треугольник века»! — Не мне тебе рассказывать, — хмурился он, наливая чай. — Я весь год читаю её намёки на «неуравновешенного профессора зелий с сомнительным прошлым». Я уже подумываю, не сделать ли ей одолжение и не оправдать ожидания. И всё это время, пока я разъярённо поливала Риту всем, что знала из магловской и магической брани, он был рядом не просто как «негодующий взрослый». Он меня поддерживал. Очень тихо, очень по-своему, но поддерживал. А ещё он знал кое-что, что я сначала не уловила. — Ты уверена, что она всегда появляется рядом… слишком вовремя? — спросил он как-то между делом, отхлёбывая чай. Я нахмурилась. — В смысле? — В прямом, — он покосился на газету, где её фото самодовольно хищно улыбалось. — Порой она оказывается там, куда её явно никто не приглашал. Пауза. — И я бы на месте… некоторых… проверил, не оставляет ли она где-нибудь маленьких следов. В буквальном смысле. Он произнёс это так сухо и обтекаемо, что я сначала только фыркнула, а потом, уже в башне, вдруг поняла, что он мне подкинул. Маленькие следы. Буквально. Жук. Я только порадовалась, что у меня в распоряжении такая ведьма как Гермиона. — Гермиона, милая, — сказала я ей невозмутимым голосом, когда мы остались одни, — а ты не замечала, что вокруг тебя и Гарри подозрительно часто летают насекомые, когда рядом оказывается Скиттер? Её глаза вспыхнули так, как загораются у хорошего учёного в момент истины. Дальше мне почти не пришлось вмешиваться. Через какое-то время в нашем мире стало на одну стеклянную банку и одного пойманного жука больше. Гермиона справилась очаровательно. Так, как умеет только она. Я никогда не видела, чтобы кто-то так изящно мстил пером и логикой за чужие грязные статьи. В один из вечеров, когда мы снова сидели с Северусом в его покоях, с чаем и горящей лампой, он чертыхнулся особенно грязно. — Каким-то непонятным образом, — мрачно сказал он, — мы снова смогли оттащить Поттера от очередной ямы. Он залпом допил чай, поморщился. — Сначала драконы, теперь эта журналистская падаль. Если так пойдёт дальше, к концу года я окончательно поседею. Я смотрела на него через край кружки. Он выглядел раздражённым, уставшим… и облегчённым. Сочетание странное, но узнаваемое. Я подняла бровь. Он поймал мой взгляд, осёкся. В голосе что-то дрогнуло. — Прости, Лили, — тихо добавил он. — Я… до сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что ты жива. Я отвернулась к камину. Огонь в нём потрескивал, вырезал на стенах тени. Мне почему-то стало очень холодно и очень тепло одновременно. Жива. В теле ребёнка, наполовину в чужой жизни, с чужим именем, но да. Жива. Я долго молчала, разглядывая языки пламени. Потом всё-таки повернулась к нему. — Ты уверен, — спросила я, — что никто ничего не подозревает? Пальцами постучала по подлокотнику. — Особенно Дамблдор. Что вот я… так часто к тебе хожу. Он фыркнул. — Если кто и умеет ничего не замечать, пока ему это выгодно, так это Дамблдор, — усмехнулся он. — Но даже он не настолько подозрителен, чтобы видеть заговор в ваших… отработках. — Отработках, да, — скептически повторила я. — Конечно. Весь замок шепчется, что Снейп стал «подозрительно человеком». Ещё немного, и тебя заподозрят в человечности. Он скривился, но глаза чуть смягчились. — Единственная заноза во всём этом, — заметил он уже более сухо, — это то, что мои подземелья постоянно забиты идиотами, у которых реальная отработка. Поднял палец, перечисляя: — Лонгботтом, который способен взорвать даже пустой котёл. Пара третьекурсников, решивших устроить дуэль в коридоре. Ежедневный парад нарушителей дисциплины. Он поморщился. — Так что, если кому и придёт в голову, что ты слишком часто появляешься внизу, то максимум подумают, что ты очередная заноза, которая плохо варит зелья. — Лонгботтон тебе явно благодарен, — хмыкнула я. — Он прикрывает нам статистику. При имени Лонгботтона в его лице непроизвольно что-то дёрнулось, но на этот раз не так резко, как раньше. Слишком много всего между нами и этой фамилией. Слишком много боли, слишком много вины, слишком много общих призраков. — Вообще, — добавил он, слегка мрачнея, — если в этом замке и есть настоящие занозы, помимо Дамблдора, так это Поттер и Лонгботтон. Пауза. — И все их друзья. — И их мёртвая мать в теле рыжей Уизли, — спокойно докинула я. Он сквозь зубы выдохнул смешок. На секунду в нём мелькнул тот самый, старый Северус, который умел смеяться над ужасом. — Не забывай, — сказал он, глядя в чашку, — если уж кто и делает мне из жизни цирк, так это ты. Я откинулась на спинку, посмотрела на него, на этот странный наш чай, на огонь в камине и подумала: «Ну да. Цирк так цирк. Главное, чтобы в финале Гарри остался живым зрителем, а не главным номером». Чем дольше я думала о святочном бале, тем больше приходила к идиотскому выводу: моим лучшим кавалером на этот вечер оказался… Лонгботтон. Но до этого ещё надо было дожить. История с танцами до сих пор вызывает у меня нервный смешок. Когда я в первый раз услышала от девчонок, что Северус Снейп якобы «проводил репетиции» с какими-то старшими учениками, учил их держать партнёра и не наступать на ноги, я чуть чаем не подавилась. — Кто? — переспросила тогда, утирая слёзы. — Он? Танцы? Гермиона, разумеется, сообщила, что это был, вероятно, слух и что профессор МакГонагалл сама проводила репетиции. Но в моей голове картинка уже нарисовалась: Северус, чёрная мантия, хмурый, злой, тащит какого-нибудь шестикурсника по залу, шипя: «НЕТ, Поттер, если ты ещё раз наступишь ей на ногу, я лично сварю на тебе мазь для синяков». Я угорала до боли в животе. Он, когда я об этом ляпнула, только зло прищурился: — Если этот слух ещё раз дойдёт до моих ушей из твоего рта, я устрою тебе индивидуальный курс танцев, Лили. Прямо на полу зельеварки. Без музыки. — Запишусь, — всхлипнула я. — Лишь бы посмотреть. С балом была отдельная проблема: выбор кавалера. Я всё ещё была Лили внутри, но снаружи — Джинни Уизли, нормальная рыжая девочка, у которой вокруг целый зоопарк вариантов. Но в голове всё равно крутились только двое: мой собственный сын (что заведомо вычеркивается, спасибо) и человек, который в принципе не танцует, а если и танцует, то внутри себя. В какой-то момент, ближе к вечеру, я всё-таки сорвалась и спросила: — Сев, а с кем… мне вообще туда идти? Он сидел с кружкой, просматривал какой-то отчёт, даже не поднял головы сначала. — Я не советчик по школьной романтике, — буркнул. — Спроси Грейнджер. Она, кажется, ведёт статистику таких вещей. Я закатила глаза. — Ты мой единственный романтик в этом замке, хочешь ты того или нет, — ответила. — Мне нужно не «с кем модно», а с кем… безопасно. Чтобы Гарри не слетел с катушек, братья не сожгли замок, а я не захотела кого-нибудь убить к середине вечера. Он всё-таки оторвался от бумаги. Посмотрел на меня долго. С тем самым выражением, мол, «ты вообще слышишь, что говоришь?». Потом неожиданно сказал: — Лонгботтон. Я моргнула. — Что? — Пойдёшь с Лонгботтоном, — повторил он, уже увереннее. — Он ни до тебя не домотается, ни Гарри не выбесит, ни братьям повода не даст. Плечами дёрнул. — Мальчик… в сущности, неплохой. Мог бы перестать взрывать всё, к чему прикасается, но… в остальном — не худший вариант. Я на секунду впала в ступор. Потом начала смеяться. — Ты серьёзно? — выдохнула. — Северус Снейп советует мне взять своим кавалером Невилла Лонгботтона? Это какой-то новый вид самоубийства или ты правда считаешь, что это хорошая идея? Он закатил глаза уже он. — В отличие от многих юных идиотов в этом замке, Лонгботтон хотя бы умеет быть вежливым, — отрезал. — И не склонен использовать чужих сестёр, чтобы отравлять всем жизнь. Махнул рукой. — Иди уже. Пока я не передумал и не отправил тебя вообще с Филчем. И ведь я неосознанно согласилась. Невилл краснел, заикался, чуть не разлил на себя тыквенный сок, когда я его спросила, но в итоге собрался и произнёс что-то вроде: — Эм… ну… если ты… не против… эм… я был бы… ну… да. Мои братья были в шоке. Фред с Джорджем устроили спектакль: — Наш малыш Невилл! — драматически хватался за сердце Фред. — Ведёт нашу любимую единственную младшую сестру на бал! Джордж, ты это слышишь? — Я плачу, Фред, — поддакивал Джордж. — Я до сих пор думал, что её сюда волокут исключительно будущие убийцы и идиоты. Рон просто рычал. — Почему Лонгботтон?! — шепелявил он, заправляя свою… ну… «мантию» — язык поворачивается назвать это платьем. — Это же Лонгботтон! Но, честно, в тот вечер его «платье» затмило вообще всё. Я до сих пор, если хочу поднять себе настроение, вспоминаю Рона в этих несчастных, старых, с кружевными манжетами и бантиком на шее, мантиях. Это было что-то между занавеской и семейной реликвией без права восстановления. Бантик. Эти кружавчики. Он стоял, красный как помидор, дёргал ворот: — МАМ, Я НЕ ПОЙДУ В ЭТОМ! А внутри я просто умирала от умиления и смеха. — Ты очаровашка, — сказала я ему по пути на бал. — Чистый британский ужас восемнадцатого века. — Пошла ты, — буркнул он, но уголки губ всё равно дёрнулись. Сам бал прошёл… удивительно терпимо. Невилл оказался правда душкой. Он не пытался лезть ко мне в личное пространство, не придумывал дурацких комплиментов, просто честно старался не наступать мне на ноги и пару раз очень галантно подал руку, когда я выходила из-за стола. Иногда я ловила на себе взгляд Северуса из-за стола преподавателей. Он сидел там, мрачный, как грозовая туча, но всякий раз, когда я случайно встречалась с ним глазами, чуть отворачивался. Наверное, потому что в голове прокручивал: «Лонгботтон, Лили, серьёзно?..» Ночью, когда всё это цирковое представление закончилось, ученики разошлись по спальням, а замок чуть выдохнул, я вновь оказалась с ним в подземельях. Он проводил меня до своих покоев, с тем же привычным ворчанием: — Ты всё ещё бледная. От музыки, вероятно, — едко. — Слишком много визжащих подростков за вечер вредно для здоровья. — Для твоего — особенно, — согласилась я. Мы сели у него в комнате с чаем, без лишнего пафоса. Новый год в Хогвартсе шумел где-то наверху: салюты, хохот, грохот, хлопки. Здесь — тихо. Только камин тикал светом по стенам. Мы перебирали свежие новости про Турнир, преподавателей, ставшие уже привычными сплетни. Я ловила себя на том, что чувствую себя… спокойно. На фоне всего этого мрака — почти нормально. Пока он внезапно не сменил тему. Он нахмурился, почесал левую руку, там, где под материей скрывалась Метка. Движение привычное, но в нём было что-то новое: не просто раздражение, а тревога. — Долохов не даёт покоя, — тихо сказал он, глядя куда-то в сторону, мимо огня. Имя меня кольнуло. Антон Долохов — тот ещё подарок судьбы. Один из тех, кто в моих воспоминаниях навсегда остался связанным с войной, кровью и чужими криками. — Он активизировался? — осторожно спросила я. — Он… шевелится, — мрачно ответил Северус. — Есть слухи, контакты, какие-то движения старых связей. И на этом фоне Метка ведёт себя… странно. Он снова потер левое предплечье. На лице скользнула тень слабой тошноты. — Жжётся, — коротко пояснил. — Не как раньше, когда он был жив… На слове «жив» он скривился. — А будто… кто-то шевелит труп. Как будто само заклинание, что держит метку, пытается ожить. Иногда — тупая боль. Иногда — огонь под кожей. Я сжала чашку крепче. — Сколько так? — тихо. — Несколько месяцев, — признался он. — Сначала редко. Сейчас — чаще. Иногда я просыпаюсь по ночам просто от этого мерзкого жжения. Он криво усмехнулся без радости. — Потрясающий будильник, между прочим. — Дамблдор знает? — спросила я. — Конечно, — отрезал он. — Я обязан сообщать ему такие вещи. Он передразнил интонацию директора, чуть устало, чуть зло: — «Северус, всему своё время. Не переживай так сильно. Главное — защищай детей». Плечами дёрнул. — Легко сказать, когда у тебя на руке живёт печать старого убийцы и начало чего-то, чего ты видеть второй раз не хочешь. Я смотрела на него и понимала: он реально боится. Не того, что Метка просто болит. А того, что это предвестник. Чего-то большого. Того самого «возрождения», о котором шептались самые отчаянные фанатики. — Ты думаешь… он может вернуться? — спросила я вслух то, что висело в воздухе. Он долго молчал. Огонь потрескивал, где-то наверху хлопали петарды. — Я не знаю, — наконец сказал он честно. — Именно это мне и не даёт спать. Он поднял на меня глаза. — Но если да… — замолчал, потом глухо добавил: — Я не уверен, что в этот раз у кого-то из нас останется роскошь повторить те же ошибки. Я допила чай, поставила чашку, уставилась в огонь. Гарри, Турнир, Метка, Долохов, Дамблдор со своим «всё будет нормально»… Всё это складывалось в одну мерзкую картину, где Новый год был не праздником, а коротким вдохом перед чем-то большим. Я вытянула ноги к камину, обхватила колени руками и тихо сказала: — Ладно. Если труп шевелится — найдём, кто дергает за ниточки. Вздохнула. — Но сначала давай доведём до конца этот цирк с турниром и сделаем так, чтобы мой ребёнок вернулся живым из всех этих задачек. Северус посмотрел на меня через огонь, глазами, в которых было слишком много всего, и только коротко кивнул. — С этим, — сказал он, — я согласен абсолютно. А за стенами Хогвартса, далеко, темнота уже начала потихоньку шевелиться. Это случилось быстрее, чем я ожидала. Я думала, у меня будет время. Подготовиться. Придумать план. Пожрать успокоительного шоколада, в конце концов. Ни хрена. Второе испытание я пережила… как в тумане. Помню яйцо, эту долбаную песню. Помню, как Гермиона с Роном и Гарри ломали голову, а я держалась за стол и думала только об одном: «если его затащат под воду, а я опять ничего не смогу сделать — я просто не выдержу». Потом — озеро. Холодный воздух, серое небо, люди на трибунах, как в каком-то грёбаном театре. Мой ребёнок ныряет в чёрную воду, а я не могу даже крикнуть: «НЕ НАДО». Права не имею. Я всего лишь Джинни Уизли. У меня есть роль — сестра, поддержка, статист. Вода. Ожидание. Часы тянутся, как резина. Все боятся. Все делают вид, что не боятся. Я помню, как сцепила пальцы до боли, пока в голове крутилось только «дыши, дыши, дыши», будто я могла как-то передать ему воздух. Потом — всплеск. Гарри. Живой. И… черт побери… ещё целая процессия с ним. Включая мою Гермиону, которая должна была быть просто «то ли заложницей, то ли призом». Когда до меня дошло, что детей просто усыпили и привязали ко дну, меня трясло так, что я едва не пошла и не дала кому-нибудь в морду. В первую очередь — организаторам. Северус, узнав, только поджал губы. — Тупая, мерзкая привычка, — процедил он как-то вечером. — Делать из всего цирк. Усыпить детей, приковывать ко дну озера, устраивать шоу для публики… Он качнул головой. — Врата, турнир, министерство — какая, к чёрту, разница. Суть одна: всегда найдутся взрослые, для которых жизнь ребёнка — часть декораций. Он видел, как я завожусь, и, чтобы я хотя бы спала по ночам, рассказал мне подробно, что именно было под водой, какие чары использовали, почему вероятность реальной смерти там всё-таки была минимальна. Спойлер: от этого легче не стало. Но я хотя бы перестала просыпаться с мыслью, что Гарри мог там остаться навсегда. Так прошёл предпоследний этап. А потом был последний. Лабиринт. Всех четверых — Гарри, Седрика, Флер, Крама — отправили внутрь. Я стояла на трибуне, смотрела на эти чёрные стены из кустов и чувствовала, как внутри всё опять падает в ту же самую бездну. И в какой-то момент до меня дошло: Северуса нет. Я оглядела весь периметр. Трибуны, преподавательский ряд, Дамблдор, МакГонагалл, Хагрид, Муди. Северуса нигде. Ни знакомого силуэта в мантию, ни профиля, ни этого его фирменного движения, когда он складывает руки на груди, чтобы не придушить кого-нибудь. Пусто. Холодок прошёл по спине. Это было неправильно. Он должен был быть тут. На любых крупных событиях он — как минимум в тени. А сейчас… ничего. Ужас начал сжимать грудь. И это чувство только росло, пока лабиринт жил своей жизнью, а мы стояли как дебилы и ничего не видели. А потом всё случилось разом. Кубок. Вспышка. Визг. Запах крови. Гарри появляется на арене — белый как мел, с пустыми глазами. В руке — тело Седрика Диггори. Не «раненого», не «оглушённого». Мёртвого. Мир в этот момент как будто сорвало с оси. Крики, беготня, Дамблдор, который бросается вперёд. Люди, дети, чужие голоса. Я слышала только два слова: — Он… мёртв… — выдавил Гарри. — Седрик… мёртв… А меня парализовало. Я смотрела только на него. На то, как он дрожит всем телом, зажимая пальцы в ткани мантии Седрика. Как губы белеют, как глаза остекленели. Я знала этот взгляд. Взгляд человека, который только что видел смерть слишком близко. И Северуса всё ещё не было. Гарри потом говорил… странные вещи. Его увели. Потом вернули. Кто-то давал ему зелье. Кто-то совал в лицо вопросы. Он всё время повторял одно и то же, как заезженная пластинка: — Он вернулся. Тёмный Лорд. Он жив. Он… вернулся. Люди вокруг реагировали по-разному. Кто-то верил. Кто-то спорил. Кто-то просто боялся. А я… Я слышала другое. — Они были там, — сказал он как-то вечером, когда мы сидели уже в башне, почти в темноте. Я, Рон, Гермиона. Он говорил тихо, осипшим голосом, глядя в огонь. — Мама. Папа. Он сжал колени руками. — Когда… палочки сошлись… они… вышли. Как… тени. Как… светящиеся фигуры. Они говорили со мной. У меня внутри что-то провалилось. — Мама сказала… — Гарри глотнул, — чтобы я держался. Чтобы бежал к тебе, — он кивнул Гермионе, потом на Рона, — к друзьям. Он усмехнулся, болезненно. — Папа тоже был. Они оба… оба… были. Рон зажал рот рукой. Гермиона тихо всхлипнула. А я сидела, смотрела в огонь и думала только одно: Если его мать была там… то кто, чёрт возьми, я? Он видел Лили Поттер. Ту, которая умерла в Годриковой впадине. Ту, что стояла между ним и зелёным светом. Ту, чья смерть дала эту защиту. Он видел её тень. Её голос. Её лицо. И я, Лили Эванс, сидела рядом, в чужом теле, с чужими руками, и слушала, как мой сын рассказывает о встрече… со мной. Только это… была не я. Или я? Мысль ударила, как заклинание в солнечное сплетение. Если там, в том заклинании, в этом Priori Incantatem, он видел душу Лили Поттер… ту, целую, родную… То кем являюсь я? Я — Лили Эванс, застрявшая между? Осколок? Эхо? Остатки магии, выдернутые из ночи, когда меня убили? Часть души, которая по каким-то причинам прицепилась к дневнику, к Тому, к Джинни, к этой странной цепочке? Я вдруг поняла, что даже имя звучит по-разному. Там — Лили Поттер. Женщина, которая умерла ради сына. Мать, фигура, символ. А в моей голове — Лили Эванс. Та, что выросла с Северусом на задворках города. Матерится, смеётся над Петуньей, дерётся за Мародёров и ненавидит несправедливость. Девчонка, которой было двадцать один, когда её убили. Которая так и не успела стать женщиной до конца. Я — Лили Эванс, застрявшая в теле Джинни Уизли, живу в мире, где Лили Поттер уже успела сказать своему сыну слова поддержки после смерти. И вот эта мысль пронзила меня до костей: Если настоящая Лили была там… то, может быть, я — не она? Я — остатки. Осколок заклинания. Сгусток любви и злости, который зацепился за Гарри, за память, за дом, за дневник. Обрывок души, который не ушёл дальше, потому что у меня не было времени умереть правильно, по-настоящему. В голове всплывают слова Северуса, Дамблдора, все их разговоры о душах, жертвах, связи. Всплывает Том со своей долбаной привычкой рвать душу на части. Всплываю я, сидящая над дневником Джинни, чувствующая, как меня втягивает в строки. Кто я? Я чувствовала, как всё внутри расползается. Я — его мать? Да. Я люблю его так, как может любить только мать. Я — Лили Эванс? Да. Я помню каждый чёртов кирпич на нашей улице, каждую дырку на его старом пальто, каждую ссору с Джеймсом, каждый вечер в «Хогсмиде». Я — Лили Поттер? Нет… да… не знаю. Поттер — это имя, которое накрыли сверху браком и войной. Умерла Лили Поттер. Воскресла Лили Эванс? Или что-то между? А может, я — действительно только живая ошибка магии? Отголосок той любви и той ненависти, которые были слишком сильны, чтобы распасться. Я смотрела на Гарри, который шёпотом рассказывал, как его мать и отец вывели его из круга заклинания, и не выдержала — закрыла лицо руками. Кто я для него — женщина, сидящая рядом? Сестрёнка его лучшего друга? Или всё-таки что-то большее? Или я вообще не имею права на это «больше»? В голове закрутилась совсем неприятная мысль: Если он уже дважды видел меня после смерти — там, в заклинании, и здесь, в этой комнате… сколько ещё таких «меня» ходит по миру? И это уже была не просто «большая тайна Джиневры». Это становилось вопросом: имею ли я вообще право называться собой и мне здесь нужна помощь Северуса, чтобы найти на ответ на этот вопрос. А увидела я его только через пять дней. Пять. Долгих. Ебаных. Дней. За это время я успела прокрутить в голове все варианты: от «Дамблдор его куда-то послал» до «Волдеморт его убил» и «Северус снова решил, что лучше умереть, чем хоть кому-то что-то объяснить». Он пропал. На уроках был, да. На расстоянии. Мрачнее обычного, резче обычного, цеплялся к каждой запятой. Но для меня его как будто не существовало. Ни взгляда мимоходом, ни записки с «отработка». Пустота. Я уже почти решила, что он специально отдаляется, когда он сам меня нашёл. Я сидела в какой-то заброшенной аудитории на пятом этаже, делала вид, что пишу эссе для МакГонагалл. На деле просто смотрела в окно, где серое небо выглядело как мокрая тряпка, накинутая на мир. Внутри было примерно так же. Дверь скрипнула. Я даже не сразу отреагировала. Подумала, кто-то из младших заблудился. Потом он заговорил: — Мисс Уизли. И меня, честно, перекосило. Не от «мисс Уизли» даже. От того, каким голосом это было сказано. Уставшим. Хриплым. Сорванным. Я подняла голову. Первое, что бросилось в глаза, — круги под глазами. Не просто «не выспался», а такие, когда человек несколько ночей подряд вообще толком не спал. Тёмные, тяжёлые. Поступь — чуть менее ровная, чем обычно. Он всегда двигался как натянутая струна: прямой, собранный, выверенный. Сейчас в этом было что-то… дёрганое. Осанка будто ещё более прямая, чем раньше, но это была не гордость, а попытка не развалиться по частям. Вздохи тяжелее. Словно каждое дыхание даётся через стекло. И, самое мерзкое, я это уже видела. В Ордене. После очередных «заседаний» у Тёмного Лорда. Передо мной был Северус, которого Круцио не раз размазывало по полу. Я встала автоматически. Бумаги чуть съехали со стола. Пальцы вцепились в край, чтобы не броситься к нему сразу. — Сев… — сорвалось тихо. Он дёрнулся, как от пощёчины, но ничего не сказал. Просто закрыл за собой дверь, наложил пару защитных чар одним взмахом палочки. Жесты отточенные, но в них чувствовалась дрожь. Не сильная, но я успела заметить, как на долю секунды дрогнули пальцы. Он прислонился к столу напротив, не садясь. Стоял, как человек, которому если сесть, то потом хрен встанешь. Смотрел на меня долго. Я в ответ смотрела на него. Было ощущение, что мы оба пытаемся понять: это вообще реальность или очередной фокус чьей-то магии. В итоге он заговорил первый. — Для всех, — медленно сказал он, — стало большим открытием, что наш профессор по Защите от тёмных искусств был не тем, кем казался. Улыбка вышла кривой, ядовитой. — Оказывается, — продолжил он, — он был пожирателем смерти. Под оборотным зельем. Муди… настоящий… всё это время сидел в сундуке. Слова звучали так, словно он проглатывает гвозди. Я села обратно, потому что ноги вдруг стали ватными. — То есть… — выдохнула я. — Это правда. Бартемий Крауч младший. Он кивнул. — Его поймали, — сухо. — В кабинете, после того, как Поттера вытащили из лабиринта. Он успел объяснить ровно столько, чтобы стало ясно: План был намного извращённее, чем показалось с первого взгляда. Я сглотнула. Горло стало сухим. — И ты… — начала, но он сам дополнил. — Я был там, Лили, — тихо. — Конечно, был. Куда же ещё мне деваться. Сжал пальцы в кулак. — Лорд вызвал всех, кого смог. Старые связи, старые имена. Этому миру очень нравится повторять свои ошибки. Он говорил спокойно, почти без эмоций. Но я видела, что под этим ровным тоном кипит что-то слишком знакомое. — Он… проверял, — добавил Северус. — Лояльность. Преданность. Слегка дёрнул плечом. — Ничто не работает лучше Круцио, если тебе хочется посмотреть, кто будет орать, а кто будет лизать тебе руки. При слове «Круцио» у него дернулась левая рука. Еле заметно. Он тут же спрятал её в складках рукава, но я успела увидеть, как под кожей дёрнулся нерв. В груди что-то сжалось. Я вдруг очень отчётливо увидела перед собой ту картинку, которую раньше рисовала только воспоминаниями: круг, маски, чёрный плащ, бледное нелепое существо, играющее в бога. И он. На коленях. Или на полу. Под заклинанием. Я сжала зубы. — Тебя пытали, — не вопрос. Констатация. Он фыркнул. — Тут нет ничего нового, — отрезал. — Для него… и для меня. Криво усмехнулся. — Можно подумать, война научила меня чему-то ещё, кроме терпения. Я медленно обошла стол, подошла ближе. Он смотрел на меня, не отводя взгляда. Уставший, чужой, и в то же время до боли свой. — Почему ты не приходил, — вырвалось. — Пять дней, Северус. Я думала… Заткнулась. Додумывать вслух не хотелось. Он отвёл взгляд. — Был занят, — сухо. — Допросы. Дамблдор. Министерство. Муди. Крауч. Плечи чуть дёрнулись. — А ещё пытался… собрать себя по кускам. Эта честность была хуже любых оправданий. Я вдохнула, выдохнула. И потом просто… сорвалась. Не элегантно, не «по-взрослому». Просто шагнула вперёд и влепилась в него всем телом. Грудью в грудь. Лбом в ключицу. Руки сами вцепились ему в мантию, как ребёнок хватается за одеяло во сне. Сначала я даже не поняла, что делаю. Только почувствовала, как он под мной… застыл. Реально. Просто превратился в столб. Дыхание у него сбилось. Руки замерли в воздухе. Он, кажется, вообще не ожидал, что я его трону. А потом прорвало меня. Мне вдруг стало так плохо, так страшно, так больно за всё сразу: за Гарри с его «он жив», за Седрика, за Метку, за этот ебаный Турнир, за то, что мой друг снова ползает перед тем, кто уже один раз уничтожил нам жизнь… что я просто уткнулась ему в грудь и зашлась. Слёзы, всхлипы, воздух рвётся. Горло дерёт. Я даже не пытаюсь держать лицо. — Сев… — выдавливаю в ткань. — Почему… нам это… Он до сих пор стоит, как мебель. Я чувствую под щекой, как напрягаются мышцы, как быстро бьётся сердце. Потом, очень медленно, его руки опускаются мне на плечи. Осторожно, будто он держит что-то хрупкое и опасное одновременно. Не привычный жёсткий захват, а странно мягкий. — Почему нам это, а? — хриплю. — Почему мы не можем просто… перестать существовать в этом дерьме? Слова летят сами. — Почему мы всё время тут? В центре. В этой помойке. Ты там, я тут, Гарри… Я судорожно вдыхаю. — Почему нам никто не дал просто умереть спокойно. Или жить нормально. Ты не устал, Сев? Я устала. Я так устала… Он молчит. Тело всё ещё как каменное, но руки уже не деревянные. Большой палец еле заметно двигается по моему плечу туда-сюда, как будто он сам не понимает, гладит меня или считает швы на ткани. — Лили… — глухо говорит он. Просто моё имя. Как факт. Как опору. Я сжимаю пальцы. Кулаки упираются ему в грудь. — Мне страшно, — шепчу. — За него. За тебя. За себя. За всех. Смеюсь сквозь слёзы, некрасиво. — И самое мерзкое… я даже не понимаю, кто я. Он видел свою мать там, а я тут. — Утыкаюсь сильнее. — Если его мама была в заклинании, то кто, блядь, я? Голос срывается. Он чуть крепче сжимает плечи. Я слышу, как он втягивает воздух через зубы. — Не сейчас, — тихо. — Не пытайся разобрать вселенную на детали, когда она рушится прямо на нас. Я фыркаю в его мантию. — Я не могу по-другому. — Знаю, — вздыхает он. Глубоко. Тяжело. Пауза. — Но если ты перестанешь существовать в этом дерьме, Лили… — Он отстраняется на сантиметр, наклоняется, пытаясь поймать мой взгляд. — Мне, боюсь, придётся остаться здесь одному. А этого я себе второй раз не прощу. Я застываю. Слёзы всё ещё текут, но мир слегка фокусируется. Он смотрит на меня снизу вниз. Уставший. Поломанный. Обожжённый. И при этом живой. Тот самый Сев, которого я боялась потерять ещё тогда, у пруда. И который сейчас стоит, держит меня за плечи и признаётся самым странным способом, что ему тоже страшно. Я всхлипываю ещё раз, уже тише. Чуть ослабляю хватку, но не отхожу. — Нам сейчас нельзя… переставать существовать, — выдавливаю. — Ни тебе, ни мне. Ни ему. Вздыхаю. — Но, чёрт, как же хочется. — Мне тоже, — честно отвечает он. Мы стоим так какое-то время: я, уткнувшись ему в грудь, он, держа меня чуть неловко, как что-то слишком ценное и слишком опасное. Снаружи Хогвартс живёт своей обычной жизнью: кто-то бегает по коридорам, кто-то пишет эссе, кто-то обсуждает страшную новость о Возвращении. А здесь, в этой маленькой аудитории, снова два человека, которых мир упрямо отказывается отпускать. Я вдыхаю его запах и понимаю, что за эти месяцы он стал для меня чем-то вроде якоря. Трава, зелья, дым, камень. Немного пота. Немного чего-то терпкого, знакомого до боли. Если бы у воспоминаний был запах, моё детство пахло бы примерно так же, только дешевле. Я уже успокаиваюсь. Всхлипы становятся реже, дыхание выравнивается. Лоб упирается в его грудь, слышу сердце — неровное, но живое. И тут над моей головой совсем тихо звучит его голос: — Иногда… — он делает короткий вдох, будто решается, — я ловлю себя на мысли, как сильно хочу, чтобы ты вернула своё собственное тело. Я замираю. Он не отстраняется. Не отталкивает. Просто говорит это в пространство, чуть наклонив голову, чтобы не услышал никто лишний. Но мы оба знаем: речь не о теории. — Не только ради тебя, — продолжает он, голос чуть дрожит, но он держится, — а ради того… чтобы мне не приходилось… каждый раз помнить, что ты — Лили… Пальцы сильнее сжимаются у меня на плечах. — …в теле маленькой девчонки. Он это всё-таки сказал. Полгода он это обходил кругами. Полгода — чай, разговоры, отработки, драконы, Турнир, шутки, Рита Скитер, Метка, Лонгботтон, Гарри. И вот теперь, когда я уткнулась ему в грудь, зарёванная, истощённая, он, наконец, сдался и проговорил вслух то, что висело между нами давно. — Тяжело… — выдавливает он едва слышно. — Сначала… свыкнуться с мыслью, что ты вообще жива. Пауза. — А потом — что ты жива вот так. Я тяжело выдыхаю. Глубоко, низко. Воздух застревает где-то между рёбер. Да. Мне не надо быть легилиментом, чтобы слышать, что он на самом деле говорит. Не только «тяжело». Не только «странно». А ещё — больно. Потому что он чувствует. Потому что он — тот же самый человек, который всю жизнь любил Лили Эванс до глупости, до самоуничтожения, до предательства ради искупления. И сейчас эта Лили стоит у него на руках в теле его ученицы. Подростка. Девочки, за которую он отвечает как за ребёнка. Где-то внутри меня всё это сжимается в один клубок. Любовь, вина, стыд, желание, страх, мораль, Дамблдор, война, Гарри, Джинни, её жизнь, моя смерть. — Знаю, — шепчу я ему в рубашку. Голос снова садится, но уже без истерики. — Думаешь, мне легко? Я аккуратно отстраняюсь. Не полностью — просто на полшага, чтобы видеть его лицо. Он смотрит вниз. Взгляд усталый, тяжёлый. Там нет голой жажды, нет этого липкого «ты моя». Там… слишком много другого. Мы два взрослых человека, проживших ад, которые оказались в самой мерзкой из возможных ситуаций: чувства есть, история есть, прошлое есть, а настоящее — деформировано так, что впору звать целый отдел Прокуратуры магии. — Сев, — тихо. — Я… помню. Всё. Криво улыбаюсь. — Как ты впервые пришёл ко мне, как мы сидели на кухне, как я ржала с твоих мозолистых пальцев, когда ты пытался держать книжку, и при этом не царапать её. Как ты смотрел на меня… Глотаю. — Я помню, как ты меня любил. И люблю я тебя тоже. Говорить это вслух страшно. Но врать — хуже. Он прикрывает глаза на секунду. Словно от удара. — Но, — добавляю сразу, не давая ни ему, ни себе улететь, — я сейчас в теле твоей ученицы. В теле ребёнка. Я произношу это жёстко, без сглаживаний. Потому что кому, как не нам, называть вещи своими именами. — Мне тридцать с лишним. Я умирала, рожала, воевала. Я взрослая, чёрт побери. — Складываю руки на груди. — Но магия решила, что мне снова ходить в школьной форме. И у этой формы есть имя. Джинни Уизли. У неё есть семья, жизнь, будущее, которое она не просила со мной делить. Он кивает. Еле заметно. — Я знаю, — глухо. — Именно поэтому я и держусь за дистанцию. Криво усмехается, безрадостно. — В моём досье итак достаточно мерзости, чтобы ещё и в списке грехов значиться «использовал тело ученицы, в которой сидит призрак старой любви». Меня передёргивает. — Не смей так о себе говорить, — резко. — И не смей даже думать в эту сторону. Он поднимает бровь, но молчит. Я встаю, прохожу пару шагов по комнате, снова разворачиваюсь к нему. — Слушай. — Вскидываю руку, будто ставлю точку в воздухе. — Ты меня любил. Любишь, вероятно, до сих пор. Он чуть дёргается, но не спорит. — Я тебя тоже. И это факт, от которого уже никуда не деться. Вздыхаю. — Но сейчас… это не может быть тем, чем было. Понимаешь? Не потому что «нам нельзя», «они осудят» или «ой, этика». Стучу пальцами по груди. — А потому что здесь, внутри, у меня соседка. Маленькая рыжая девочка, которая заслуживает свою жизнь. Не смесь моих старых чувств и твоих старых ран. Он сидит, опершись руками о стол, и слушает. Пальцы сжаты в кулак так, что суставы белеют. — Я не могу быть с тобой так, как хотелось бы, — говорю честно. — Даже если бы мы оба этого захотели. Криво улыбаюсь. — И не потому, что я святая. Я не святая. Я устала, мне страшно, и иногда я хочу просто лечь рядом с тобой и забыть, что существует весь этот мир. Он снова прикрывает глаза. Секунда. Две. — Но у нас есть три проблемы, — продолжаю, загибая пальцы. — Гарри. Джинни. И Тёмный Лорд. Вздох. — И пока все трое дышат и двигаются, мы с тобой имеем право только на чай, мат, шрамы и старые шутки. Всё. Я подхожу ближе, опираюсь бедром о стол рядом с ним. — Если когда-нибудь, — тихо, — все трое перестанут угрожать миру и моему ребёнку… — улыбаюсь уже чуть мягче, — тогда, может быть, мы вернёмся к этому разговору. Когда у меня будет моё тело. А не чужие школьные носки. Он открывает глаза. Смотрит прямо. Взгляд тяжёлый, но какой-то… чище. Как будто я дала ему рамку, за которую можно не заходить. Линию, по которой можно идти, не проваливаясь. — Полгода, — говорит он негромко. — Полгода я привыкаю к мысли, что ты жива. Медленно выдыхает. — Каждый раз, когда ты заходишь ко мне в кабинет… я вижу сначала её. Эту… Уизли. Пожимает плечами. — Рыжую, шумную, с её манерой смотреть на мир слишком широко раскрытыми глазами. Пауза. — А потом ты говоришь так, как можешь говорить только ты. И… всё. Он разводит руками, как будто показывает: «я здесь, я в этом застрял». — Мне сложно, — добавляет честно. — Но я… держу себя в руках не только по причине «Международного кодекса морали». Взгляд чуть мягче. — Ещё и потому, что знаю: если сделаю хоть шаг не туда, потеряю сразу троих. Тебя. Девочку. И Поттера. Меня это почему-то пробивает сильнее всего. Я вдруг очень отчётливо чувствую: ему так же страшно потерять меня, как мне — его. Просто у нас разные формы этого страха. Я наклоняюсь, опираюсь ладонями о стол, смотрю ему в глаза. — Значит, договор такой, — говорю. — Ты продолжаешь быть унылым, ехидным, гениальным Снейпом, который спасает всех и делает вид, что его это бесит. Уголки губ поднимаются сами. — А я продолжаю быть мёртвой мамашей, которая сидит в башне Гриффиндора и шепчет в ухо своему сыну правильные вещи. Он фыркает. Почти по-настоящему. — А всё остальное, — добавляю, чуть тише, — остаётся между нами. Наши шутки, наша кухня, наша юность. Сминаю пальцами край его рукава. — Мы знаем, что оно было. И этого пока достаточно. Он смотрит долго. Потом медленно кивает. — Достаточно, — повторяет. — На сейчас. И этого «на сейчас» нам обоим хватает, чтобы не сойти с ума и не утонуть в том, что нас связывает и одновременно держит по разным берегам. Чтобы любить — и при этом не разрушить ни себя, ни тех, ради кого мы вообще ещё здесь.