Большая тайна Лили

Я понимала, что судьба так просто меня не отпустит. Но, твою мать, иногда хотелось просто поднять глаза к потолку и сказать: я все, блядь, понимаю. Война, души, Темный Лорд, пророчества, карма, вот это все. Но какого хрена это снова едет по Гарри. И, как назло, по всем, кто рядом с ним. К концу третьего курса Гарри я это почувствовала очень отчетливо. Сириус, Дементоры, Люпин, Северус, эти вечные игры в прошлое, где каждый вспоминает только свою половину правды. Я смотрела на все это глазами ребенка и мозгами женщины, которая уже один раз умерла, и думала: да сколько можно. На фоне этого четвертый год моего сына начинался почти подозрительно спокойно. Лето у Уизли было шумным, теплым, липким от варенья и криков. Джинни привыкла к этому с детства, я же в этих запахах дома и жареного лука каждый раз ловила фантомный аромат своей старой кухни. Иногда казалось, что вот сейчас войдет Джеймс, за ним влетит Сириус, Ремус тихо сядет к столу… и в этот момент в дверь врывался Фред с Джорджем, и иллюзия ломалась. Я, как и все, узнала про Кубок мира по квиддичу. Естественно, все визжали. Близнецы носились по дому, как разогнанные снитчи. Рон таращил глаза на билеты, как будто это билет не на матч, а к личному счастью. Молли суетилась, собирая всех по кучкам. И где-то между этим хаосом я увидела то, что для других было просто строкой в письме: огромное скопление волшебников в одном месте. Мой старый, выученный войной мозг шевельнулся. Вот таких мест мы тогда тоже боялись. Потому что масса магии — это всегда риск. Но Джинни внутри пищала от восторга, и я позволила ей. Иногда полезно забыть, что ты была взрослой. Кубок мира по квиддичу был красивым обманом. Стадион, огни, флаги, гимны, толпа. Магия разливалась, как электричество по воздуху. Все болели, кричали, спорили. Я ловила себя на том, что улыбаюсь. По-настоящему. Гарри рядом светился. Как мальчишка. Как мой маленький сын, который наконец-то попал туда, где его мечты совпали с реальностью. Он спорил с Роном, слушал рассказы Артура, бросал быстрые взгляды на Гермиону, когда та слишком уж критично комментировала какие-то идиотские маскоты. Гермиона… да. Между ними уже тогда висело что-то такое, от чего хотелось хмыкнуть. Он, конечно, был ещё слишком глух к себе, но тело всегда выдает. Как он чуть ближе наклонялся к ней, когда говорил. Как она машинально трогала его локоть, когда вокруг становилось шумно или страшно. Как они оба старались не смотреть друг на друга дольше нескольких секунд, но иногда забывали и проваливались в этот взгляд. А потом — отводили глаза и делали вид, что ничего не было. Третий год моего обучения в школе дался мне сложнее, чем я хотела. В какой-то момент, после матча, когда вокруг уже пошли разговоры, шутки, все переговаривались, они вдруг обнялись. Не эпично, не в слезах, просто — слишком долгий, немного неловкий, но очень настоящий обнимашки. И меня это взбесило. Не потому что я была против. А потому что слишком хорошо знала, как маги потом раздувают подобные моменты до масштабов трагедии или великой любви. И, самое главное, потому что знала: найдется кто-то, кто все это обернет против Гарри. Как же я ненавидела саму мысль о таких людях. Я тогда ещё не знала имени этой суки — Рита Скитер. Но когда оно всплыло позже на страницах газеты, пазл сложился. Вот она, та самая порода людей, что берут живую, хрупкую правду и наматывают её на перо, чтобы продавать заголовки. Из серии: «Гарри Поттер и его новая возлюбленная», «Сердце Избранного» и прочий блевотный пафос. Блядь, да он ребенок, которому и так досталось. Но кому это интересно. После матча все пошло под откос очень быстро. Сначала было весело. Песни, костры, шутки, пьяненькие волшебники, шляпы. Я даже позволила себе забыться. Лили во мне помнила, что такие вечера раньше закончились бы обсуждениями Ордена на кухне, ночными планами, шутками Сириуса. Джинни просто радовалась, что она с семьей и Гарри. А потом пришла ночь. Крики. Вспышки заклинаний. Смех. Тот самый смех, от которого у меня все внутри сжалось: веселый, жестокий, уверенный. Группа в масках, Пожиратели смерти, шагающие по лагерю, как по детской площадке. Я видела уже это. Я слишком хорошо знала, что за игры устраивали эти ублюдки до того, как Темный Лорд проиграл. И вот они снова здесь. И кто-то рядом говорит: «Говорят, один из Пожирателей был здесь» «Кого-то видели» «Кто-то снова поднял знак» Знак. Темная метка вспорола небо так же, как когда-то — крышу нашего дома. Зеленый череп, змея. Я знала, как это выглядит сверху, из ночного неба Годриковой впадины. Теперь смотрела снизу — глазами ребенка, зажатого между братьями и паникой. В этот момент внутри меня что-то сорвалось. Война вернулась не как тихий шепот воспоминаний, а как реальный, живой зверь. Не прошлое. Настоящее. И тут снова Гарри. Всегда он, черт возьми. Его имя шептали под тентами. Его видели с багровым лицом, сбившимся дыханием. Его вплетали в любой слух, потому что людям так проще: есть мальчик — есть история. Я смотрела, как Гермиона стоит рядом, бледная, но не отходит ни на шаг. Как Рон неотрывно косится на него, словно проверяет: дышишь? И как оба делают вид, что все в порядке, хотя мир только что снова показал им свои зубы. А потом — дорога в Хогвартс. Гул в коридорах. Шепот о Темной метке. Слово «Пожиратель смерти», которое для этих детей звучит как страшилка, а для меня — как приговор, уже когда-то исполненный. Мне хотелось орать. Хотелось сказать им всем: вы вообще понимаете, во что влезаете? Но это был бы голос Лили Поттер, а ей давно положено молчать. Я сжала зубы и сделала то, чему научилась за эти годы: затолкала истерику внутрь и по привычке выпрямила плечи. Начало учебного года наложилось на ожидание чего-то большого. Слухи об иностранных школах, о Турнире, о каких-то невероятных заданиях. Дети радостно визжали, спорили, кто приедет, какие будут формы. Взрослые обменивались взглядами, в которых было куда меньше радости. Я смотрела на Дурмстранг, на Щармабобатон, на всю эту красивую картинку, и ощущала под ней дрожь. Слишком много странностей за раз. Темная метка. Шевеление старых имен. И теперь — Турнир Трех Волшебников, который почему-то решили воскресить именно сейчас. Судьба, мать её. Гарри сидел за гриффиндорским столом, слушал МакГонагалл, которая рассказывала, что участвовать могут только совершеннолетние. Я видела, как он расслабился. Почти. Как Рон тут же начал фантазировать, как он выиграл бы Кубок, деньги, славу. Гермиона в своей манере тут же налила холодной воды, перечисляя статистику смертей, травм и количество идиотизма на квадратный турнир. Они спорили, подшучивали, толкались плечами. И где-то в этом живом движении я снова ощутила, как во мне скручивается тугой клубок. Я знала. Не логикой, не фактами. Тем самым мерзким внутренним ощущением человека, которого судьба уже один раз ударила по затылку. Нас так просто не отпустят. Вечером, когда вносят Кубок, зал наполняется тем самым дрожащим ожиданием. Огненная чаша. Синий огонь. Листы пергамента, имена. Правила, возрастные границы, договоры. Я смотрела на этот огонь и думала, что, наверное, магия тоже иногда издевается. Она умеет смеяться. Особенно над теми, кому и без того досталось. Шум, смех, разговоры. Студенты подают заявки, шепчутся, хвастаются. Учителя переглядываются. Я ловлю взгляд Северуса. Он коротко смотрит на Кубок, на Дамблдора, на иностранных директоров. Взгляд человека, который не верит в совпадения. И мне от этого становится только холоднее. Я люблю Гарри. И как сын, и как мальчишку, который передо мной растет. Люблю, даже если не всегда знаю, как с ним разговаривать. В нем слишком много от всех сразу: от Джеймса, от меня, от этого чертового мира. И в эту секунду, пока огонь ещё спокойно полыхает, я очень тихо, по-магловски и по-ведьмински одновременно, говорю внутри себя: пожалуйста, хоть раз обойди его стороной. Но судьба уже давно сделала свой выбор. Огонь вдруг меняется. Пламя вспыхивает ярче, шипит. И чаша выплевывает клочок пергамента. Я даже не вижу имя. Мне не надо. Я просто чувствую, как внутри всё падает в ту знакомую, холодную пустоту, где когда-то уже звучал крик: «Лили, забирай Гарри и беги!» Я помню, как моё сердце ухнуло куда-то в пятки. Знаешь это чувство, когда ты ещё сидишь на месте, но внутри тебя уже нет? Вот это было оно. Кто-то заорал. Какой-то шум поднялся, стулья заскрежетали, кто-то вскочил. Я увидела только одно: в воздухе над чашей медленно разворачивается клочок пергамента. Имя я прочитала не глазами — кожей. Гарри Поттер. Мир как будто дёрнулся. На секунду всё стало слишком чётким: каждое дыхание, каждый шорох. Я видела, как у Рона вытягивается лицо, как он резко краснеет, как злость и шок в нём сталкиваются, не понимая, кого винить. Близнецы сидят с круглыми глазами, рты приоткрыты, и даже у них нет шутки наготове. Дамблдор поднимается. Быстро, не по-стариковски. Кто-то что-то кричит Гарри, кто-то хватает его за мантию. Я вижу, как Дамблдор наклоняется к нему, ловит его за руку и почти волоком тянет в сторону. Не грубо — но очень решительно. Как тогда, когда он выхватывал меня из опасностей, только теперь не меня. Куда-то ведут. Куда-то уводят. Зал гудит, как улей. Я краем глаза замечаю, как резко вскакивает Северус. Черное пятно отделяется от преподавательского стола и устремляется за ними. Мантия взмахнула, как крыло. Он бросает кому-то короткую фразу — кажется, Минерве. Та кивает и тоже идет следом. Слова до меня не доходят. Всё происходит как будто на отдалении, на побегах, на периферии зрения. А внутри — только одно: «Нет. Нет. Только не снова». Гул голосов накрывает меня, как вода. И в этой воде вдруг поднимается совсем другой звук. Совсем из другого времени. Крик. Мой муж кричит: — Лили! Забирай Гарри и беги! Это не воспоминание в привычном виде. Не картинка. Не последовательность событий. Это как взрыв. Словно кто-то дернул рубильник, и весь свет из настоящего ушёл, отключился, оставив меня в темноте, где можно только слышать. Я слышу, как грохочут по лестнице чьи-то шаги, как трещат стены, как плачет ребёнок. И на этот звук накладывается сегодняшний шум Большого зала. Здесь кто-то смеётся от нервов, кто-то спорит, кто-то шепчет: — Не может быть… — Он же слишком мал… — Да он сам туда своё имя кинул! А я — не здесь. — Лили, собирай Гарри и беги! — снова. Я слышу треск. Вспышка зелёного. И этот чёртов крик, который так и оборвался тогда, не дойдя до конца. «Повторение набата» — так бы умные магловорожденные психологи сказали. Да мне вообще пофиг, как это называется. Я только знаю, что это — когда мир снова рушится по той же схеме, только в других декорациях. Чаша. Имя Гарри. Опасность. Дамблдор, который что-то решает за нас всех. Северус, который бежит следом. И я, которая опять остаётся сидеть. В какой-то момент я понимаю, что дышу слишком часто. Грудь сдавило, воздух как стекло — острый, режущий. Я хватаю его ртом, а он не идёт. Картина расплывается. Кто-то двигается ко мне. Я чувствую руки на плечах. — Джинни! Джинни, эй, ты как? — голос Гермионы где-то над ухом. Она трясёт меня аккуратно, но настойчиво. Я моргаю. Мир собирается пятнами. Лица. Шум. Свечи под потолком. Кубок, который уже стоит спокойно, будто ни при чем. Только что-то ещё дрожит в воздухе — остаток магии, как запах после грозы. — Джинни, ты побледнела… — Гермиона смотрит на меня так, будто боится, что я сейчас грохнусь на пол. — Ты… ты дрожишь. Только сейчас я замечаю, что действительно трясусь. Пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. — Я… всё нормально, — слышу собственный голос. Тонкий, высокий, девчачий. Такой чужой. Внутри меня Лили скрипит зубами. Все нормально, блядь. Конечно. Гермиона не верит. Сжимает мое плечо чуть крепче. — Ты испугалась, да? — её голос мягче. — Это… это всё очень неожиданно. Я сама… — она кусает губу, на секунду переводит взгляд туда, где когда-то стоял Гарри, и в глазах мелькает тот самый знакомый ужас — за него. — Хочешь выйти? Я киваю, потому что боюсь, что если открою рот ещё раз, то оттуда вылетит не «да» и не «нет», а истеричный взрослый мат, который точно не должен звучать из уст тринадцатилетней девочки. Мы поднимаемся. Ноги ватные. Мир чуть плывет. Я слышу обрывки: — Да он сам! — Нельзя же так! — Он же ребёнок! — Ну конечно, Поттер, кто бы сомневался… Я хочу развернуться и заорать: «Да заткнитесь вы уже! У вас хоть раз было так, что ваш ребёнок дважды подряд становится целью для тёмной магии, а вы даже телом закрыть его не можете, потому что вы типа вообще мертвы?!» Но это был бы не голос Джинни. И уж точно не голос, который здесь кто-то поймёт. Мы выходим из зала. За дверями чуть тише, но не намного. Шепот стелется по коридорам. Гермиона ведет меня куда-то в сторону, к одной из лестниц. — Слушай… если честно… — она чуть сглатывает, — я… тоже в шоке. Но Дамблдор же не сумасшедший. Он… он что-то придумает. Он не даст Гарри… Она не договаривает. «Умереть» — это слово до сих пор плохо помещается в их рты, когда речь о Гарри. А у меня эта мысль стоит перед глазами бычьими буквами. Дамблдор уже раз решил, что ради «большего блага» можно рискнуть нашим ребёнком. С чего бы ему сейчас внезапно стать осторожнее? Я опираюсь спиной о стену, чувствую прохладный камень. Холод помогает. Чуть-чуть. Собираю дыхание. — Он справится, — Гермиона говорит это больше себе, чем мне. — Мы ему поможем. Я… я буду… — и снова это странное, неловкое молчание, когда чувства лезут наверх, но она их запихивает обратно. Я смотрю на неё, на эту девочку, которая по сути чувствует к моему сыну то же самое, что когда-то чувствовала я к Джеймсу: смесь бесконечной злости, заботы, восхищения и желания поставить ему по голове за каждый идиотский поступок. И в этот момент на меня обрушивается ещё одна волна ужаса: если всё пойдет по той же дорожке, ей придётся пережить то же, что и мне. Нет. Я закрываю глаза и очень медленно выдыхаю. — Гермиона, — говорю хрипло. — Ты… пойдёшь к нему? Она моргает. — Конечно. Как только… нас пустят. — И… — я сглатываю, подбираю слова, чтобы не выдать лишнего. — Просто… будь рядом. Хорошо? Она смотрит на меня пристально. Слишком умный взгляд, как всегда. — Буду, — кивает. — И ты… если станет хуже — скажи. Не держи в себе, ладно? Внутри меня Лили усмехается. Да, конечно. Не держать в себе. Расскажу тебе сейчас, что мне второй раз за жизнь орёт одно и то же «Лили, забирай Гарри и беги», а я как идиотка стою в чужом теле и максимум, что могу — дышать в пакет. — Ладно, — только и выдавливаю. Гермиона уходит. Её шаги быстро затихают за поворотом. Я остаюсь одна в коридоре. Камень, факелы, дальний шум. Прислоняюсь лбом к стене. — Ладно, — шепчу уже себе. — Хорошо. Повторение набата, да? Окей. В прошлый раз я умерла, но Гарри выжил. В этот раз я хотя бы… жива. Пусть и в чужой шкуре. Судьба, мать твою, ты хочешь ещё раунд? Ладно. Только в этот раз, если сможешь, попробуй, сука, меня недооценить. В какой-то момент злость во мне просто щёлкнула. Не тихая, не усталая — а такая, от которой поднимается жар к лицу и начинает чесаться кожа. Я поняла одну простую, мерзкую вещь: если я сейчас опять буду сидеть и ждать, чем всё кончится, история повторится. Только на этот раз я даже грудью его не прикрою — у меня тело тринадцатилетней девочки, и меня просто отодвинут в сторону. Ну уж нет. Я дернулась, будто меня кто-то толкнул изнутри, и вытащила палочку Джинни так резко, что ногти скользнули по подолу мантии. Дерево знакомо, тепло. Палочка уже привязана к Джинни, впитала её, и на мою магию отзывается чуть… с задержкой. Как будто я говорю, а она секунду думает: «Ты вообще кто?» Не спорит, но и не ложится в руку как влитая. У меня когда-то была палочка, которая подчинялась с полувздоха. И в этом мире есть ещё одна, которая чувствовалась почти так же. Палочка Северуса. Не потому что мы одинаковые. Мы никогда не были одинаковыми. А потому что он когда-то доверил мне её так, как доверяют часть себя. Без вопросов. Без страхов. Без «а вдруг». Безоговорочно. «Держи, Лили. У тебя лучше получится». «Попробуй так. Нет, давай я… ладно, держи мою». — Он протягивал её, как продолжение собственной руки, не сомневаясь ни на секунду, что она ко мне прислушается. От этой памяти стало только хуже. Я остановилась в коридоре, судорожно сжимая палочку Джинни, и ощутила, как внутри всё собирается в одну, очень простую мысль: Мне нужен один человек. Не Дамблдор. Он играет в свои шахматы, и Гарри у него — фигура. Важная, любимая, но всё равно фигура. Не Минерва — она будет рваться, но ей тоже связали руки правилами и должностью. Не Молли, не Артур — их просто растопчет масштаб происходящего. Есть только один, кто одновременно: понимает, что такое тёмная магия, ненавидит всё, что связано с Лордом, и… любит Гарри достаточно странно и косо, чтобы при этом сделать всё, чтобы тот выжил. Северус. Да, он может ненавидеть Джеймса до последнего вдоха. Да, он глядит на Гарри, как на живой набор триггеров. Но если я к кому-то в этом замке могу прийти не как «дочка Уизли» и не как «мать избранного», а как Лили, даже в чужой шкуре — это он. Меня передёрнуло от самого факта, что я иду просить о помощи человека, которого когда-то оттолкнула. Но гораздо сильнее передёрнуло от мысли, что я не пойду. Я почти побежала. Сначала инстинкт дёрнул туда, куда ушли преподаватели — к выходу из зала. Но уже на полпути мозг подкинул картинку: я, маленькая Джинни, вваливаюсь в комнату, где за столом сидят директоры трёх школ, взрослые колдуны, Гарри, который и так сейчас в шоке, Дамблдор, хмурый как грозовая туча, и Северус — весь из раздражения и сдержанной ярости. Ну да, ещё меня там не хватает. Меня туда не пустят. А если и пустят — мои слова утонут в их играх, версиях и «мы лучше знаем». Этого я уже наелась. Значит, не туда. Самое простое место, где я могу застать Северуса одного, это его кабинет. Там, где он проверяет их работы. Наши. Чьи угодно. Там, где у него нет роли «второго плана» при Дамблдоре, а только он сам и его мысли. Решение сложилось быстро, почти физически. Ноги сами поменяли направление. В сторону подземелий. Я нырнула в ближайший проход, перескочила через две ступеньки, привычно увернулась от перил, где любит зависать Пивз. Хогвартс за эти три года стал частью меня — и всё равно в некоторых коридорах просыпалась та самая, взрослая память: я уже бегала тут, совершенно в другом теле, с другой фамилией. Подземелья встретили привычной сыростью и полумраком. Чем глубже, тем тише. Шум из Большого зала здесь уже казался чем-то далёким и ненастоящим. Как будто наверху кто-то другой переживает очередную драму, а я спускаюсь туда, где всё всегда было по-настоящему: зелья, стекло, огонь, холодный камень. У двери в кабинет я остановилась, перевела дух. Тяжёлая, знакомая створка. Массивная ручка. За ней — полки, склянки, стол, стул. И он. Надо было ещё попасть внутрь. Я почти усмехнулась: если есть человек, который слишком предсказуем именно в таких мелочах, так это Северус. Пароли у него никогда не были вычурными. Никакого «Принц-полукровка» или пафоса. Только то, что он может помнить всегда, даже если его разбудить среди ночи. Слова, к которым у него особое отношение. Я закрыла глаза, пыталась вспомнить, как он раньше ставил защиту. Как шептал себе под нос латинские названия трав, ингредиентов. Как зацикливался на каких-то словах. «Аконит… Наперстянка… Asphodel…» Я положила ладонь на холодный камень рядом с дверью и тихо произнесла: — Asphodel. Ничего. Ну да, было бы странно, если бы всё оказалось настолько просто. Я вдохнула ещё раз, сосредоточилась. Что он любит? Не в смысле «кого» — на это ответ я и так слишком хорошо знаю. А в смысле к чему тянется его мозг, когда он один: формулы, книги, тишина, зелья. Зелья. — Veritaserum, — пробую. Тишина. Чёрт. Я скривилась. Глубоко внутри всплыло не слово, а образ: мальчишка, который сидит рядом со мной, глядит в книгу и шепчет чуть слышно: «Lacramus»… красиво, да? Похоже на слёзы…» Слёзы. Типично. Я почувствовала себя идиоткой и всё равно тихо сказала: — Lacrima. Щёлкнул замок. Я даже не удивилась. Только выдохнула что-то вроде: — Конечно. Ты же у нас по драме, Сев. Дверь мягко подалась внутрь. Я проскользнула, закрыла за собой, прислонилась спиной к дереву на секунду — и только тогда позволила себе по-настоящему понять, что я только что сделала. Нарушила все правила, вломилась в кабинет профессора, угадала его пароль будто… будто это всё ещё мой человек. Комнату можно было узнавать с завязанными глазами. Та же прохлада. Мягкий запах трав, потрошённых ингредиентов, чего-то едко-лекарственного. Полки вдоль стен, бутылочки, банки, чернильница на столе, аккуратные стопки свитков. Всё идеально ровно, всё на своём месте. Обезоруживающий порядок человека, которому слишком часто приходилось жить в хаосе. Я прошлась вдоль стеллажей. Круг. Ещё один. Ноги сами выводили траекторию: от двери к столу, от стола к дальнему углу, к шкафу, обратно. Где-то на этом маршруте я уже бывала. В другой жизни, в другой роли. Когда заходила сюда как ученица Слизнорта, а как… гость. Человек, который имел право влезть в его личное пространство и не получить за это по шапке. Сейчас это право пришлось украсть. Я ходила кругами, потому что если бы села — начала бы думать. А думать мне сейчас было нельзя. Стоило только остановиться — в голове снова бы зазвенело «Лили, забирай Гарри и беги», и я просто не выдержала бы. Поэтому я двигалась. Слушала скрип пола, тихий звон стекла при каждом шаге. Время растянулось. Я не знала, сколько прошло — пять минут, десять, час. Иногда ловила себя на том, что взгляд тянется к его стулу. К перу, брошенному чуть криво. К чашке, на дне которой засохли остатки чая. Здесь был он. Совсем недавно. И он вернётся. И когда замок на двери наконец тихо щёлкнул, а знакомый шаг прозвучал за порогом, я поняла, что впервые с той ночи в Годриковой впадине судьба загнала нас двоих в правильную точку: в комнате всего два человека, которые до конца понимают, что такое на самом деле «спасти Гарри». Дверь распахнулась так резко, что воздух в кабинете дернулся, как от сквозняка. Я, конечно, ожидала чего угодно. Но не того, что мне буквально в лицо ткнётся палочка, за которой я сюда, по сути, и пришла. Кончик — в сантиметре от переносицы. Холодное дерево, чёрный силуэт в проёме. Секунду я вижу только это: палочка, мантия, тень. Потом — глаза. Северус. И по тому, как у него на долю секунды дрогнуло веко, я понимаю: он тоже нихрена не ожидал увидеть у себя в кабинете маленькую Уизли, которая вылезла, как мышь, из темноты. Удивлён — это мягко сказано. Он опешил. Просто не привыкать это слово к нему применять. — Мисс Уизли, — произносит он наконец, медленно, выговаривая каждую букву так, будто ей стыдно за то, что она встала рядом с его фамилией. — Что, позвольте узнать, вы… делаете в моём кабинете? Голос низкий, сухой, без ругани и крика. Но в этой ровности столько яда, что любой нормальный ребёнок уже бы ревел. Я не нормальный ребёнок. Я стою посреди кабинета, как на линии огня, и единственное, что приходит в голову: «ну, поздравляю, Лили, ты, похоже, всё-таки поехала». — Я… — голос предательски срывается. Слишком высокий, слишком юный. Чёртова оболочка. Он делает шаг внутрь. Дверь за его спиной закрывается сама. Щёлкает замок, защёлкивается что-то по магии — я чувствую, как по стенам проходит волна чара. Выпускать он меня явно не собирается. Палочка опускается, но не исчезает: он держит её у бедра, свободной рукой захлопывает защёлку на двери, и уже вот это движение — знакомое, старое — отзывается во мне чем-то очень давним. Когда он закрывал дверь в класс, чтобы никакой идиот не потревожил его варку. — Объяснитесь, — уже без «позвольте». Холоднее. Я вижу, как он меня сканирует. Взгляд скользит сверху вниз: растрёпанные волосы, дыхание сбито, мантия перекошена, пальцы всё ещё сжимают палочку. Он это замечает. Отмечает. Ставит у себя в голове галочки. Я делаю вдох. Второй. Третий. Мне нужно хотя бы выглядеть как Джинни, а не как женщина, которой хочется схватить его за рукав и прошипеть: «Сев, блядь, останови это, пока не поздно». — Я… пришла… — начинаю, но он меня перехватывает. — Вломиться в кабинет преподавателя, — спокойно доканчивает он. — Без разрешения. Угадать пароль. Сидеть здесь в темноте и ждать. Пауза. — Одна. Каждое слово — как тихий удар по столу. Не надо быть легилиментом, чтобы понять, что это не просто «ах, нарушила дисциплину». Он чего-то нюхом почуял. И ему это очень не нравится. Он подходит ближе. Не настолько, чтобы меня напугать по-настоящему — он не Долохов, — но достаточно, чтобы я чувствовала его присутствие, запах зелий и чего-то горького, привычного. Заметно, как на скулах играют мышцы. Он держит себя в руках. Едва. — Мисс Уизли, — повторяет он. — Обычно ваши… выходки ограничиваются плаксивыми истериками в Большом зале. Мне казалось, вы предпочитаете толпу свидетелей. Удар ниже пояса. Типичный он. Я дёргаюсь, но не опускаю взгляд. Он это замечает. В глазах мелькает нечто вроде интереса, тут же затопленного подозрением. — Я не истери… — начинаю, но осекаюсь. Если сейчас скатиться в подростковый тон — он меня раздавит. Я делаю вдох. Пытаюсь подобрать слова так, чтобы и не сдать себя, и не выглядеть полной идиоткой. — Я… испугалась за Гарри, — выдыхаю. Это не ложь. — И… мне нужен был профессор, который знает, что… что всё это может значить. Его глаза чуть сужаются. Вот это попадание. «Знает» — слово, которое он терпеть не может, когда его бросают в лицо. Особенно если речь о тёмной магии и Дамблдоре. — Забавно, — говорит он тихо. — Из всех преподавателей вы решили, что помощь вам окажу именно я. Пауза. Он чуть наклоняет голову. — И для этого, разумеется, было необходимым взломать мои личные защиты. Взломать. Он не верит, что я угадала пароль случайно. И правильно делает. Я молчу. Потому что если сейчас открою рот и скажу что-то вроде «тебя вообще легко читать, Сев», — маска Джинни треснет с таким звуком, что его палочка мне всё-таки прилетит не только в нос. — Как вы узнали пароль? — спокойно, почти лениво спрашивает он. Вот она, настоящая причина, почему он меня не выпускает. Не потому что «девочка нарушила правила». А потому что маленькая гриффиндорская Уизли не должна знать его голову настолько хорошо. Я скользну по лезвию. — Я… — смотрю куда-то в сторону шкафа, делая вид, что мне стыдно. — Вы… любите латинские слова. И… грустные. И… Фух, вперёд. — «Lacrima» подошло. Тишина. Секунда. Две. По выражению лица он явно меня мысленно раздирает на части и смотрит, что внутри. — Любопытно, — произносит он наконец. — То есть вы считаете, что достаточно… хорошо меня знаете, чтобы подбирать пароли из моих… пристрастий к лексике? Я поднимаю взгляд. В этот момент что-то во мне хрустит, и из меня выползает чистая Лили. — Да, — отвечаю. Слишком быстро. Слишком уверенно. Мы утыкаемся взглядами. Мир на секунду сжимается до линии: он и я. Всё остальное — размазанный фон. В его глазах вспыхивает что-то опасное. Это даже не ярость. Это узнавание. Мгновение — и он уже натягивает маску обратно, но я успеваю. Я вижу, как внутри него кто-то дергается: то ли мальчишка со Спиннерс-Энд, то ли мужчина, который годами живёт на лезвии. И от этого мне становится страшно, потому что я сама залезла в этот момент. — Насколько я помню, — медленно произносит он, — мы с вами никогда не беседовали настолько… близко, чтобы вы могли составить подобное мнение о том, что я люблю, мисс Уизли. Вот теперь в голосе звучит открытое подозрение. Он делает ещё один шаг, почти нависая. Я слышу его дыхание. Слышу, как в груди бьётся сердце — ровно, не сбито. Человек, который привык контролировать каждую мышцу. — Попробуем ещё раз, — шепчет он. — Зачем вы здесь? Вариант «я — твоя мёртвая подруга в теле твоей ученицы и пришла спасать нашего общего ребёнка» мы, очевидно, откладываем. Я глотаю воздух. — Я… — на этот раз не притворяюсь. Пусть хотя бы в этом будет правда. — Я вижу. Что Гарри снова… в центре. Что… Кому-то, — я сжимаю пальцы сильнее, — удобно его туда ставить. А ещё… я слышала, как вы с директором… говорили… о Блэке. О Люпине. Я знаю, что вы ненавидите всё, что связано с… с этим. Я поднимаю голову. — И знаю, что вы никогда не станете спокойно смотреть, как Пожиратели Смерти получают ещё один шанс. Слова выходят вязко, тяжело. Некоторые — почти шёпотом. Я вижу, как у него напрягается линия рта при словах «Пожиратели Смерти». Попала. — Вы слишком много знаете, для девочки, которую едва не убил дневник простого… духа Тома Риддла, — тихо бросает он. Тон меняется. Это уже не профессор, отчитывающий ученицу. Это Снейп, который чувствует запах чего-то неестественного. — Это странно, не находите? — продолжает он. — Одиннадцатилетняя девочка случайно попадает в мясорубку тёмной магии. Выживает. Через год ведёт себя так, будто видела войны. Через два — взламывает мои чары, как будто… Он обрывается. В глазах мелькает мысль, которой он сам боится. Я молчу. Потому что если сейчас хоть что-то скажу не тем тоном — он дойдёт до той самой грани, за которой начинается Легилименция. А к этому я пока не готова. Мы оба не готовы. — Мисс Уизли, — наконец произносит он, выпрямляясь, — пока директор… занят… обсуждением судьбы нашего общего героя, у меня есть… немного времени. Он смотрит прямо в меня. — И я не намерен выпускать вас из этого кабинета, пока не выясню, чем именно вы являетесь для Хогвартса: впечатлительной девочкой с… неожиданно тонким чутьём. Или чем-то… совсем другим. Вот и всё. Капкан захлопнулся. Ирония в том, что я сама в него забежала. Потому что если есть хоть один человек в этом замке, который имеет право задать мне этот вопрос — это он. Я сглатываю, чувствую, как внутри поднимается тот самый взрослый, злой голос: «Ну что, Лили, хотела, чтобы он тебя увидел? Поздравляю. Кажется, он начинает». Мне нужно было всего одну вещь. Понимание. Не абстрактное «всё будет хорошо, девочка». А чёткий ответ: что, блядь, происходит с Гарри и до какого момента это ещё похоже на игру, а после — на казнь. И единственный человек, который мог знать или хотя бы честно назвать всё своими именами, стоял сейчас передо мной и строил из себя ледяную стену. — Вы драматизируете, мисс Уизли, — голос Северуса режет по нервам. — Ваш… друг вполне жив, под присмотром директора и трёх школ. Для гриффиндорки это должно быть сродни празднику. — Для матери это похоже на повторение кошмара, — едва не срывается с языка. Я прикусываю губу до металла. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Он продолжает, видя, как меня трясёт: — Вы — ребёнок. Ни к чьим решениям вы не допущены, ни за что не отвечаете. Ваш долг — выполнять домашние задания и не взламывать чужие кабинеты в приступах… — презрительная пауза — впечатлительности. Я чувствую, как внутри будто кто-то поворачивает тугой ключ. — Вы же видите, что его снова используют, — выдыхаю я. — Вы же знаете, как это выглядит. Метка, турнир, попытка вернуть власть. Вы были… там. Мой голос становится ниже, чужим для Джинни. — Вы правда собираетесь просто стоять в тени директора и смотреть, как это всё повторяется? Он замирает на долю секунды. Лёгкий тик в уголке рта. — Забавно, — тихо. — Насколько много вы, оказывается, знаете о том, где и с кем я был, мисс Уизли. Потом взгляд холоднеет окончательно. — Но вы по-прежнему ученик. И вы по-прежнему не имеете ни малейшего понятия о том, что именно повторяется, а что — нет. Оставьте попытки играть в стратегов. Они вам… не идут. Я чувствую, как меня реально начинает шатать от злости. Он говорит со мной так, будто перед ним очередной школьный истерик, накрученный газетами. Для него я — девочка, которая слишком много слышала за закрытыми дверями и решила, что понимает больше, чем положено. А я помню, как он стоял в проёме, такой же злой и живой, с глазами, полными ужаса, когда Темная метка зажигала небо. Помню, как он шептал Дамблдору, что «она не должна была умереть», и как хватался за голову, когда понял, что поздно. И сейчас он мне рассказывает, что я не понимаю. — Я… — у меня в груди всё собирается в тугой ком. — Я не прошу пустить меня к этим… преподавательским посиделкам. Я делаю шаг вперёд. — Я прошу сказать мне честно: вы верите, что Гарри вытащат из всего ЭТОГО живым? Его глаза темнеют. — Вера, мисс Уизли, — говорит он медленно, — это роскошь, которой я давно не располагаю. Это почти честно. Почти достаточно. Но не для меня. Меня накрывает. Его тон, его ледяное спокойствие, это вечное «я всё знаю лучше всех», его привычка держаться за Дамблдора, как за единственный ориентир, — всё это складывается в такую чудесную картинку, что меня аж подвыворачивает. Магия под кожей откликается первой. Я даже не успеваю этого осознать. Пальцы сжимаются на палочке Джинни. Запястье делает знакомое, до боли привычное движение — дуга, резкий поворот, короткий рывок. Слово вылетает само, как выдох: — Vincula. Тонкая, почти незаметная нить света вспыхивает между кончиком моей палочки и ближайшей бутылочкой на полке — всего на миг, словно кто-то чертит связь в воздухе. В комнате глухо звенит, как от натянутой струны. Магия отзывается как-то слишком глубоко — будто зацепила не предмет, а нас. И мир замирает. Я понимаю, что сделала, уже после. Vincula. Связующее заклинание. Не просто связывающее объект с объектом, а цепляющее поток: зелье — к крови, эффект — к носителю. Тонкая, абсолютно снейповская магия, рожденная из вечных попыток удержать нестабильные реакции под контролем. Заклинание, которое он когда-то придумал сам. Которое тестировал ночами. Которое однажды, смеясь, показал мне: «Смотри, Лили, похоже, работает. Тянет эффект к нужному сосуду, как поводок. Можно будет спасать идиотов, если вдруг…» Мы тогда сидели в полутьме, над колбой поднимался слабый дым. Он демонстрировал, как ниточка магии пристёгивает результат к браслету на руке. Я тянула, пробовала, смеялась: «Какая мерзкая красота». Этого заклинания нет в книжках. Его нет в официальных сводках. Его нет нигде, кроме его головы, его записей и моей памяти. И сейчас я, в теле Джинни Уизли, делаю его идеально выверенным жестом. Северус застывает. Не в переносном смысле. Физически. Палочка чуть приподнята. Пальцы сжаты. Зрачки расширяются. На лице — редкая, настоящая потеря опоры. — …Что вы сейчас произнесли? — голос хрипнет. Я молчу. Потому что поздно. Потому что любая фраза сейчас только добьёт. — Ещё раз, — он делает шаг ко мне. Между нами почти не остаётся воздуха. — Повторите. Я чувствую, как меня пробирает холод, но назад дороги нет. — Vincula, — шепчу, чуть опуская палочку. В этот раз искра даже не вырывается. Но ему и не нужно. Он всё и так понял. Он узнаёт не только слово. Он узнаёт движение. Поворот кисти. Микроскопическую паузу перед последним махом. Всё то, что оттачивал сам, годами, в одиночестве. То, чего никто не должен был видеть. Кроме. Он смотрит на меня так, будто я прямо сейчас взяла и вывернула из его груди сердце, бросила на стол и сказала: «Смотри, как бьётся». — Кто вам… показал это заклинание? — он почти шипит. Ни тени профессора. Это уже не «мистер Снейп с урока зелий». Это тот самый человек, который привык скрывать свои изобретения так глубоко, что при нужде готов сжечь тетради. Глухой смешок где-то внутри: ты сам, Сев. Сам и показал. Я не отвечаю. Он делает ещё шаг. Я упираюсь спиной в стол, дерево впивается в поясницу. — Я жду, — тихо. И в этот момент он перестаёт ждать. Палочка взлетает быстрее, чем я успеваю вздохнуть. Карие с прожилками глаза впиваются мне в лицо. — Legilimens. Магия врезается в меня, как ледяная волна. За секунду кабину выбивает из-под ног. Комната исчезает. Северус исчезает. Под ногами уже не каменный пол, а пустота. И в эту пустоту посыпалось всё. Я вижу себя маленькой — другой, настоящей — рыжие волосы, заколка, старая улица, девочка на качелях. Я вижу худого мальчишку из тени дерева, который смотрит так, будто впервые в жизни увидел солнце. «Ты — ведьма». Я вижу Хогвартс впервые. Сортировочную шляпу. Гриффиндорский стол. Его — за слизеринским. Наши взгляды через зал. Я вижу ночные разговоры у пруда. Шёпот, ругань, смех, его глаза, полные чего-то, от чего тяжело дышать. Я вижу то самое слово, которое он когда-то выкрикнул, а я повернулась и ушла. Слышу, как он орёт мне в спину, а я не оборачиваюсь. Я вижу Джеймса, который дёргает меня за косу. Вижу, как он меняется. Как стоит рядом, когда больно. Вижу, как кто-то говорит «Орден Феникса», и мир становится чёрно-белым: война. Я вижу Сириуса, ломающегося от смеха на кухонном столе. Ремуса, с серыми кругами под глазами. Маленького Гарри, который цепляется за мою мантию. Я слышу пророчество. Я слышу, как его часть уходит не туда. Я вижу, как Северус стоит перед Дамблдором на коленях и шипит: «Вы должны её защитить». Я вижу дом в Годриковой впадине. Крик. Зелёный свет. Падение. Тишина. Я вижу темноту. Долгую, липкую, вязкую. Вижу, как из неё вдруг выдирает шорох пера по бумаге. «Дорогой Том…» Дневник. Чернила. Голос Джинни. Моя тень, медленно просыпающаяся между строк. Я вижу Хогвартс вторично — через её глаза. Дамблдора. Северуса, склонившегося надо мной/над ней в лазарете. Гарри, заснувшего в кресле рядом с кроватью. Я вижу все три года, спрессованные в калейдоскоп: Сириус, метка, Люпин, Блэк в ночи, Турнир, Кубок, имя Гарри, как приговор. Я вижу себя в его кабинете, как сейчас: тринадцатилетняя, с чужой палочкой, с его же заклинанием на языке. И всё это не кино. Это обрывки, рваные, без переходов, с запахами, звуками, вкусом крови на языке. Там так много боли, усталости, злости, что меня саму чуть не выворачивает. И сквозь эту бурю я чувствую: он тоже захлёбывается. Легилименция — штука опасная. Он рассчитывал на плаксивые школьные сценки и парочку типичных детских секретов. А вместо этого влетел в многослойный ад из двух жизней сразу. Где-то в этом сумасшедшем вихре я нахожу его взгляд. Не глазами — внутри. Там, где мы когда-то были ближе всего друг к другу. И шепчу. Еле слышно. Не по правилам. Не как мисс Уизли. Как та, кому он когда-то безоговорочно дал свою палочку. — Сев… не надо. Прошу. Вихрь дергается. На миг всё замирает: ребёнок Гарри в кроватке, зелёные глаза, его собственный отражённый страх, мои руки на младенце, моя смерть, моё возвращение, я, стоящая перед ним сейчас. «Не надо» — это уже поздно. Заклинание запущено. Связь открыта. Но, возможно, он ещё может решить одну вещь: будет ли смотреть до конца. И что он сделает с правдой, которую только что выдрал из собственной боли. Мир оборвался так, как будто меня выдернули из розетки. Боль пришла позже. Сначала — тишина. Глухая, тупая. Как будто кто-то ударил по голове чем-то тяжёлым и оставил меня болтаться в темноте. Связь рвёт резко. Я буквально физически чувствую, как Северус выскакивает из моей головы: будто изнутри выдернули крюк, на котором висели все мои воспоминания, и заодно сорвали с мяса приличный кусок. Я падаю на колени. Даже не замечаю, как. Пол под ладонями холодный, каменный, но до меня это доходит через секунды три–четыре. Голова раскалывается. Глаза текут сами — слёзы лезут, я их не чувствую, просто вижу размытый камень, мокрые пятна. Челюсть сводит, язык ватный. И да, очень красиво: изо рта тянется тонкая струйка слюны. Тело ребёнка, попавшее под удар взрослой магии. Какое-то время я могу только хрипеть. Воздуха много, а толку ноль. Любой вдох — как через ржавое сито. Я слышу только своё дыхание и ещё одно — резкое, частое, чужое. Он. Я поднимаю голову рывком. Мир плывёт, но я упираюсь руками в пол, чтобы не рухнуть снова. Северуса тоже трясёт. Он стоит в двух шагах от меня, бледный почти до серого. Как будто с него кто-то снял кожу, оставив только кости и жилы. Палочка всё ещё в руке, но пальцы сжаты так, что костяшки белые. Кончик дрожит. Грудь тяжело ходит под мантией. Он пытается дышать ровно — по привычке, по выученному за годы самоконтроля — но не получается. Выдаёт его всё: мелкая дрожь в пальцах, чуть подрагивающий угол рта, резкий, судорожный вдох, когда он смотрит на меня. И смотрит он… так. Будто я — не девчонка Уизли, а призрак, которого он двадцать лет хранил в кладовке своей головы, а теперь тот вышел сам и сел напротив. В его взгляде — голое неверие. Магическое истощение, да. Он реально перегорел: легилименция по такой каше воспоминаний — это почти самоубийство. Лоб у него влажный, в висках бьётся пульс. Но поверх всего этого — другое. Ужас. Не перед тем, что он увидел войну (эту он и так помнит до деталей). А перед тем, что я — это я. Любовь всей его грёбаной жизни, которую он похоронил, проклял себя, продал душу Дамблдору, чтобы хоть как-то отмыться — и вот она стоит в его кабинете в теле рыжей подростковой гриффиндорки. Он делает полшага назад, натыкается спиной на край стола и резко оборачивается, будто проверяет, есть ли за ним опора. Пальцы отпускают палочку — она глухо стукается о стол и перекатывается к чернильнице. Ничего не говорит. Какое-то время просто молча смотрит. По лицу вижу: мозг лихорадочно ищет варианты. Иллюзия. Проклятие. Чья-то игра. Очередной эксперимент Дамблдора. Лорд. Что угодно — только не самый простой ответ. Меня колотит не меньше. Я пытаюсь подняться — ноги подкашиваются, сажусь обратно, только руками успеваю выставиться. Голова гудит, в ушах шум. Слёзы текут сами, я их уже не стесняюсь — всё равно вид у меня сейчас тот ещё. — Не… — горло срывается. Я сглатываю, пытаюсь собрать голос обратно. — Не смотри… так. Выходит зло. Хрипло. Не по-детски. Совсем не Джинни. Он дёргается, будто я его ударила. — Заткнитесь, — выдавливает он в ответ. Но в голосе нет привычного хлёсткого холода. Он сиплый, сорванный. — Молчите. Он закрывает глаза на секунду, будто пытается сбросить увиденное. Привычное движение окклюмента: поставить стену, сократить чувства до нуля. Не выходит. Я вижу, как щёлкает по нему магия истощения: плечи чуть оседают, пальцы упираются в край стола — ему реально нужно на что-то опереться, чтобы не рухнуть. С таким ударом по нервной системе даже взрослого сломает. — Это… — он захлёбывается на полуслове. Открывает глаза. Смотрит уже не на моё лицо, а как будто сквозь него. На ту, другую, рыжую, взрослую Лили, которую только что видел в воспоминаниях. Я делаю ещё одну попытку подняться. На этот раз удаётся встать на колени, ухватиться за табурет, подтянуться. Мир двоится, но я упираюсь зубами в губу, чтобы не завыть. — Северус… — хриплю. Имя режет воздух. Не «профессор». Не «мистер Снейп». Северус. Он дергается всем телом. Глаза обостряются, взгляд становится таким живым, что мне хочется сесть обратно и закрыться руками. — Не смейте… — выдыхает он. — Не смейте… так меня называть. Тон почти шипящий. Но в нём — паника. Не злость, не злорадство. Паника человека, которому выдернули из могилы то, что он закопал своими руками. — Сев… — я сглатываю боль, задыхаюсь. Голос садится окончательно. — Пожалуйста. Посмотри на меня. Я еле держусь на ногах, делаю полшага к нему, вцепившись рукой в край стола. — Ты видел. Всё. Не делай вид, что это… — я глотаю воздух, глаза снова заливает. — Что это просто… блядская иллюзия. Он смотрит. Долго. Слишком долго. Ему хочется в это не верить. Это видно по каждой линии лица. Он буквально ломает сам себе мозг, пытается найти трещину, подмену, любой рациональный выход: может, это Легилименция отзеркалилась, может, это чужая память, вложенная в девочку, может, он сам сошёл с ума. Я его знаю. Он ненавидит чудеса. Он за логику, за формулы, за «так и так». А тут перед ним стоит самое мерзкое чудо из возможных. Я делаю ещё шаг. Меня качает, ладонь скользит по столешнице, сшибая с неё перо. — Северус, — уже почти шёпотом. Голос хрипит. — Ты… мой друг. Мне трудно выговорить это слово — слишком много между нами наворочено. Но сейчас именно это и нужно. — Не как профессор. Не как шпион. Не как… — я сглатываю имя, которое будет лишним. — Просто… мой друг. Я поднимаю глаза. — Посмотри на меня. Не как на Уизли. Он стоит, как статуя. Только дыхание выдаёт — частое, рваное. Вены на шее чуть проступили. Ещё секунда — и он делает шаг навстречу. Медленный, будто идёт в огонь. Мы оказываемся почти вплотную. Я чувствую запах его мантии — травы, зелья, что-то горькое, знакомое до безумия. Он смотрит вниз, прямо в мои глаза — и, кажется, впервые за всё это время видит не Джинни. В этом взгляде — всё сразу: ненависть к себе, за то, что поверил, ненависть к миру, за то, что позволил этому случиться, и то самое, давнее, от которого я когда-то ушла, а он так и не смог. Любовь. Та самая, его, уродливая, упёртая, из тех, которые не умеют умирать вовремя. Его пальцы едва заметно дрожат у края стола, но он не дотрагивается. Он боится. Боится, что если коснётся — иллюзия рассыплется. Или наоборот, не рассыплется, и тогда уже выхода не будет. — Лили, — вырывается у него шёпотом. Почти беззвучно. Слово, которое он не позволял себе произнести вслух много лет. У меня перехватывает дыхание. Голова гудит, слёзы текут сами, тело ребёнка дрожит от перенапряга, но я держусь за этот момент, как за край: — Я здесь, — так же тихо. — Внутри. И мне… блядь, как никогда нужен мой Северус. Не Дамблдор, а ты… Я с усилием выпрямляю спину. — Мой друг. Он закрывает глаза на полсекунды. Это не жест покоя — это скорее попытка не рухнуть. Магия вокруг шевелится, как от перегретого воздуха. Когда он открывает их снова, в них всё ещё море боли. Но добавилось другое: очень трезвое, злое понимание. Он впервые за все годы видит меня и то, через что прошла я — и Гарри. И теперь уже он не сможет жить так, как жил до этого момента.