Two sides of the same coin

— Через полчаса посадка, — звучит голос пилота в наушниках. Леон морщится, устало растирает виски, а потом тихонько охает от боли в ребрах. Положительно, ему не везет с женщинами. Мария неплохо отделала его в той драке на острове Алькатраз. Ноют ребра, пульсирует колено, продирает мелкими уколами по позвоночнику. Леон ворчит-матерится на непослушную молнию сумки, что никак не могут расстегнуть его онемевшие пальцы с покрытыми противной коркой разбитыми костяшками. Есть ли у него на теле хоть одно место, что не болит? Наконец справляется, находит шприц ручку с обезболом, колет в бедро и устало закрывает глаза в терпеливом ожидании, когда лекарство подействует. Раньше вроде бы он переносил травмы легче. Еще и перелет в вертолете из Сан-Франциско до Вашингтона — тряска, ритмичный шум винтов, жесткие сиденья, ремни безопасности, как назло впивающиеся в треснувшие ребра… Болит голова. Он стареет? Они все — стареют. Еще отчаянные, крепкие, энергичные, но… Годы идут. Крис с Клэр, Джилл, потрепанные и уставшие, звали его посидеть — или полежать, ха-ха, в кабаке, отметить очередную победу в бесконечной круговерти борьбы со злом, но Леон отказался, выдержав понимающие усмешки — женатик торопится в семейное гнездышко. И это правда. Леон елозит затылком по спинке сиденья, пытаясь найти удобное положение, чтобы ослабить сведенные мышцы шеи и закрывает глаза. Казалось, прошла минута, как в наушниках раздается: — Посадка, агент Кеннеди! Мать твою. Он облизывает пересохшие губы. Как он устал. Вертолетная площадка на крыше здания DSO уже полна безликих людей в защитных костюмах. Леон вяло сопротивляется, когда видит перед собой чертову медицинскую каталку, но медики настойчивы, а он едва стоит на ногах. Следующие минуты агент Кеннеди считает знакомые лампы под потолком, когда его везут отдельным коридором в изолированное крыло медблока. Что же, он хотя бы сможет поспать. Агент Кеннеди был инфицирован на миссии. Карантин. Он сдает с десяток пробирок с кровью, образцы слюны, чертыхается, когда медсестра, сияя пластиковым забралом, сует ему баночку с наклейкой «Для мочи», и наконец валится, не раздеваясь, на больничную койку.        Уже зевая, Леон пишет сообщение мужу: «Джек, я в карантине до утра. Целую». Сквозь сон слышит сигнал входящего, который прочтет лишь утром: «Я встречу тебя, принцесса». Принцесса, фыркает он, разглядывая себя в зеркало маленького умывальника в палате. Помятое лицо, опухшие глаза, щетина. Тело — Леон на себя и смотреть не хочет. Знает, что на спине переливается радугой отек-синяк, сползает на ребра и заканчивается внизу живота. Замок на двери мигает зеленым. Датчик срабатывает на его приближение. Агент Кеннеди свободен. Прихрамывая, Леон идет по коридору. Пара лестниц, лифт — и вот он покидает карантинную зону и оказывается в хаосе муравейника DSO. Его узнают, ему кивают, даже приглашают на кофе — ну уж нет. От койки до койки. Домой. Леон ловит свое отражение в зеркальной стене конференц-зала и вяло удивляется: — Как с такой работой ты дожил до своих лет, Кеннеди? Наконец он спускается в огромный холл. Он уже видит стекло входных дверей и смазанный свет утреннего солнца, как вдруг задерживает шаг. Фотография в черной рамке на стене. Пара гвоздик грязно-красного цвета на полочке. Леон не любит этот темный уголок, между рамками досмотра и клетушкой охраны, будто руководство хотело бы скрыть все боевые потери с глаз долой, да постеснялось, вот и выделило этот квадрат стены. Не знаешь, не увидишь, но агент Кеннеди за годы работы в DSO почему-то обзавелся привычкой кидать скользящий взгляд в этот угол. Пару раз, после особенно дрянных миссий, кровавых, полных трупов, будто бы выжравших гнилыми зубами из него все человеческое, ему казалось, что он видит свое лицо в рамке. Черный уголок. Он, почему-то молодой, двадцатилетний, тот самый коп-новичок из Раккун-сити — и годы жизни. Дата смерти всегда 30 сентября 1998 года. Подсознание, правда? Ведь часть его действительно умерла той ночью. Сегодня из-под прозрачного пластика на Леона смотрит смутно знакомое лицо. Прошли те времена, когда DSO занимало один этаж и агент Кеннеди знал каждого по имени. Сейчас организация разрослась в огромную структуру, хотя… биотерроризма меньше не стало. Но агент Кеннеди, глядя на скуластое лицо с теплой улыбкой, вспоминает. Полевой агент. Перевелся в DSO из армии. Леон смотрит на цифры внизу фото — сорок один год. Странно. Он не слышал о потерях в поле на этой неделе… — Все в шоке, — звучит на ухом знакомый голос. Ингрид. Леон здоровается и вдруг замечает, что годы впечатались и в ее лицо сетью морщинок. — Что случилось? — Инфаркт. Что? Леон неимоверно удивлен. Кажется, что люди могут умереть только от вирусов, пуль и взрывов, тем более люди их профессии, которые ходят по краю на каждой миссии. Голос Ингрид тоже звучит необычно. Леон привык разговаривать с поддержкой через коммуникатор. — Прошел две войны, да и у нас не сидел в офисе, и такая смерть… так рано… Леон кивает, слушает, потом — прощается, сжав в ладони завибрировавший телефон. Не надо смотреть на экран. Он знает, что это сообщение от Джека. Муж, как обычно, приехал его встречать. В работе агента Кеннеди достаточно неожиданностей и это «как обычно» окончательно прогоняет из его души запах пороха и крики людей. Леон быстро прощается с Ингрид, выходит на улицу и почему-то облегченно выдыхает, увидев знакомую картину. Джип с опущенным стеклом, мощный локоть, массивные часы на запястье — наградные, с гравировкой «Спасибо за службу». Джек презрительно называет свои награды цацками, но уже два раза чинил браслет на этих часах и носит не снимая. — Привет, здоровяк. Их маленький ритуал. Джек возникает перед ним привычной махиной из мускулов и галантно открывает дверь авто. Раньше Леон стеснялся этих джековых ухаживаний на публике, теперь быстро целует в чисто выбритую щеку и под хриплое: — Садись, принцесса, — ныряет в салон джипа и вдыхает привычный запах. Джек стабилен в своих привычках, так что аромат парфюма, смешанный с амбре от елочки-освежителя, болтающейся маятником над лобовым, знаком агенту Кеннеди от и до. Этот запах скоро сменится другим, необходимым и успокаивающим, как укол морфина. Запахом их дома. За годы он научился оставлять за спиной работу — и очередные чудовища стираются в памяти, как и суета в DSO, как и фото с черным уголком в этом стерильном холле, день и ночь освещенном флуоресцентными лампами. Леон знает, что когда он войдет в здание через пару дней, фотографию уже уберут. Джек включает радио и салон полнится гитарными рифами старых хитов. Муж знает, что еще рано для разговоров и Леон благодарно прикрывает глаза, положив ладонь на твердое бедро, обтянутое джинсами, вспоминая, какого это — быть рядом и касаться друг друга. Все хорошо. Но какая-то мысль, как прозрачная паутина, облепляет его дремлющее сознание.        Спустя несколько дней паутина становится колючей проволокой.        На следующее утро Леон просыпается один. Его ребра еще болят, отек не сошел, поэтому утренние потягушечки закончились очередным «ох, блядь». Он чует аромат свежесваренного кофе и жмурится, когда на его заспанное лицо падает луч солнца. Он повалялся бы в кровати еще немного, как вдруг укол смутной тревоги заставляет его резко сесть в кровати. Он натягивает трусы, странно торопливо, и шлепает босыми ногами к ванной комнате. Слышит шум воды и гудение электробритвы. Уф. Джек стоит перед зеркалом и бреется, тщательно, как всегда, так знакомо поворачивает бычью шею и так привычно смешно двигает верхней губой, чтобы не одна щетинка под носом не соскользнула. Леон обнимает мужа со спины и легко прикусывает кожу за шее. Его сердце колотится чуть быстрее, чем обычно, а потом застывает, когда он слышит биение чужого-родного сердца. Кажется, неровное, сбитое, как и дыхание. Джек, конечно, встал раньше и уже сделал пару-тройку кругов вокруг квартала. Джек всегда бегает по утрам… Но почему он так тяжело дышит? Одышка? — Выспался? — Джек заканчивает бритье и с прилипшим к спине Леоном наклоняется ополоснуть лицо. — М…м…м… — мурчит Леон, сражаясь с мерзким неясным чувством, комариным писком впивающимся в висок. Они смотрят друг на друга в отражение. Джек улыбается ему, а Леон вдруг замечает серебрящиеся в свете лампы волосы. Не только виски. Затылок. Над шеей. И морщины, которых раньше не видел — от глубоко посаженных глаз к вискам. И на лбу. И поджатые губы, сеченые шрамом, стали еще тоньше, скованные невесть откуда взявшимися линиями по углам. — О чем задумался, принцесса? — спрашивает Джек и Леон пожимает плечами. Он не знает. Просто тревожно.        — Вам это назначил врач? — спрашивает провизор в аптеке, разглядывая список лекарств, который распечатал агент Кеннеди после изучения профильных сайтов в интернете. — Рецепт есть? Говно вопрос. Для Леона нет проблемы сделать озабоченное лицо и начать рыться по карманам с извиняющейся улыбкой. Через три минуты он выходит из аптеки, сжимая в руках два пакета с десятком коробочек. Просто Леон заглянул в домашнюю аптечку и понял, что она полна не тем, чем надо. Мази от ушибов. Кровоостанавливающие. Обезболивающие. Хирургические нити и иглы. Бинты. Все, что угодно, для войны, и ничего, что требуется обычным людям, перешагнувшим порог… ну, скажем, пятидесяти лет. Ничего от давления, сердца… Запас не повредит, верно?        Зал прощания украшен неброскими белыми цветами. Леон скромно стоит в сторонке. Он знаком с сослуживцами Джека, но все равно не хочет мешать. Он смотрит на большую стойку у гроба. Снова фото. Снова улыбающееся лицо с яркими карими глазами. Мартинез. На передней скамейке сидит заплаканная молодая женщина. — Мать твою, как так, — слышит он негромкий разговор. — Бухать бросил. Женился. Думал о детях. Что за сучья жизнь? Да. Разрыв аневризмы. Мгновенная, легкая и такая неотвратимая смерть. — Поехали, принцесса. У нас самолет, — они прилетели в Миннеаполис только на похороны. Леон хватает Джека под локоть чуть крепче, чем надо, отворачивается, но мертвый человек продолжает улыбаться ему в спину, и Леону видится насмешка в прищуренных глазах.        Леон рад, что у него, как у звезды DSO, есть отдельный кабинет, а не жалкий квадрат пространства, огороженный низкой панелью, как у рядовых сотрудников. Он роется в нижнем ящике и не переживает, когда комната полнится характерным звяканьем. В этом ящике хранятся его сокровища. Он размышляет секунду и останавливается на бутылочке виски, которую ему подарила Ингрид год назад. Ничего, бухло не имеет срока годности. Леон уж несколько лет как отбросил вредную привычку напиваться в говно, как и тихо подбухивать в перерывах между миссиями, но последние дни шепчут ему знакомое: — Сделай пару глотков, Кеннеди. И отчет быстрее напишешь. И… успокоишься немного. Да, агент Кеннеди нервничает и это ни черта не связано с очередным расследованием. Он делает глоток. Его пальцы уже сжимают крышечку от бутылки, но… еще глоток, и еще. Где там завалялся тюбик зубной пасты и растрепанная от времени зубная щетка? Леон делает усилие и после пятого глотка все-таки убирает бутылку в ящик, уже в верхний. Даже не зарывает в бумаги. Знает, что через час кабинет вновь услышит звяканье. Надо бы найти непрозрачный пакет да вынести ее предыдущие, уже пустые подружки — ром и водку. Еще минута поисков — и он находит смятую пачку. Осталось три сигареты. Он закуривает и скидывает пепел в чашку с въевшимися намертво коричневыми потеками кофе. Перед выходом с работы он уединится в туалетной комнате. Начистит зубы. Даже помоет жидким мылом волосы и постоит, согнувшись в три погибели, под сушителем для рук, — волосы высохнут быстро, а если нет, всегда можно сказать мужу, что нашел полчасика для бассейна в левом крыле здания. Перед тем, как покинуть туалет, Леон принюхается к себе и добавит к мерам безопасности дезодорант. Возможно, вернется в кабинет, откроет маленький шкаф и наденет свежую рубашку, из тех, купленных года два назад, как смена для внезапных вызовов в Белый дом. Джек вроде бы не замечает… Леон может только вздохнуть да пожать плечами. Тебе уже под сорок, Кеннеди, а ты все также побаиваешься майора Краузера, как тот мальчишка на плацу в военной базе. Джек… Он достает телефон и смотрит на свое сообщение, написанное мужу полчаса назад. «Джек, не забудь купить сливки и кофе». Вообще-то майор Краузер не нуждается в напоминаниях. Он никогда ничего не забывает. Да и вообще домашнее хозяйство — не сфера агента Кеннеди, но… Леон написал это сообщение, а потом еще десять минут смотрел на экран, вытирая вспотевшие ладони о джинсы. Дождался отметки «прочитано». Вроде бы выдохнул, но… ответа до сих пор нет. А вдруг?.. Конечно, это сообщение просто предлог. Он просто хочет убедиться, что… Тлеющее лихорадочными сомнениями сознание борется между желанием открыть еще раз заветный ящик и телефоном. Леон делает выбор и его дрожащие пальцы нажимают на вызов. Он прижимает телефон к уху, удерживая плечом и раздраженно трясет руками в воздухе. Не помогает. Бьет ладонями о столешницу, сжимает и разжимает пальцы, — кажется, все. Дрожь прошла, но его сердце сбоит, когда он считает гудки. Третий, пятый… Почему Джек не берет трубку? На десятом гудке, когда Леон застревает одной рукой в рукаве куртки, а второй ищет ключи от мотоцикла, телефон оживает хриплым: — Принцесса. Что случилось? Ничего, блядь… ничего не случилось… Леон падает на место и толкается ногой от пола, заставляя офисное кресло сделать пару оборотов вокруг оси. Что с ним, мать твою, творится? — Привет, Джек, — он откашливается, прикрыв микрофон рукой, и надеется, что муж не различит панических ноток в голосе. — Просто… Соскучился. И ты не ответил на сообщение. В густом голосе мужа звучит удивление, но с годами Джек стал мягче к нему. — Я все видел. Не смог ответить, ты же помнишь, что я сегодня играю в героя. Да, точно. С утра Джек влез в военную форму, нацепил планки с медалями и поехал заседать на соревнования по стрельбе, которые каждый год организовывает местное сообщество, то ли Патриоты Родины, то ли… Леон просто забыл. — Прости, большой парень, — стыдно шепчет он. Они обмениваются парой обычных шуточек-подъебок и заканчивают разговор. Кабинет вновь полнится ароматом солода и корицы. От празднования хрен знает чего агента Кеннеди отвлекает писк рабочего коммутатора. Ингрид. — Леон, я зайду через десять минут. Белый дом просит уточнить по твоему отчету о… Блядь. Агент Кеннеди действует быстро и профессионально. Жвачка. Чашка с окурками под стол. Окно нараспашку. Спрей антитабак, что убивает и аромат виски заодно. Серьезное лицо. Все хорошо.              — Джек… давай я сверху сегодня… — шепчет Леон. Поза сверху — не его любимая поза в сексе. Просто ему кажется, что Джек дышит как-то… как-то не так. Когда партнер просто лежит под тобой, трах требует меньше усилий, верно? Поэтому Леон седлает большое тело и сжимает бедра, пытается насадить себя на член. — С чего вдруг, принцесса? — майор Краузер терпеть не может, когда над ним пытаются доминировать. Леон одним движением оказывается снизу, автоматически выставляет задницу вверх, но… — Принцесса, — Джек кусает его в шею. — Что с тобой? Расслабься. Леон старается, но не может расслабиться ни на секунду. Ни в постели, ни за завтраком, ни на работе.        — Мне кажется, или ты хочешь, чтобы я отшлепал твою непослушную задницу, Леон? — звучит чуть задыхающееся над головой. Леон готов вцепится зубами в член, задохнуться или быть отшлепанным широкой ладонью. Минет тоже легкий вариант, верно? Джек просто лежит, не напрягаясь, а Леон работает. Безопасный вариант, но майор Краузер не любит кончать ему в рот. Только в задницу. Но твердые пальцы тянут его за волосы, и Леон, после безнадежного сопротивления, вынужден выпустить член изо рта с негромким чпок. Джек действительно раздражен, и через минуту их спальня полнится звуком сочных шлепков по телу. Еще через полчаса Леон вертится, пытаясь улечься поудобнее, чтобы горящие после наказания ягодицы не терлись о простынь, сжимает покрытые вытекшей спермой бедра, и прижимается лбом к мускулистому плечу. Он закрывает глаза, но уже знает, что его сон не будет крепким.        — Какого хера, принцесса? Что за выебоны? — сурово цедит сквозь зубы Джек. Леон пытается сбежать с их кровати в кухню, но Джек хватает его за лодыжку и валит на матрас. После недолгой борьбы Леон вынужден смотреть на экран планшета, где красуется результат поиска в интернете: — Норма занятий сексом для семейных пар, живущих в браке более десяти лет, с учетом возраста, составляет от 2 до 3 раз в неделю… Джек тянется за смазкой и совершенно не обращает внимания на робкое возражение Леона: — Но тут написано, все индивидуально… — Написано, что секс должен приносить удовольствие обоим… — ошибочка, Кеннеди. Джек сжимает его бедра так, что Леон едва сдерживает стон боли. — Что-то я не понял, принцесса. С каких пор тебе не нравится, как я тебя ебу? Нравится. Просто с некоторых пор Леон… боится.        Ночные кошмары, его старые знакомцы, вернулись. Лишь затаились на время и мутировали, как ебучий вирус. Мутные, бессвязные картинки, обрывки, клочья, как ошметки мяса на скотобойне. Не живые мертвецы, не плага в груди, не улицы Раккун-сити, не Ада, тонкую руку которой он не смог удержать, нет. Джек. Ястребиный профиль, но застывший, восковой, с обострившимся носом и ввалившимся ртом, закрытые глаза, которые уже никогда не откроются. Обязательная, внезапная и неотвратимая смерть, от которой не спрячешься под бронежилетом, не уклонишься, как от летящей пули, не сможешь парировать ножом, отбросив удар в сторону. Леон просыпался в холодном поту, задыхаясь и дрожа, кусая губы, чтобы сдержать хриплый крик, и замирал испуганным зверьком в тишине их спальни. Он слушал дыхание мужа. Глубокое, ровное дыхание, тот ритм, что помогает ему годы. Вдруг… пауза. Леон разворачивается и осторожно кладет липкую, откровенно дрожащую ладонь на широкую грудь. Нет. Показалось. Он чует мерный стук сердца, прижимается сухими губами к теплой коже плеча и они дышат в унисон. Леон успокаивается. Он жив. Но густой мазут ночи, подсвеченный огнями города, шепчет ему: Это пока, Кеннеди. Пока — жив. А завтра? В бассейне, за рулем, в спортзале, в тире… Леон прижимается к мужу, прикрывает собой, подставляясь невидимой опасности, словно просит безжалостную тварь забрать его из мира живых первым… только не Джек… только не он… и не спит до утра, лишь дремлет, чутко прислушиваясь к каждому звуку. Он знает, что завтра Джек вновь удивится, получив внезапное «Папочка, ты ок?» от своей принцессы.        — Джек, ты не знаешь, где мои носки?        Агент Кеннеди беспомощно застывает перед новым шкафом. Джек решил освежить интерьер. Одни нервы, ведь Леон, вернувшийся раньше с работы, увидел, как его муж помогает пыхтящим рабочим заносить тяжеленные, из массива дуба, створки и панели им в квартиру. Не сидится спокойно? Ведь это их работа, мать твою. Шкаф майор Краузер тоже собрал сам, хотя мог бы вызвать сборщика. Зачем им деньги вообще, если Джек сам вешает и центрует тяжелые дверцы с зеркалами от пола до потолка и корячится, двигая этот монстр к стене? Еще и не позволяет Леону помочь ему: — Иди-ка в кухню, принцесса. Посмотри в окошко. Тут вдвоем делать нечего. А ты все молодишься, Джек, — подумал Леон и проторчал невидимкой у двери весь процесс, цепко наблюдая за мужем. Не выступила ли испарина на лбу? Не прижимается ли ладонь к сердцу? Нет ли одышки, гиперемии лица — и прочих тревожных признаков, которые Леон вычитал в интернете.        — Твои носишки и трусишки в третьем ящике справа, Леон, — отвечает Джек, а взгляд Леона падает на экран ноутбука. Джек сделал шрифт побольше. Садится зрение? Он вздыхает, выуживает из ящика аккуратно сложенные мужем носки с трусами, влезает в футболку и решается действовать. Присаживается рядом и его рука несмело накрывают широкую ладонь. Джек не отводит взгляда от экрана, но их пальцы сплетаются и Леон минуту тупо смотрит на блекло мерцающие обручальные кольца. Пять лет назад Джек заказал новые взамен первых, тоненьких, купленных походя. Новые — броские, широкие, солидные кольца. Леон с месяц точно привыкал к тяжести литого металла. — Чтобы все видели, что моя принцесса — окольцована, — сказал тогда Джек. Сегодня Леон откашливается и начинает: — Я сегодня на медосмотр, — не то чтобы правительство сильно волновалось за его здоровье. Просто их бойцовая собака не должна иметь дефектов, чтобы выполнять приказы максимально точно. — Угу, — отвечает Джек, погруженный в чтение новостей. — Скажи им, чтобы не трогали мою собственность. Твоя попка обследована мною от и до. Леон злится. Эти шуточки… Вопрос здоровья — не шутки. Особенно для них, вернее, для Джека. — Не хочешь со мной поехать? Провериться… За один день. Удобно. Ты как ветеран имеешь право… Джек наконец оборачивается к нему, подняв брови в искреннем изумлении: — Это зачем еще? У меня все в порядке, принцесса. Ну конечно. Леон вздыхает и сдается, окунувшись в мерзотное чувство собственного бессилия. Все в порядке, да? Откуда он знает? Есть болезни, которые показывают свой ухмыляющийся лик лишь из гроба. Особо агрессивная форма рака, затаившаяся до времени. Та же аневризма. Сердце, уставшее питать кровью большое тело… Почему Джек так упрям?        Агент Кеннеди наблюдает за целью в оптический прицел винтовки. Очередной биотеррорист. Благообразный мужчина в дорогом пиджаке. В руках — кейс, содержимое которого может повергнуть в хаос целый континент. — Это дерьмо бесконечно, — шепчет Леон и прицеливается. Он видит в оптику идеально уложенные волосы, красноватую шею и дорогие запонки на рубашке. Один выстрел — и все будет кончено. Он выдыхает и палец мягко ложится на курок. А потом… потом он преступно медлит, пораженный простой, как таблица умножения, и блевотно честной мыслью: «Я спасаю мир. Снова и снова. Но его я спасти не смогу» Леон все равно потеряет его. Тихо, банально, не в огне войны, не в перестрелке, не среди текущих гноем чудовищ с безумными лицами, но потеряет… навсегда. «Смерть случайна. Смерть — хозяйка всего живого. Тогда… тогда к чему все это?..» Минутка ебаной философии или сраное «ах, у вас, агент Кеннеди генерализированное тревожное расстройство, ПТСР, накопленная травма от насилия, которым тебе плюет в лицо твоя работа год за годом, но эта смерть — предсказуема. Пуля, огонь, вирус — иногда подконтрольна и предотвратима. А та, ее сестричка, пахнущая таблетками и тишиной, обыденная, сжирает миллионы людей… а кстати, как умерли ваши родители? а, вот в чем дело. Вы были ребенком. Чувствуете ли вы, взрослый мужчина, тот самый страх собственной брошенности, осевший в вас радиактивной пылью с детских лет?» — Заткнись, сука, — шипит Леон и голос воображаемого психотерапевта исчезает с коротким смешком. Леон делает выстрел в последний момент, едва не упустив цель. Точное попадание в висок, брызнувший осколками кости и мозга. Он спускается с крыши, забирает кейс, но вместо усталого удовлетворения чувствует лишь тоскливый осклизлый страх, который не исчезает с глотком виски из фляжки, что Леон прячет под бронежилетом. Страх прячется, чтобы накопить силы, и вернуться вновь, обгладывая его душу желтушными клыками, облизывая его трепещущее сердце бугристым языком, сжимая его позвоночник до хруста. Дерьмо.        Леон предельно собран и осторожен. Сегодняшняя миссия требует от него идеала. Он оглядывается, задавливая в себе потешную панику, и шепчет про себя обрывки инструкций. — Так… сначала режем мясо… Смейтесь сколько угодно, но агент Кеннеди сегодня ответственный по кухне. Просто легкий ужин — жаркое и салат, но Леон волнуется так, что вынужден сделать пару-тройку глубоких вдохов, успокаивая себя. В кои-то веки майор Краузер допустил мужа к кухне, и Леон полон щенячьего восторга. Тем более у Джека сегодня день рождения — пятьдесят три года. Они поужинают и пойдут в кино. Тихо, уютно. Обыденно. Просто, но Леон ценит эту простоту больше всего в их семейной жизни. Леон тихонько пыхтит себе под нос, нарезая мясо. Немного неловко. Забавно, Джек научил его виртуозной работе с боевым ножом, но говядина, мать его, так и норовит сбежать от кухонного ножа в его руках, и шлепнуться с тихим плюх с доски, перемазав сукровицей столешницу. Сковорода. Разогреть. Добавить масла. Леон тихонько ойкает, уклоняясь от раскаленных брызг и торопливо выкручивает температуру плиты на минимум. Уф. Помидоры. Огурчики. Зелень. Где Джек хранит оливковое масло? Они живут в этой квартире второй десяток лет, но кое-где Леон чувствует себя гостем, а не хозяином.        Леон посмеивается над собой. Пошли годы, но он все еще, глубоко в душе, тот самый старательный новичок, который надрывался на плацу под строгим взглядом майора Джека Краузера, и пугливо ждал одобрительного «Неплохо, салага».        Вилки. Бокалы. Тарелки. На столе не должно быть и малой крошки. Стулья должны стоять ровно. Салатница. Соль, перец, специи. Мясо почти готово и кухню заполняет густой аромат жаркого. — По крайней мере пахнет неплохо, — с облегчением ворчит Леон и избавляется от передника. — Джек! Все готово! — кричит он и трепетно выставляет ведерко с охлажденным вином. Последний штрих. — Джек! — тишина. Он идет в комнату — пусто. Слышит звук воды. А, Джек собирался помыться-побриться. Он вспоминает, что забыл нарезать фрукты, проходит мимо ванной, стучит в дверь и игриво тянет: — Майор Краузер! Рекрут Кеннеди выполнил приказ и ждет вашей оценки! Фруктовая тарелка. Апельсины. Мандарины. Любимая Джеком клубника. Уф. — Джек! Тишина. Леон вдруг замирает на месте, пронзенный в самое сердце этой тишиной. Сколько он провозился в кухне? Почему… — Джек… — его голос садится до хриплого шепота, что вряд ли можно расслышать с расстояния полметра. — Джек… Тишина проворачивается под ребрами ледяным лезвием. Ноги не чуют пола, когда Леон, истекая холодным потом, цепляясь за стену, идет к ванной. — Джек… — он глотает имя, как горькую таблетку, что не приносит облегчения. Его рука, такая сильная, распаханная шрамами, сейчас отвратительно безвольная, ложится на ручку ванной комнаты. Непослушные пальцы слепо скребут по металлу, будто протестуют: — Не надо, Кеннеди. Все уже случилось. Ты опоздал. Ты время видел? То-то же. Пока ты возился со жратвой, твой муж… он… он… Леон сжимает онемевшие пальцы когтями, материт себя и наконец поворачивает ручку. Безуспешно. Дверь заперта. Почему? Они с Джеком в жизни друг от друга не запирались. Почему… Его стынущее ужасом сознание не может ответить на вопросы, лишь корчится жалким червяком на открытом огне. А потом все исчезает. Леон отступает на шаг, примеривается и одним ударом в область замка вышибает дверь.        Леон влетает в ванную комнату, оглохший от грохота дерева, ударившего о кафель и выбившего пару квадратов керамической плитки. Он едва удержался на ногах, поскользнувшись на мохнатом коврике, потный и растерянный, ослепший от пара и яркого света. Он, прошедший огонь и воду, опытный оперативник, лицензированный убийца, он, убивший чертова президента Соединенных Штатов, который превратился в монстра, он, убивший советника по безопасности, а еще сотни, если не тысячи людей и нелюдей, он… он хрипит и задыхается, он, мать твою, просто в ужасе и почти видит лежащее на полу неподвижное тело… инфаркт… инсульт… просто потеря координации и разбитый висок… он моргает, стряхивая раскаленный пот, мотает головой… его зрение проясняется, но стены, потолок с круглыми глазами светильников, зеркало, корзина для белья — все это смешивается в белесое марево и душит, давит его, выбивает из легких воздух и он не может вздохнуть, теряя последний кислород с хриплой мольбой: — Джек… Джек… Это паническая атака? Это… это… — Леон? Он моргает, когда видит огромную фигуру в круговерти тумана. — Джек… Его кости ставятся жидкой ртутью и Леон медленно, как подстреленный, сползает по стене вниз. — Джек… Огромная рука перекрывает воду. Бежевый мазок полотенца перед глазами. Джек обматывается полотенцем и делает шаг вперед. Леон тупо смотрит на растрепанные светлые волосы с сединой. Клочья пены на широкой груди. Знакомая карта шрамов на теле и лице. — Принцесса, — Джек цепляет рукой повисшую на одной петле дверь и прислоняет к треснувшему кафелю. — Какого хера? Через секунду Леон видит суровое лицо с встревоженными льдистыми глазами близко-близко. Трясется, согнувшись под тяжелыми ладонями, сжавшими его плечи. — Дж… Дж… — он внезапно теряет речь. Заикается и слепо цепляется за мокрые плечи мужа. — Дж…к… — Спокойно, — блеск серых глаз пронзает его до кости. — Просто дыши. Дыши вместе со мной. Раз… Он слушается. Он дышит, но не может разжать свои пальцы, впившиеся в распаренные от горячей воды мускулы. Через минуту он приходит в себя. — Боже… блядь… Джек… прости, я… прости… — Объяснись, принцесса, — голос Джека полнится удивленной иронией, но глаза наполнены тревогой. Муж кивает на выбитый замок и перекошенную дверь. С Леоном случается… нечто. — Какого хуя ты закрылся, блядь?! Какого хуя??? — минуту назад он мог лишь заикаться, сейчас кричит, оглушая самого себя злой отчаянной паникой. — Леон. Я. Говорил. Тебе. Дверная ручка. Заедает, — голос Джека, низкий, вкрадчивый, ползет по его венам как морфин из капельницы. Медленно. Кап-кап. Тепло сочится по сосудам, артериям, прогоняет дрожь, оставляя за собой изможденное облегчение, стыд и сбивчивое дыхание. Джек действительно говорил ему… и даже купил новую… коробка лежит в прихожей… — А почему… почему… ты не отвечал?.. Я звал тебя… — Леон переходит с крика на бессильный шепот. Еще один кивок. — Не слышал. Вода. И это… — Леон щурится и видит маленькое радио на полочке. — Итак, второй иннинг , — вещает ему радио. Да, точно. Джек с некоторых пор полюбил бейсбол. Прямая трансляция супер кубка. Шум воды. Джек мог не услышать стук в дверь… — Прости, принцесса, — Леон, окаменев, лишь жмется затылком к влажному кафелю, когда бугрящаяся мускулами рука медленно поднимается и Джек, неимоверно осторожно, касается его лица. — Но вряд ли это повод, чтобы… Леон видит на кончиках пальцев влагу. Это не вода. Это… Он нервно вытирает предплечьем лицо и смаргивает невесть откуда взявшиеся слезы. — Итак, что случилось? Ты так хотел растереть мне спинку? Леон не знает, от чего скрипят его зубы — от животного страха или от простой, человеческой злости, детской, чуть обиженной, но плавающей в облегчении. — Это не смешно, Джек. Не смешно. Я подумал, что что-то случилось. Ты не ходишь по врачам. Тебе, блядь, уже не двадцать лет. А ты все отыгрываешь молодого… Сердце… сраный инсульт… давление… все, что угодно… люди умирают, блядь, в своих постелях, а ты… Джек слушает его, внимательно, цепко, неподвижно, лишь скулы ходят ходуном да вздувается бьющей веной мощная шея. — Я не хочу… не хочу остаться одному… без тебя… Он задыхается, он хочет отвернуться, но Джек не дает ему, вцепившись в дрожащий подбородок. — Я не хочу… у меня такая работа… я должен… должен сдохнуть первым… я не хочу… без тебя… я… Его сиплый голос теряется в рваных хрипах. — Леон… — Джек не злится на него. Леон прячет лицо на мокром плече, когда видит теплые огоньки в неподвижных глазах мужа. — Я боюсь… что потеряю тебя… вот так просто… и ничего не смогу сделать… я… должен предусмотреть, а ты… — Леон, — тяжелая ладонь ласкает взмокшие от лихорадочного пота волосы. — Моя эгоистичная параноидальная принцесса… Голос Джека тихий, задумчивый и очень грустный. — Эгоистичная? — Леон пытается отстраниться, но тяжелая рука прижимает его к горячему телу. — Ага. Хочет свалить от мужа первой. Или ты думаешь, я не волнуюсь за тебя? Когда каждый раз отпускаю на твою поганую работу? — Ты сильный. Ты справишься. А я… я… — он наконец может поднять голову. Перед глазами плывет крепкий подбородок и поджатые узкие губы. Через секунду он выдыхает, раскрошенный и слабый, когда Джек целует его — нос, скула, лоб, губы, висок. — Моя принцесса. Мой глупый мальчик, — Джек прижимает Леона к себе так сильно, словно хочет защитить от бесконечных теней в больной голове. — Мы все сдохнем, — нет, не ты, только не ты, бьется в висок автоматной очередью, но Леон может лишь прижиматься к мужу сильнее и слушать. — Но сейчас я здесь. Я с тобой. Я не уйду… Да. Не уходи, Джек. Не уходи. Широкие ладони стискивают его лицо и знакомые губы вновь пьют бисер пота с его верхней губы. И тени уходят, прячутся в болотистые закоулки сознания, отползают, разочарованно шипя, сворачиваются змеиными кольцами, пропадая во мраке.        — Ничего. Поужинаем салатом. Закажем пиццу. Леон вздыхает, глядя на угольные клочки в сковороде. Мясо сгорело. Бордовые бока сковороды обуглились и почернели. Джек открыл окно нараспашку, но в кухне упрямо стоит слоистая вонь. — Соседи?! — доносится приглушенное из окна. Ясно. Сосед справа вышел на балкон. — Это вы горите? — Это мусорные баки внизу, — отвечает Леон, сидящий нахохлившимся щенком на табурете, в ожидании, пока муж замочит сковороду в мойке и отчистит плиту. — Буду считать, что ты справился, рекрут Кеннеди, — Джек одним движением смахивает горелые останки в мусорку. — Кино отменяется. Отдыхаем. — Прости, что испортил тебе праздник… — шепчет Леон. Действительно. Он как идиот. Как ебаная истеричка. Джек бросает на него косой взгляд, вроде бы хмурится, но: — Все в порядке. Это даже приятно, принцесса. Ты так любишь своего старенького… — боже, начинается, — седого… глухого мужа…        Через час Леон, как привык за годы, трется скулой о голую грудь, и вырисовывает «пожалуйста, Джек» на теплой коже. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Широкая грудь поднимается в тяжелом вздохе. — Хорошо, Леон. Надеюсь, взамен ты не будешь капризничать в сексе, — Джек приглушает свет. — А я то, старый дурак, думаю, что опять с моей принцессой? А у принцессы — сезонное обострение… Леон не обижается. Через неделю, таким же тихим вечером, он грызет невиновный в его разболтавшихся нервишках ноготь. Джек видит, бьет по руке, правой обнимает со спины, а левой хватает за подбородок. Леон скалит зубы и… что же, большой палец майора Краузера вполне подходит для снятия тревожности. Его пальцы почти не трясутся, когда он открывает электронную почту с пометкой «DSO. Конфиденциально. Личная информация». Он увеличивает шрифт. «Без патологий. Без патологий. Без патологий». Боже, спасибо. В письме личная пометка начальника медслужбы: «В космической программе NASA есть свободные места. Да и у нас. Подумайте, майор Краузер» Ну уж нет. — Что там хоть?.. — звучит ленивое через полчаса. — Написано, что ты должен быть осторожен и регулярно проверяться… блядь! — Леон получает увесистый шлепок по заднице. — За вранье, принцесса, — холодно комментирует муж и целует его в висок. Пусть так. Только… только не уходи, Джек.