Обречённые тени

Несколько минут он сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой исчезла Офелия. Воздух вокруг казался застывшим. Смутная, почти физическая злость расползалась внутри. «Держись от меня подальше», — эхом звенело в голове. Какого черта? Он едва знает её. Ни слов, ни поступков, чтобы заслужить подобное презрение. Если бы она знала, кто он на самом деле, — тогда да, тогда всё понятно. Большинство отворачивается, стоит лишь упомянуть, что сердце у него не совсем живое. Но в этом случае… всё было иначе. Не брезгливость. Что-то глубже, темнее. Взгляд упал на книгу, оставленную ею на столе. Старая обложка, потемневшая от времени, дышала холодом. На ней, в пыли и трещинах, проступало еле различимое изображение ворона. Айзек медленно провёл пальцем по неровной поверхности — и что-то внутри тихо щёлкнуло. — Посмотрим, что тут у нас… — тихо произнёс Айзек, не столько говорил, сколько позволял мыслям вырваться наружу. Он поднял руку с безупречной точностью — в этом жесте было что-то почти театральное, будто он дирижировал невидимым оркестром. Воздух между пальцами дрогнул, и книга послушно скользнула к нему, словно сама признала в нём хозяина. Чем чаще он практиковал телекинез, тем изящнее становилось движение — лёгкий жест, и предмет уже в его руках. Книга раскрылась с шелестом старых страниц. На пожелтевшем оглавлении тёмными чернилами выделялись слова: «Почему мы видим во сне?», «Видеть прошлое», «Практика», «Толкование», «Плохо или хорошо?» Лист за листом перелистывались сами, подчиняясь его воли. Айзек нахмурился, вглядываясь в строчки, словно пытался прочесть не текст, а скрытый под ним смысл. Пальцы чуть подрагивали — он избегал ненужных глав, выхватывая из книги лишь то, что могло объяснить её. «...Не каждому дано видеть так, как мы… верить, что мы видим только плохое, глубочайшее заблуждение недалеких… необходимо научиться контролировать свою силу… прикоснитесь к предмету и хорошо сосредоточьтесь на необходимом отрезке времени или исходе, который вы ожидаете… во снах самые не точные предсказания, которые могут измениться сотни раз… вы можете сами выбирать, что хотите увидеть, четкость видения будет зависеть от вашего желания...» Брови Айзека чуть приподнялись, а в уголке губ мелькнула тень самодовольной ухмылки. — Не так уж сложно быть гением, когда видишь чуть глубже остальных… — пробормотал он почти с насмешкой. Книга захлопнулась с глухим, отмеренным звуком — словно поставила точку сама. В читальном зале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц да далёким скрипом пола. Айзек неторопливо собрал свои записи, аккуратно разложил книги на места, методично и сосредоточенно, как будто это был последний штрих к тщательно продуманному плану. Кроме одной. Ту самую — с потёртой обложкой и страницами, пропитанными запахом чернил и пыли, — он прижал к себе и незаметным движением спрятал под полосатый пиджак униформы. Взгляд скользнул по сторонам — никто не заметил. И это было к лучшему. Эта девушка может оказаться полезной… — мысль прошла холодной искрой. С её способностями я смогу видеть каждый возможный исход моей машины. Исправить все недочёты. Спасти Франсуазу. Он задержал дыхание, ощутив, как медленно зарождается план. Осталось лишь одно — заставить её доверять мне.

***

Подходя к двери, Офелия насторожилась — за тонкой стеной слышались голоса. Чужие. Не Мортиша — та никогда не поднимала голос без нужды. Девушка прижалась к косяку, чуть приоткрыла дверь и замерла. В комнате стояли двое — Директор Невермора и их мать. — Мама?.. — выдох сорвался с ноткой ужаса, будто имя само вырвалось из глубины, где она его прятала. Женщина стояла неподвижно, идеально выпрямленная, будто высеченная из холодного мрамора. Руки сложены перед собой, подбородок приподнят, взгляд — снисходительно-ледяной. Белые волосы, перемешанные с черными прядями, собраны в тугой пучок на затылке, что придавало ей строгий, почти готический облик. Возраст угадывался лишь по глазам — слишком усталым, чтобы быть молодыми, и слишком живыми, чтобы принадлежать старости. — Дорогая… наконец-то, — произнесла она, не спеша, с той же непоколебимой ноткой превосходства, от которой всегда замирало внутри. — Разве родителям разрешено приезжать в Невермор в учебные дни? — с заметным напряжением спросила Офелия, бросив взгляд на Директора. Тот стоял рядом, блаженно переминаясь с ноги на ногу, словно от присутствия гостьи воздух вокруг стал гуще. На лице его застыла услужливая улыбка, а рука невольно пригладила и без того идеально прилизанные седые волосы. — Родителям не запрещено навещать своих отпрысков, — произнёс он с нарочитой важностью. — Но, конечно, это скорее привилегия… чем право. Офелия недовольно выдохнула, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. Каждая встреча с матерью превращалась в тщательно спланированное испытание на выдержку. Миссис Фрамп, впрочем, не придала этому ни малейшего значения. С величественной грацией, она указала на черную коробку, перевязанную белоснежной лентой, что покоилась на кровати Офелии, как безмолвный приговор. — Ещё одна… небольшая привилегия, — произнесла она, делая акцент на слове. — Я подготовила тебе особую форму. Эта… — взгляд матери скользнул по стандартной фиолетовой униформе Невермора, и в нем мелькнула тень отвращения, — слишком безликая. Она мешает твоим способностям раскрыться в полной мере. Её губы изогнулись в тонкую улыбку. — Я ведь знаю, ты терпеть не можешь быть как все. Даже как я… или как Мортиша. — Голос её стал чуть мягче, но в нем по-прежнему чувствовался лед. — Кстати, где она? Офелия не сразу ответила. Подойдя к кровати, она осторожно развязала ленту. Крышка коробки откинулась с глухим шелестом, и изнутри показалась идеально сложенная форма — будто сшитая из лунного света. Молочно-белая ткань мерцала в свете лампы, а на груди — эмблема академии, буква N, горела насыщенным кроваво-красным цветом. Контраст был почти болезненным — словно белоснежное одеяние само требовало жертвы. — Без понятия, где она, — тихо выдохнула Офелия, проводя пальцами по ткани. Молочный блеск под пальцами был слишком мягким, слишком дорогим. Полосы из шелка. Безумие. Она повернулась к матери и директору. Мистер Грейвс что-то насвистывал себе под нос, с выражением безмятежного идиота, которому впервые в жизни позволили чувствовать себя важным. Интересно, что она с ним сделала… скидку на место на кладбище? И все же Офелии не терпелось примерить новую форму. Директор, будто почуяв это, тактично отвернулся, разглядывая витражное окно. Она молниеносно переоделась, и мать одобрительно кивнула в ответ. — Я могу попробовать ее найти, — осторожно произнесла Офелия, стараясь не встречаться с матерью взглядом. Мортиша, скорее всего, была с Гомесом — а значит, матери нельзя было узнать ничего. — Мистер Грейвс, — произнесла миссис Фрамп ледяным тоном, — будьте так любезны, оставьте нас наедине. Я позже зайду к вам. Он торопливо закивал, словно собака, отпущенная с поводка, и почти выскользнул из комнаты, неся за собой легкий запах лосьона и нервного пота. Как только дверь захлопнулась, с лица матери спала вежливая маска. Остался только взгляд — жесткий, режущий, будто бритва. — Используй свой дар, — сказала она тихо, но в этом тоне не было просьбы. Только приказ. — Но… — Офелия осеклась, слова застряли где-то между горлом и страхом. — Как? Миссис Фрамп вздохнула — не раздраженно, а устало, как будто дочь опять перепутала стороны света на компасе. — Прикоснись к предмету, к которому Мортиша касалась недавно. Сосредоточься. Не на себе, не на шуме вокруг, а на последнем моменте — и том, что последовало за ним, — произнесла она ровно, чеканя каждое слово. — Хотя, судя по всему, ты здесь занимаешься всем, кроме практики. — Мам, мы же только вчера приехали! — поспешно заговорила Офелия. — Я просто не успела… — Не оправдывайся. Делай. Офелия медленно подошла к кровати Мортиши. На покрывале лежал чёрный пиджак — идеально выглаженный, но всё же живой след хозяйки. Девушка глубоко вдохнула и кончиками пальцев коснулась ткани. Мир словно отшатнулся. Видение вспыхнуло мгновенно: Мортиша бросает пиджак на кровать, волосы черной волной скользят по плечам. За кадром — приглушённый, но узнаваемый голос Гомеса: «Пойдем лучше ко мне». Воздух вернулся в грудь рывком. — Я… я сейчас схожу за ней, — выдохнула Офелия, торопливо направляясь к двери, не дав матери даже приподнять бровь. Она мчалась по коридорам Невермора, не чувствуя ног. Холодные каменные стены мелькали, как ряды безмолвных свидетелей, освещённые редкими вспышками света от дрожащих факелов. Воздух был густой, пыльный — каждый вдох будто обдирал горло. Сердце билось так громко, что заглушало собственные шаги. Если мать узнает… если хотя бы заподозрит… мысль об этом была хуже любой из её видений. Роман Мортиши с Гомесом — будущим женихом её самой — стал бы для миссис Фрамп не просто позором, а ударом, от которого никто в этой семье бы не оправился. Нужно было найти сестру — немедленно. Лестницы казались бесконечными. Узкие, скользкие ступени вились, как змея, увлекая вниз. Каждый пролёт будто специально удлинялся, как в кошмаре. Мужская часть общежития встретила ее тишиной. Слишком чисто, слишком мертво. Ни шагов, ни голосов — только ровный гул в голове. Дверей было слишком много — почему они все такие одинаковые? «Используй свой дар» — отозвалось в голове, будто удар колокола. Она скользила ладонью по дверям, чувствуя слабые следы чужой энергии — тёплые, быстро гаснущие. Не то. Не здесь. И вдруг — знакомое. Наконец-то она увидела Гомеса с Мортишей, заходящими в комнату под номером 313. Она подскочила к ней, рука дрожала. Один громкий, торопливый стук — почти удар. — Кто там?.. — Айзек обернулся к двери, которая сама собой распахнулась, едва он подумал об этом. Его ошарашенный взгляд упал на Офелию — запыхавшуюся, бледную, с глазами, полными ужаса. Позади него гудел двигатель, собранный из деталей, что не должны были существовать рядом: медь, железо, стекло — всё соединено в странной, живой конструкции. За письменным столом, сгорбившись над бумагами, сидел Гомес — даже не обернулся на шум. Мортиша, напротив, развалилась на кроваво-красной кровати под балдахином, небрежно переворачивая страницу книги. Айзек приподнял брови, уголок губ дрогнул в незнакомой ухмылке. Что-то в его взгляде изменилось — теперь в нём сквозила едва заметная тень интереса, почти хищного. Заметно прошелся взглядом по изменениям во внешнем виде девушки. — В следующий раз можешь заходить без стука, — сказал он томно, почти флиртуя. От его тона даже Гомес поднял голову, удивлённо взглянув сначала на друга, после - на Офелию. Мортиша же замерла, отбросив книгу в сторону: на лице читался восторг, словно она наблюдала за поворотом сюжета в одном из своих любимых романов. — Мортиша! — Офелия даже не услышала Айзека, всё внимание было приковано только к сестре. — Мать приехала и ждёт тебя в комнате, немедленно! — слова вылетали срывающимся голосом. — Иначе я сама ей расскажу, что ты встречаешься с моим будущим мужем. Тишина. Глухая, вязкая, мертвая — она упала на комнату, как удар. Офелия почувствовала, как слова, сорвавшиеся с её губ, отозвались эхом внутри черепа — слишком поздно, чтобы вернуть их назад. Слишком резко. Слишком жестоко. Лицо Мортиши исказилось, словно от пощёчины — в её взгляде мелькнула боль, обида и что-то ещё, невыносимо личное. Гомес нахмурился, тяжело опустив глаза, а в комнате стало тесно даже воздуху. Только Айзек наблюдал за всеми с ледяным спокойствием. Его это вовсе не тронуло — напротив, в уголках губ проскользнула тень любопытства, как у учёного, следящего за редкой реакцией. Мортиша не произнесла ни слова. Просто встала, плавно, почти беззвучно, и направилась к двери. Шаги её в коридоре отдавались глухим эхом, становясь всё быстрее. Офелия догнала ее не сразу, стараясь держаться на безопасном расстоянии. — Прости, я не хотела… Я просто очень переживаю, ты же знаешь… — Офелия запиналась, хватая ртом воздух. Сердце колотилось, а дыхание сбивалось в неровные рывки — она едва поспевала за сестрой, упрямо шагающей вперёд. — Не напоминай об этом вслух, — тихо, но твёрдо сказала Мортиша. В голосе звучала усталость, не от злости, а от того, что сил злиться уже не осталось. Она не обернулась, просто пошла дальше, спина её была прямая, а шаги — решительные, даже слишком. Это было прощение без тепла. Они шли по длинному коридору, где по стенам тянулись тени витражей, окрашивая каменные плиты в холодные алые и синие пятна. Воздух казался тяжелым, в нем стоял запах старого воска и пыли, пропитавшей века. Ни одна из них не решалась первой нарушить молчание — каждое слово сейчас могло стать последним. Когда впереди показалась знакомая дверь, Офелия почувствовала, как сердце провалилось где-то в животе. Эта комната, их общая, выглядела чужой, как будто за время их короткого отсутствия в ней успели поселиться тени. Мортиша первой взялась за ручку и толкнула дверь. Скрип петель прозвучал почти угрожающе. — Офелия, милая, я в тебе не сомневалась, — мать стояла всё там же, как будто время в её присутствии просто останавливалось. Её голос был гладкий и холодный, словно отполированный мрамор. — А вот с тобой, Мортиша, у меня будет личный разговор. Взгляд миссис Фрамп медленно скользнул по фигуре старшей дочери — оценивающий - она решала, что именно с ней делать. Мортиша выдержала его с ледяным спокойствием, лишь уголок губ дрогнул, то ли от раздражения, то ли от презрения. — Погуляй немного, дорогая, — добавила мать, уже обращаясь к Офелии, и натянуто улыбнулась. Эта улыбка была как лезвие: безупречная, но холодная. Офелия послушно прикрыла за сестрой дверь, задержав пальцы на холодной латунной ручке чуть дольше, чем следовало. За дверью послышался негромкий голос матери, ровный, сдержанный, как шелест бумаги перед тем, как её сожгут. Девушка отпрянула, стараясь не слушать, не думать, не представлять — лучше уйти. И как можно дальше. Коридор встретил её гулким эхом шагов и мягким светом настенных ламп. В этом каменном лабиринте тени жили своей жизнью — шевелились, будто следили. Офелия шла, прижимая руки к груди, и всё повторяла про себя: «Не мое дело. Не слушай. Не думай». Решение зайти в библиотеку родилось внезапно, как спасение. Место тихое, безопасное, и — что главное — там никого не должно быть. Она вспомнила о книге, которую не дочитала из-за Айзека, и мысль о том, что сможет хотя бы на время уйти в страницы, принесла ей странное облегчение. Библиотека встретила тишиной. Такой плотной, что казалось — даже дыхание звучит слишком громко. Лампы здесь горели тускло, мягко обволакивая золотистым светом столы и книжные стеллажи, уходящие в тень. Даже библиотекарь — сухонький, но пузатый старик — мирно сопел за стойкой, уронив голову на раскрытую книгу. Его очки съехали на кончик носа, а пальцы всё ещё удерживали закладку, будто он засыпал на том же предложении уже в сотый раз. Офелия скользнула мимо него почти бесшумно и направилась к знакомому стеллажу. Но книги там не оказалось. Она нахмурилась. Проверила соседние полки, затем вернулась к столу, где в прошлый раз оставила её. Пусто. Сердце забилось быстрее. Небольшое, почти нелепое чувство тревоги — словно кто-то вторгся в её личное пространство, в её мысли. Она метнулась к дальним полкам, где лежали «не рассортированные книги», — груды старых томов с потрескавшимися обложками, неровно сложенные, словно после бури. Перелистывала, рылась, выдвигала книги одну за другой, пока не осознала, что в библиотеке было уж слишком тихо. — Вы время видели, мисс?.. — раздался вдруг грубоватый голос прямо за спиной. Офелия вздрогнула, чуть не уронив стопку книг. Она резко обернулась — перед ней стоял библиотекарь, уже проснувшийся, насупленный, с очками на носу и руками, скрещёнными на своем добротном животе. — Библиотека уже за-кры-та! — протянул он с недовольной важностью, чеканя каждое слово, будто выговаривал непослушной ученице. — Я не знала… Простите, — торопливо ответила она и, не поднимая взгляда, поклонилась. Её шаги эхом разнеслись по коридору, когда она поспешно направилась к двери. На мгновение ей показалось, что где-то между полками мелькнул чей-то силуэт, но, обернувшись, она увидела лишь покачнувшуюся лампу. — Приходите завтра, мисс. Спокойной ночи, — донёсся за ней усталый голос библиотекаря. Дверь мягко захлопнулась, оставив за спиной ту самую пыльную, сонную тишину. И всё же — Офелия не могла избавиться от чувства, что книга исчезла не просто так. Идти было больше некуда. Коридоры казались бесконечными, и даже воздух внутри замка стал тяжелее. Тогда Офелия решила выйти наружу. Двор Невермора был квадратный, утопленный между мрачными стенами, поросший плющом, словно временем. Влажные каменные плиты под ногами хранили ночной холод, а слабый ветер колыхал огоньки старинных фонарей, отбрасывая на землю кривые, живые тени. Где-то далеко каркнула ворона — одинокая, как и она сама. У небольшого стола, покрытого следами старых чернил и воска, сидела пара вампиров-студентов. Они вяло о чём-то переговаривались. Их тихие, растянутые голоса растворялись в сумраке. Офелия постаралась не привлекать внимания — скользнула мимо них, как тень, и направилась в самый дальний угол двора. Там, под облупившейся каменной аркой, стояла скамья. Грубая, неровная, с пятнами мха — не слишком удобная, зато уединённая. Она опустилась на холодный камень, чувствуя, как вечерний воздух проникает под тонкую ткань новой формы. Сумрак сгущался, небо окрашивалось в глубокий свинцовый оттенок. Скоро должно было совсем стемнеть. Офелия подняла взгляд — в окнах верхних этажей уже зажигались огни, и казалось, что замок дышит, наблюдая за ней. Наверное, мать уже уехала. Но возвращаться в комнату до тех пор, пока Мортиша не заснёт, совсем не хотелось. Там — напряжение, разговоры, взгляды. Здесь — хоть какая-то тишина. Она сжала ладони, потерла пальцы, как будто пыталась удержать в них мысль, что ускользала: что теперь? Без книги учиться дальше сложно. Остальные тома — бесполезны, слишком поверхностны. Они лишь касались сути её дара, не раскрывая глубину. Значит, остаётся одно. Найти книгу. Найти, во что бы то ни стало. Стемнело. Двор опустел — даже вампиры исчезли, растворившись в ночи. В воздухе повисла влажная, неподвижная тишина. Лишь фонари у стен мерцали неровным светом, а за окнами то и дело мелькали силуэты — кто-то задергивал шторы, отрезая себя от мира. Офелия все еще сидела на холодной каменной скамье, пряча руки в рукава. В тени старого вяза ее не должно было быть видно из окон, и именно это приносило странное чувство безопасности. Ветер снова прошелестел, задевая ветви над головой, и на мгновение ей показалось, будто сама тьма обращается к ней — тихо, почти ласково. Не угрожает, а зовёт. — Уже поздно, — произнёс кто-то из темноты. Знакомый бархатный голос заставил её вздрогнуть и чуть не вскрикнуть. Из-за дерева шагнул Айзек — свет фонаря мягко скользнул по его лицу, подчеркнув острые черты и холодный блеск глаз. Он выглядел почти неестественно спокойно, будто сама ночь была частью его. Девушка не могла не заметить, насколько он был привлекателен в столько мрачное время суток. Он приблизился, даже не спросив разрешения, и сел рядом — слишком близко, слишком уверенно. Развалился на скамье так, будто всё вокруг принадлежало ему. Взгляд ее следил за каждым его движением. — Неужели и правда поздно это изменить… — прошептала Офелия, глядя куда-то сквозь него. Лишь спустя секунду она осознала, что произнесла это вслух. Айзек повернул голову, чуть прищурившись. — О чем ты вообще? — спросил он спокойно. — Я имел в виду время. Почти полночь. В его голосе сквозила легкая насмешка, но в глазах — интерес. Он чувствовал, что ее слова имели совсем другой смысл. — Не важно. Я уже собиралась уходить, — холодно бросила Офелия, но с места так и не двинулась. Айзек чуть склонил голову, будто прислушиваясь к её голосу, и в уголках его губ мелькнула едва заметная тень улыбки. Затем он неторопливо сунул руку под свой полосатый пиджак — движение было ленивым, почти демонстративным. Когда на свет появилась книга, сердце Офелии болезненно дернулось. Та самая. Он держал её между пальцами легко, почти небрежно, словно это была просто пыльная безделушка, а не то, что она так отчаянно искала. Айзек повертел книгу в руке, изучая серебряное тиснение на обложке. — Кажется, ты кое-что забыла, — его голос прозвучал тихо, с тем самым непередаваемым бархатом, от которого по спине пробежали мурашки. Он наблюдал за ней внимательно, с ленивым интересом хищника, играющего с добычей. И чем дольше длилось это молчание, тем больше между ними сгущалось напряжение — странное, почти электрическое. Офелия не выдержала — её взгляд метнулся к книге, потом к нему. Лицо на мгновение озарила тень облегчения, но тут же сменилось гневом. Не из-за того, что книга у него. А из-за того, как он это сделал — с этим самодовольным спокойствием, наслаждаясь её зависимостью от него теперь. — Отдай мне её. Сейчас же, — голос Офелии звучал требовательно, но дрожал — не от страха, а от гнева и бессилия. Она смотрела ему прямо в глаза, упорно, с вызовом, будто пыталась прожечь его взглядом. Но Айзек не отводил глаз. Его зрачки, темные и глубокие, как омут, оставались неподвижными — в них не отражалось ни раздражения, ни жалости. Только холодное любопытство. Он чуть отстранил руку с книгой — медленно, почти лениво, словно наслаждаясь её отчаянной попыткой удержать контроль. — Не так быстро, — произнёс он спокойно, и на его губах мелькнула тень улыбки. Айзек подался ближе. Слишком близко. Его дыхание коснулось её щеки, и в груди Офелии будто всё оборвалось. Она не могла вдохнуть — не потому что боялась, а потому что вспомнила то, чего не должно было быть. Поцелуй из её видения. Слишком реальный, слишком живой, будто это уже произошло. — Ты либо расскажешь мне, что видела в нашу первую встречу, — его голос стал ниже, мягче, почти убаюкивающим, но в этой мягкости чувствовалась угроза, — либо я уничтожу эту книгу. Офелия заставила себя заговорить, не мигая, словно боялась показать слабину: — Я же говорила, я вижу только боль и смерть. Не сложно додумать остальное. Его брови чуть дрогнули, но улыбка не исчезла. И тогда она услышала — тихое, размеренное тик… так… тик… так… Не откуда-то снаружи. Изнутри. От него. Металлический, едва уловимый ритм, сбивающий мысли, как метроном перед срывом. - Мне нужна конкретика. И, между прочим, я немного полистал твою книженцию. Ты видишь не только плохое. Холод прокрался вдоль её позвоночника. Он знает. Слишком многое. Офелия почувствовала, как растёт тревога, но с ней — и странная решимость. Вопрос, застывший в голове — что может быть еще хуже? Рассказать ему о том, что она видела их слишком близко или потерять возможность узнать о своих способностях самой, не прибегая к советам матери? Ответ пришёл сам собой. Она выдохнула, будто признавалась в преступлении, и, не выдержав его взгляда, опустила глаза. Голос дрогнул, стал тихим, почти неразличимым: — В моих видениях… мы были вместе. Слишком близко. Чересчур. Мы… целовались. Фраза оборвалась, не дойдя до конца — будто даже звуку было стыдно рождаться. Офелия поспешно зажмурилась, чувствуя, как щеки предательски вспыхнули жаром. Стыд, страх, отчаяние — всё смешалось в одно. Она ждала смеха. Или презрения. Или холодного «ты бредишь». Чего угодно, лишь бы разрушить это неловкое напряжение, что стояло между ними, звенящее, будто тонкая нить натянута до предела. Ни звука. Даже тиканье стихло. Она открыла глаза, недоуменно осмотрев застывшего парня в той же близкой позе, затаившего дыхание. Его лицо будто окаменело: взгляд — пристальный, тяжелый, дышащий чем-то непонятным. Кажется, до него слишком долго доходило. В глазах, казалось, читалась стадия осознания, после борьба — его брови нахмурились. Губы приоткрылись — он хотел что-то сказать? Но молчал. Девушка не спешила его тревожить. Он не отстранялся. Наоборот — наклонился еще ближе, словно изучая её дыхание, движение ресниц, дрожь губ. Офелия почувствовала, как внутри всё сжалось; ей казалось, что между ними воздух плавится. Его взгляд прожигал кожу — не касаясь, но ощущаясь сильнее любого прикосновения. И она не могла заставить себя отвести глаза. На лице Айзека появилась улыбка — медленная, хищная, как тень, скользнувшая по его чертам. Она не была доброй. В ней было что-то слишком личное, обжигающе живое. — Великолепно, — сказал он тихо, с легкой хрипотцой, будто вкус слова ему понравился. Она почувствовала, как сердце гулко ударило о грудь — больно, слишком громко, как будто пытаясь вырваться наружу. На миг ей показалось, что пророчество стало реальностью — не где-то там, во сне или видении, а здесь, где каждое движение было слишком медленным, чтобы быть случайным. — Что… что именно великолепного? — наконец выдавила Офелия, чувствуя, как предательски дрожит голос. Она искала на его лице хоть тень насмешки, объяснение, оправдание — что угодно, лишь бы понять, почему это признание вызвало у него такую странную реакцию. — Не бери в голову, — произнёс он лениво, почти устало. — Условие ты выполнила. И… не похоже, что соврала. Он говорил спокойно, но в голосе было что-то хищное, легкое удовольствие от того, что он одержал над ней небольшую победу. — Объясняет твоё странное поведение, — добавил он вполголоса и, словно внезапно потеряв интерес, отстранился, отводя взгляд. Рука протянула ей заветную книгу и Офелия схватила ее почти поспешно, так, словно боялась, что он передумает. Её пальцы коснулись его на долю секунды — и этого хватило, чтобы мир будто на мгновение замер. Айзек встал. Движение было плавным, уверенным, и от того ещё более раздражающе-элегантным. Он обернулся через плечо, и тусклый свет фонаря скользнул по его лицу, высекая на скулах резкие тени. — До завтра, Офелия, — сказал он мягко, без тени насмешки. Он впервые произнёс её имя. Просто имя — а в груди будто что-то отозвалось. Неожиданное, странное тепло скользнуло по животу, оставив после себя дрожь. — Иди спать, — добавил он тише. А потом развернулся и ушёл, растворяясь в темноте двора, где мерцание фонаря постепенно гасло, как и всё остальное. Только ветер остался — тихий, холодный, с привкусом чего-то невысказанного.