Is this love?

SHAED x ZAYN - Trampoline BTS - Singularity BTS - House of Cards Jungkook - Still With You * Прошло четыре дня с той встречи. Юнги ничего не пишет, не звонит, и Чонгук тоже молчит. Он пытается совершить перерыв, расставить мысли на места, углубиться в свой студенческий поток, но не может нормально сосредоточиться. Его всё раздражает. Практически всё. Даже когда приходит сообщение на айфон, и он, открыв его, злится, что это не Юнги. «Интересно, кошки долго могут обижаться?» — усмехается Чонгук сам с собой, но даже эта неуклюжая шутка не снимает тяжесть с груди. Внутри всё спуталось: злость на себя, и вина, и грусть, и то чувство беспомощности, когда пытаешься достучаться, а двери уже закрыты. Слова звучат легко, а на самом деле в них слышится отчаянная попытка удержаться на поверхности, чтобы не утонуть в том, что крутится внутри. Сегодня обычный день. Он собирается в университет на вторую пару, на плите подогревается оставленный завтрак, и он наливает стакан сока, и на пороге кухни появляется Намджун, уже собранный, готовый уходить. Он улыбается, целует в щеку и, попрощавшись, уже почти выходит в прихожую, но останавливается, поворачивается. Его взгляд, всегда такой аналитический и цепкий, скользит по лицу Чонгука. — Ты заболел? — его голос ровный, заботливый, но в глубине глаз лёгкая тень. — Ты выглядишь очень усталым. И в последнее время всегда будто задумчивый. Тебя что-то гложет? — Ничего такого, — он отводит взгляд к микроволновке, следя за вращающейся тарелкой. — Просто учёба. Намджун не уходит. Он делает пару шагов назад, возвращаясь на кухню, и облокачивается о дверной косяк, скрестив руки на груди. Поза расслабленная, но внимание приковано к младшему. — Так ваш проект с Тэхёном удался? — спрашивает он, и тон его лёгок, будто это просто светская беседа. И тут Чонгук поднимает на него глаза, сердце на мгновение замирает. Это иррациональный страх, но он приходит первым. Он чувствует, как по его спине пробегает холодок, и надеется, что это не заметно, и он говорит всего одно слово. Всего один слог. — Да. Но это «да» обжигает ему горло, как глоток кипятка. За этим «да» — падение, прерывистое дыхание, тёплые пальцы, заправляющие прядь волос за ухо, и тёмные, бездонные глаза Юнги, в которых он тонул. За этим «да» — ледяная стена, которая рухнула между ними в ту же секунду, когда взгляд Юнги скользнул по его шее и увидел след. След, оставленный человеком, который сейчас стоит перед ним и с лёгкой улыбкой ждёт, пытаясь понять его. Намджун смотрит на него ещё секунду, его проницательный взгляд будто сканирует каждую микротрещину в этом «да». Затем он кивает, и улыбка снова появляется на его лице, широкая, уверенная, любящая. — Рад за тебя, малыш. Не перетруждайся. Увидимся вечером. Люблю тебя. — И я тебя. Намджун поворачивается и уходит. Чонгук слышит, как щёлкает входная дверь, звук, который обычно означал начало его личного пространства. Но сегодня он не приносит облегчения. Скорее, наоборот. Стоило двери закрыться за Намджуном, как стена, которую Чонгук только что с таким трудом выстроил, рухнула, и его мысли, сдерживаемые силой воли, хлынули обратно с новой, сокрушительной силой. Он позволяет себе выдохнуть, опираясь о столешницу, и чувствует, будто только что прошёл по канату над пропастью, едва сохранив равновесие. Но пропасть теперь была внутри. Его сердцу тяжело, будто наполнено камнями, а в голове… В голове снова и снова, как заевшая пластинка, прокручивается тот момент. Он пытается вытеснить его, вспомнить взгляд Юнги, не тот, полный тепла и тяги, а последний, в котором смешались усталость и скрытая злость, и та натянутая улыбка, ненастоящая, больше похожая на попытку закрыться, забыть, стереть тот миг. В нём кричало сожаление о том, что он вынужден сказать «стоп», даже если сам этого не хотел. «Забудь», — приказывает он себе. Но чем больше Чонгук пытается «стереть», тем ярче вспыхивает память. Вокруг того мига, когда их дыхание смешалось… Он с силой трясет головой и снова берется за завтрак. Резкий звонок в дверь заставляет его вздрогнуть. Открывая, он замирает: на пороге, словно воплощение солнечного утра, стоит Тэхён. Его улыбка во все тридцать два зуба, а сам он выглядит так, будто только что сошёл со страниц модного журнала, в идеально сидящем дорогом пальто и с непринуждённой небрежностью в позе. — Привет. Мне стало смертельно скучно, вот и решил похитить тебя по дороге в универ, — голос Тэхёна звенит беззаботными нотами. Он без приглашения переступает порог, ловко сбрасывая брендовые кроссовки одним движением. — Привет, — Чонгук медленно моргает, пытаясь прийти в себя. Уголки его губ против воли ползут вверх. — Ладно, только дай мне доесть. Чай будешь? Есть? — Только чай, я уже позавтракал, — Тэхён следует за ним на кухню, вдыхая аппетитный аромат еды. Его глаза оживлённо бегают по комнате, пока Чонгук возится с чайником. Неожиданно Тэхён нарушает тишину своим прямым вопросом: — А что с Намджуном? — он с невинным видом берёт кусочек кимбапа из тарелки Чонгука. — О чём ты? — оборачивается на него Чонгук и смотрит с непониманием. — Мы столкнулись с ним на улице, — говорит он, пережевывая, — и он спросил меня, как мы провели время в субботу, о каком-то проекте… А я сказал ему, что он что-то перепутал, потому что в субботу я был у Тэгу в родителей. Он как-то нахмурившись посмотрел на меня, будто я у него что-то украл, кивнул… и ушёл даже не попрощавшись. Тишина, наступившая после слов Тэхёна, была не просто отсутствием звука. Она была плотной, звенящей субстанцией, которая давила на барабанные перепонки. Внутри этой тишины Чонгук с болезненной чёткостью услышал собственное сердце: один-единственный удар, оглушительный, как выстрел, а потом — провал. И в этой звенящей пустоте он почувствовал, как по его венам вместо крови побежал лёд. Колени ослабли, стали ватными, и только мёртвая хватка пальцев, впившихся в холодный край столешницы, удерживала его вертикально. — Чонгук? — в голосе Тэхёна звучит тревога. Он делает шаг ближе, будто готов подхватить его. — Ты в порядке? Чонгук чувствует, как грудь сжимается, будто тугая петля затягивается вокруг шеи. Паника накатывает волной, смешиваясь с виной и болью. Его ложь, такая крошечная на первый взгляд, сейчас кажется взрывом, который может разрушить всё, что он так бережно хранил. Он ненавидит это, ненавидит сам факт, что солгал Намджуну, человеку, которого любит и уважает. Но ещё сильнее ненавидит то, что теперь ложь уже вышла из-под контроля. — Всё хорошо, — глухо выдавливает он, вытянув руку вперёд, как будто этим жестом может оттолкнуть чужую заботу. Но по тому, как дрожат пальцы, ясно: «хорошо» — ложь ещё более горькая, чем та, из-за которой он оказался в этой ситуации. Он делает Тэхёну чай, подаёт и садится напротив друга, но завтрак уже есть кажется невозможным. Даже мысль о рисе вызывает тошноту, и он отставляет тарелку в сторону. Вместо этого он медленно поднимает кружку с чаем и делает маленький глоток, словно пытается вернуть себе контроль над телом и мыслями. Внутри всё ещё как в вихре: грудь сжимает тяжесть, сердце давит, как если бы было наполнено камнями, а голова крутится от бесконечных мыслей. Кажется, что Тэхён следит за каждым его движением, внимательно и чуть подозрительно, и это ощущение только усиливает его раздражение и тревогу. — Да брось, — говорит Тэхён, скрещивая руки на груди, наклоняясь чуть вперёд. — Да на тебе лица нет! Ты можешь рассказать мне всё. Мы вместе ограбили магазин! Чонгук непроизвольно нахмуривает брови, пальцы сжимают кружку чуть сильнее. Лёгкая дрожь пробегает по рукам, но он старается скрыть это за привычным спокойным видом. — Мы стащили только две пачки рамёна и яйца, а на следующий день я занёс деньги! — Да я даже не сомневался! — Тэхён и вправду не удивлён. Чонгук из тех, кто любит делать всё правильно, он честный и хороший парень, может, и поэтому они лучшие друзья. — Так что случилось? Ты можешь мне доверять, Чонгук. Я же твой лучший друг. И Чонгук рассказывает. Конечно, не всё — только то, что можно выговорить, только то, что не обожжёт его изнутри. Падения, касания, тот самый недопоцелуй — всё это он хранит в глубине сердца, как скарб, который слишком дорог, чтобы делиться им даже с самым близким человеком. Тэхён сидит напротив, внимательно слушая. Его глаза иногда сужаются, будто он пытается разглядеть то, что Чонгук оставляет за кадром. Он обхватывает чашку чая руками, будто ищет в ней опору, и кивает, показывая, что понимает. Но понимает ли он в самом деле? Чонгук не сомневается в Тэхёне, он доверяет ему, как никому другому. Тэхён не виноват, его просто не предупредили о лжи. Но есть вещи, которых не предвидишь, о которых лучше молчать. И вот Чонгук заканчивает свой рассказ. Тэхён молча смотрит на него долго, будто пытаясь разглядеть не слова, а то, что скрыто между ними. В этом взгляде понимание, смешанное с тихой грустью. Он видит перед собой не просто друга, а человека, измученного собственными мыслями, запутавшегося в чувствах и усталого от самого рассказа. Даже в глазах Чонгука — что-то невыговоренное, будто там живёт целая история, о которой он не решается сказать. Но Тэхён не спрашивает. Не напирает. Только озвучивает: — Юнги хён, значит, — повторяет Тэхён, как будто пробуя это имя на вкус. Его губы слегка изгибаются в полуулыбке, но взгляд остается серьёзным. Он обводит пальцем край чашки, не глядя на Чонгука, а после из него снова выбивает дух. — Подожди, а это не тот самый хён, из-за которого ты в семнадцать лет слушал Spring Day на репите? Страдал как брошенный щенок, потому что вы прекратили общаться. Кажется, имя то… — он поднимает глаза, — а ещё он оставил тебе носки с Iron Man, и ты их надевал только по праздникам, даже если там уже была дырка протёрта! И не выбросил… кажется, я их недавно видел на тебе! Чонгук резко краснеет. — Они… я случайно их надел! — голос его звучит настолько лживо, что даже Тэхён скривился. «Блять», — Чонгук чувствует, как его сердце начинает биться быстрее. Он смотрит на Тэхёна, и в его глазах читается явная, лёгкая паника. Тэхёну он действительно рассказывал слишком много. Тэхён открывает рот, чтобы сказать, но… — Это ничего не значит! — резко обрывает он, и звучит он громче, чем планировал. — Я тогда был глупым подростком. Теперь у меня есть Намджун, — он говорит это будто в доказательство, и Тэхён, слегка удивлённый поведением друга, поднимает брови. Его руки непроизвольно взлетают вверх в мирном жесте, словно он пытается успокоить взбешенного щенка. — А я ведь даже ничего и не сказал! — возражает спокойно Тэхён, но на лице читается сдерживаемое веселье. Чонгук чувствует, как его лицо начинает гореть. Он сам себя выдаёт, как спичка, которую только что зажгли. Он выдыхает, пытаясь взять себя в руки, но напряжение в его теле не исчезает. — Мы друзья с ним. Он мой… хён! Просто я соскучился по нему. Это ничего не значит! — Ты два раза повторил: «Это ничего не значит». Ты хочешь убедить меня в этом или себя?! — Тэхён слегка наклоняется вперёд, его глаза сужаются, и даже можно заметить, как на его лице появляется хитрая улыбка. «Ах ты длинный, смекалистый чертяка, чтоб тебя!» — думает Чонгук и сжимает кулаки под столом. Его взгляд становится тяжёлым, и он отводит глаза, чувствуя, как напряжение между ними нарастает. Почему-то на лице Тэхёна читается лёгкая победа. — Нам пора на пары, — Чонгук резко поднимается с кресла, словно он пытается убежать не только от разговора, но и от самого себя, показывая, что на этом разговор закончен, и собирается выйти из кухни, взять рюкзак и убраться с этой атмосферы. Взгляд устремлен в сторону двери, словно он уже мысленно находится за её пределами. Он делает шаг к выходу, но останавливается, когда слышит за спиной тихий, но явно насмешливый голос Тэхёна. — Да, да, убегай, — Чонгук поворачивается к нему и тяжело выдыхает. Чонгук замирает на мгновение, его плечи напрягаются, он медленно поворачивается к Тэхёну, его лицо выражает смесь раздражения и усталости. — Я не убегаю, мы опаздываем… — только вот его голос звучит неубедительно, словно он сам не верит своим словам. — Чонгук, — и ладонь Тэхёна ложится на его плечо. Лёгкое сжатие, словно попытка передать поддержку, которую словами выразить сложно. — Ты не умеешь врать. Надеюсь, ты знаешь, что ты делаешь. Чонгук переводит взгляд вниз, его дыхание становится тяжелее. Если ему сейчас так плохо, то что будет, когда вечером он будет извиняться за свою ложь перед Намджуном? Как он будет смотреть ему в глаза?! Что он будет говорить?! Мысль об этом заставляет его сердце сжиматься ещё сильнее. Но разговор на этом заканчивается. Чонгук слегка кивает, пытаясь изобразить лёгкую улыбку, будто хочет ещё раз убедить Тэхёна — и, возможно, самого себя — что всё в порядке. Что не о чем волноваться. Ничего ведь не произошло. А после понимает, что ложь просто ступает по его стопам, ещё чуточку и опередит. * На парах Чонгук не может сосредоточиться. Его мысли путаются, как клубок нитей, который невозможно распутать. Он достаёт айфон и снимает блокировку. Ноль сообщений от Намджуна, ноль сообщений от Юнги. Ноль сообщений от совести, хотя должно быть тысячу. Эту часть Чонгук пропустит. Внутри него нарастает тревога, как тёмная туча, которая вот-вот разразится грозой. Он не может просто оставить всё как есть. Ему нужно что-то сделать, хотя бы попытаться исправить то, что ещё можно исправить. Он не может просто всё оставить так, как есть, и прощупывает почву, снова тянется к айфону, который, кстати, подарил Намджун в этом году, и пишет ему сообщение. «Всё хорошо? Ты пообедал?» Сообщение отправлено, прочитано, но ответа нет. Ни через минуту, ни через два часа. Чонгук чувствует, как его тревога превращается в настоящую панику. Он понимает, что теперь ему предстоит трудная беседа. Разговор, в котором он должен быть максимально честным — настолько, насколько это возможно, чтобы не потерять доверие Намджуна. Чонгук возвращается домой после пар. На улице уже темно, и мягкий, пушистый снег медленно падает с неба, окутывая всё вокруг сказочной тишиной. Он не сел на автобус, предпочёл пройтись пешком, чтобы собраться с мыслями, чтобы хоть как-то успокоить своё сердце. Но даже долгая прогулка не помогла — тревога всё так же сжимает его грудь, лежит тяжёлым камнем. Он заходит в дом, и звук дверей оповещает о его прибытии. Чонгук замирает на пороге, его взгляд сразу падает на пол. Обувь Намджуна на месте — значит, он уже дома. Это осознание заставляет сердце Чонгука забиться учащённо, как будто оно пытается вырваться из груди. Его ладони холодные, будто кровь не доходит до кончиков пальцев, а сердце бьётся так громко, что он боится, Намджун может услышать. Он быстро снимает кроссовки, стараясь делать это как можно тише, хотя понимает, что это бессмысленно. Намджун уже знает, что он здесь. Чонгук снимает куртку, вешает во встроенный шкаф и делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Он медленно идёт в комнату, каждый шаг даётся ему с трудом, словно он идёт по тонкому льду, который вот-вот треснет. И вот он видит его. Намджун сидит на диване, боком к двери. Его плечи опущены, локти упираются в колени, пальцы сцеплены, а голова тяжело покоится на них, словно всё тело пыталось удержать груз непосильных мыслей. Даже по его позе Чонгук понимает — что-то не так. Намджун либо разочарован, либо злится. А может, и то, и другое сразу. Атмосфера в комнате наэлектризована, словно перед грозой. Воздух кажется густым, тяжёлым, и каждый вдох даётся Чонгуку с трудом, а ладони становятся влажными, пальцы невольно сжимают края одежды. — Ты… ты злишься? — спрашивает он тихо, голос чуть дрожит, но он старается не показывать паники. Делает шаг ближе, опускается на колени перед Намджуном, его ладони касаются его колен, он старается поймать взгляд, чтобы найти хоть малейший знак понимания. Намджун медленно поднимает голову. Его глаза не просто тёмные, они будто пустые, как выгоревшие угли. В них нет ни огня гнева, ни тепла любви, лишь пепел разочарования. — Я пытаюсь понять… злиться ли мне, — его голос потрескивает, как старый паркет под тяжестью невысказанных слов. Каждое слово падает на Чонгука с весом гири. — Не объяснишь? Где ты тогда был? Грудь Чонгука сжал невидимые тиски. Сердце не просто стучало, оно трепетало, как птица, бьющаяся о стекло. Он почувствовал, как по спине пробежала ледяная испарина, пропитав тонкую ткань футболки. Его собственные пальцы, холодные и липкие, бессознательно сжали край его джинсов, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом рушащемся мире. — Я… — начинает он, но голос предательски срывается. Он делает глубокий вдох, пытаясь собраться. Намджун быстро может распознать вранье, уж на это он хорошо наловчился в своей работе. Сыщик. А Чонгук не тот, кто умеет врать. — Помнишь, я рассказывал, что хён вернулся из Швейцарии? Хосок попросил помочь ему, и я пообещал, что сделаю это. Я был у Юнги-хёна… а ты… — слова сплетаются, сбиваются, дыхание ускоряется, ладони дрожат, сжимая края рубашки. — Я просто не хотел тебя расстраивать! Я боялся, что ты неправильно поймёшь меня! Я подумал, что ты решишь, будто я променяю наше время на его… и я… — горло перехватывает ком, и он едва слышно шепчет: — Я занервничал. Я не хотел причинить тебе боль. Прости! Я сглупил! Я… я такой дурак! Прости меня! Намджун смотрит на него, лицо его остается непроницаемым, но взгляд, как тяжёлый камень, давящий на Чонгука. Он приближается к лицу младшего ближе, плечи напрягаются, и, медленно произносит: — Значит, его зовут Юнги, — произносит он, и это имя в его устах прозвучало как приговор. Оно было не просто именем, оно было уликой, доказательством, клеймом. Чонгук почувствовал, как что-то рвётся у него внутри, тонкая нить самообладания. Глаза его непроизвольно расширились, в них вспыхнула паника, смешанная с внезапной, животной злостью. Но не на Намджуна. На себя. И особенно на то, как с губ Намджуна слетает имя Юнги. — Ты думаешь, я бы не понял, что ты хочешь помочь другу? — голос Намджуна тихий, но не умиротворяющий, а густой от горечи, словно тянет за собой тяжёлый камень. — Чонгук, почему ты соврал? Ты никогда мне не врал! Ты странно ведёшь себя в последнее время, летаешь в облаках, где-то пропадаешь. Между вами… — Нет, хён! Нет! Я бы не сделал такого! — Чонгук резко прерывает его, почти отчаянно. Он поднимается на ноги, его глаза полны искренности и мольбы. — Я сделал глупость! Но больше это не повторится! Надо было просто сказать, как есть! Я дурак! Между нами ничего нет! Ничего! Я очень уважаю Юнги как хёна! Мы… мы просто старые друзья! Поверь мне! Он мне как брат, — он смотрит на него с отчаянной прозрачностью, глазами, полными жалости к себе и одновременно к их ситуации. «Не было. Но могло». Эти слова так и остались висеть на кончике его языка, невысказанные, но от этого ещё более громкие. Они эхом отдавались в его черепе, ядовитые и правдивые. Между ними воздух дрожит, словно наполненный электричеством. Каждый вдох Чонгука — как маленькая война с самим собой, каждая пауза Намджуна — будто предвестие удара, способного сломать всё. — Я сделаю всё, что хочешь! — его собственный голос прозвучал чужим, тонким, испуганным визгом, в котором тонуло любое достоинство. Он готов был ползать, умолять, отречься от всего. Лишь бы это прекратилось. — Намджун-хён… Намджун медленно, как хищник, оценивающий добычу, наклоняется чуть ближе. Его взгляд тяжёлый и безжалостный, будто бурав, ввинчивающийся прямо в душу. — Ты меня любишь? — голос низкий, почти бесстрастный, но от этого вопрос прозвучал ещё страшнее. Он проводил допрос. Его глаза, холодные и анализирующие, выискивают малейшую фальшь в каждом мускуле дрожащего лица Чонгука. Сердце Чонгука провалилось в пустоту. Этот вопрос врезался в горло осколком стекла, перекрывая воздух. — Что? — он выдавливает из себя, и это звучит как предсмертный хрип. Его мозг, затуманенный адреналином и страхом, отказывался обрабатывать абсурдность вопроса здесь и сейчас, среди битого стекла и невысказанных угроз. Он попытался сглотнуть, но горло было пересохшим. — Конечно. Да. Это было просто помутнение. Чонгук немного сбился с пути, но он вернётся. Вернётся, потому что у него есть Намджун, который очень недоволен поведением младшего. Чонгук не любит, когда на него злятся. Намджун имеет над ним власть. Но почему-то он ловит себя на мысли, что лучше бы Намджун ушёл, бросил его… Потому что он это заслужил. Он боится, потому что сам не может это сделать. Он не знает, как жить без Намджуна, он привык, это стабильность, это тепло, эта любовь старшего… что теперь кажется, давит, завязывает узел на шее. «Или так было всегда?!» — мелькает в голове Чонгука. Он просто закрыл глаза, стараясь выдохнуть, но сердце всё равно стучало слишком громко. И сейчас, без прикосновений, без ножа, Намджун наносит удар словами, острыми, как лезвие, и они вонзаются прямо в сердце Чонгука. Он просто морщится, стараясь не рухнуть, пытаясь собрать куски себя, которые Намджун только что растряс. — Я больше не хочу, чтобы ты с ним виделся, — тихо, требовательно, как приказ. — Это понятно? По крайней мере, в ближайшее время. Потому что ты и вправду, Чонгук, сильно… меня ударил своей ложью. Удар был настолько точен и безжалостен, что Чонгук физически отшатнулся. Не нож, а обледеневший прут вонзился ему под рёбра, начисто выбив воздух из лёгких. Мир на секунду поплыл, закружился, окрасившись в серые пятна. Внутри него поднялся немой вопль, протест, отчаянная мольба, но ни один звук не смог пробиться сквозь сжавшееся горло. Он чувствовал, как от него отрывают, отсекают что-то живое и важное, не просто «кусок счастья», а целый орган, без которого он не сможет дышать. Этот запрет был не ограничением, а ампутацией. Он хочет просто упасть… перечеркнуть… но только то, где не подготовил Тэхёна до «услуги». Он лжец? Это уже делает его плохим человеком? Но он ничего не может поделать с тем чувством. А потом берёт себя в руки, стараясь перекрыть резко удивлённой реакцией на слова. Он просто кивает. Легко, без драматизма. И похоже, что Намджуна это устраивает: он поднимается на ноги, и это простое движение кажется Чонгуку финальным аккордом, звуком захлопывающейся книги их доверия. Он не выдерживает и поворачивает к нему голову. — Ты куда? — Чонгук идёт за ним в коридор, его сердце колотится так сильно, что отдаёт тупой болью в висках и кончиках пальцев. — Мне нужно пройтись. — Но… — Я зол сейчас, Чонгук! — резко прерывает его Намджун, напряженным тоном, не оборачиваясь, и Чонгук понимает, что штурмовать бесполезно. — Лучше будет, если я уйду, мне нужно подумать. Не жди меня, ложись спать. Чонгук чувствует, как что-то тяжёлое и невыразимое зависает между ними. Он стоит в коридоре, глядя, как Намджун надевает куртку, обувается и выходит за дверь. Глухой щелчок замка прозвучал как приговор. Чонгук замер в центре опустевшей прихожей, внутри него с сухим, хрустящим треском переломилось что-то важное. Но всё, что он хотел, это убедить Намджуна, что всё это было только для того, чтобы сохранить его чувства. Что это было глупостью. Неважное. Потому что правда стоила слишком дорого. Но он не может поставить под удар их отношения из-за своей ошибки. Он знает, что должен вернуть доверие Намджуна, но пока он просто стоит, глядя на закрытую дверь, и чувствует, как его мир рушится. От следующей лжи, что уже ждала его впереди.