Естественный отбор (18+)

— …и знаешь что? Туфта этот ваш сыр с плесенью, что бы и кто о нём ни говорил! — Чан вытер со лба каплю пота, размазав по нему сажу с пальцев. — И не говори мне, что ты его уважаешь. Минхо засмеялся и глотнул из бокала. — Как мне говорили, — чуть растягивая слова, начал он, — нельзя говорить так о том, что считается классикой, вне зависимости от того, к какой области относится: книги, музыка или кулинария. Кроме вкусовщины, должно быть уважение к традиции, понимаешь? Так что надо говорить что-то вроде: я пока не дорос до понимания. Или — я стремлюсь к тому, чтобы это понять и принять. И людям не обидно, и ты вроде как интеллигентный человек. — И он снова сделал тягучий глоток любимого вина. — Скажи мне, что уже готово, иначе я просто изойду слюной и не смогу произвести на тебя правильное впечатление интеллигентного человека, несмотря на терпимое отношение к благородным сырам. Чан в свою очередь засмеялся и ловко переложил мясо с решётки на большую белую тарелку. Посыпал её нарезанной заранее Минхо зеленью, которую принёс с собой в, казалось, бесконечном пакете с продуктами, и движением фокусника, прокрутившись на одной ноге, водрузил аппетитно пахнущую композицию на стол перед восторженной публикой. Публика застонала от божественного аромата и вида подрумяненной корочки и жадно потянулась за ножом и вилкой. — Но ты всё выпил! — возмущённо ахнув, воскликнул Чан. — И кто ты после этого, Ли Минхо? — А что поделаешь? — невозмутимо пожал плечами Минхо. — Жизнь — боль, мир — тлен. И, быстро отрезав кусочек от истекающего соком мяса, он сунул его в рот. Тут же на языке его взорвался фонтан вкуса, душу заволокло наслаждением, а на глаза навернулись благодарные слёзы. — Спасибо, дорогой! — едва прожевав, выдохнул он с любопытством глядящему на него Чану. — Ты воистину принц на белом коне: ты спас меня от голодной смерти! Чан хмыкнул и иронически спросил: — Так уж и смерти? — Ты себе даже не представляешь. — Тогда погоди, не ешь просто так. Сейчас принесу. И он быстро пошёл в дом из мангального уголка во дворе, где они сидели за небольшим столиком. Минхо проводил его глазами и опустил нож и вилку. Он чувствовал, что пьян. Не вусмерть, не до состояния нестояния, конечно, но всё же. Легонько кружилась голова, чуть медлили мысли, не поспевая за словами, ему хотелось есть — это тоже был «его» признак. А ещё Чан… Чан казался ему невыносимо привлекательным. И вот тут было сложно понять: было ли это признаком опьянения или очередной задницей, которую ему подсуетила развесёлая его судьбина. Пока всё шло просто идеально: Чан благородно «не заметил» следов истерики на его лице и стоически постарался не обратить внимания на его секси-прикид, когда Минхо открыл ему ворота. Дал время быстро натянуть первую попавшуюся одежду — домашнюю, так как та, в которой он приехал, была разбросана по дому, по дороге в бассейн, и собирать её было бы слишком долго и странно. Так что Минхо благословил себя за то, что кое-какие вещи перевёз, и быстро нашёл в спальне в чемодане светлую футболку и легкомысленные розовые шорты, которые были, конечно, далеки от идеала, но всё равно лучше, чем мокрые плавки и полотенце на бёдрах. Из белья вот только были старенькие белые боксеры, но он оголяться не планировал, так что надел, немного смущённый тем, что они так и норовили резинкой вылезти за край пояса шорт. Но если натянуть пониже футболку — норм. Этот его прикид Чан рассматривал на несколько секунд дольше, чем прежний откровенный, и от Минхо не утаилась искра, которая явно мелькнула в потемневшем взгляде беты, когда тот таращился на его бёдра. — Что-то не так? — ехидно спросил Минхо, ощущая болезненно-мстительную радость. — Всё идеально, — чуть заторможенно отозвался Чан и тут же деловито подхватился. — Ужинал? Ты ведь так и не поел. У тебя есть мангал? Решётка? Показывай. Они делали это вместе — резали мясо и маринад, зелень и овощи для запекания. Они разговаривали обо всём на свете — кроме того, что случилось сегодня в ресторане отеля «Риц». Минхо свой телефон оставил в машине и вспоминал о нём, только когда звонили Чану. А тому звонили, но он кидал на экран лишь беглые досадливые взгляды — и ни разу не ответил. — Подними, — наконец, великодушно предложил Минхо, — может, что важное? — Перебьются, — коротко отозвался Чан и, выключив телефон, небрежно сунул его в задний карман брюк. Чан рассказывал ему о своих студенческих приключениях и тех стартапах, в которых он опрометчиво пробовал принимать участие, пока не смирился с необходимостью перенять семейное дело. Они смеялись, и Минхо старательно отвечал ему своими историями, выбирая те, что не задевали отца или брата Минсока. Потом они заговорили об отеле, и Минхо, забыв обо всём, стал говорить о том, что они сделали, какие у них планы и перспективы, на какие показатели они собирались выйти за сезон. Чан слушал внимательно, задавал дельные вопросы и хвалил — много, искренне, так, что у Минхо сердце замирало и снова сладко билось от недоверчивого восторга: его работу оценили, его самого — оценили! И очень им довольны! Потом как-то незаметно они перешли к вопросам кулинарии, и вот тут Чан поставил под сомнение идею Минхо попробовать в ресторане молекулярную кухню. Вообще идея была не столько Минхо, сколько шефа Со, который просто мечтал о новом и прогрессивном у себя на кухне, так что защищал эту мысль Минхо с осторожностью, внимательно выслушивая возражения Чана. Договорились вернуться к обсуждению позже, а пока заговорили о личных вкусах — тут и мясо подоспело. Чан вернулся с двумя бутылками Мальбека. — Вот, например! — значительно потрясывая ими, сказал Чан. — Не такое дорогое, как Каберне Совиньон или Сира, но ведь идеально же к мясу! — Кто спорит! — с энтузиазмом подхватил Минхо и, залпом допив из своего бокала, отсалютовал им ему. — Главное, чтобы вкусно! А вкусно было! Они ели много, и пили много, и болтали без умолку, смеялись — и снова пили. У Чана оказалась ещё корзина персиков, винограда и слив, которую они взяли с собой, когда разговор плавно перетёк к бассейну. Они уселись на шезлонги с вином и фруктами и, как сказал Чан, «мгновенно заголубели кровью». Минхо решил, что это отличный тост — и они выпили, закусывая сочными, истекающими соком персиками. Небо над ними уже вовсю хвасталось своими драгоценными богатствами: мириады звёзд мерцали, посылая им двоим — пьяным и счастливым — свой дальний свет. Чан начал было рассказывать о своём детском увлечении астрономией, о телескопе, который ему купили на День рождения, а он его на следующий же день сломал, когда пытался похвастаться им перед друзьями. Минхо слушал его, медленно тянул вино и отрывал по ягодке от пышной кисти виноград. Однако к Мальбеку фрукты не очень шли, во рту быстро стало кисловато, да и Чан как-то замолчал — сидел, развалившись в шезлонге с запрокинутой головой, и медленно моргал в небо, грудь его под тканью рубашки вздымалась мерно, на руке с подкатанным рукавом была видна могучая венка, как и на шее в обрамлении белоснежного воротничка. На губах его плыла слабая и мягкая улыбка, а на щеке — чёртова ямочка. Минхо обнаружил себя откровенно рассматривающим его и, спохватившись, судорожно попытался понять, как долго вот так наглеет. Смутившись, пробормотал: — Ну, нет, надо сыру хотя бы, сейчас принесу. Он поднялся, видимо, слишком резко, и его повело. Покачнувшись, он бы точно грохнулся — если бы не Чан. Тот был быстрее, подхватил, причём прямо на руки и с весёлым «У-ух!» — а потом вдруг замер, глядя в лицо Минхо. И Минхо так же — не отрываясь, пристально, со внезапным болезненным вниманием смотрел в его глаза. Чан медленно поставил его на землю, но рук не разжимал, продолжая удерживать его в своих объятиях. — Ты пахнешь персиком, — тихо сказал он. Минхо заморгал и неловко качнул головой, но Чан не дал ему возразить. — Сейчас… Сейчас для меня ты пахнешь персиком. Я обожаю персики, знаешь… Сейчас и губы твои, и дыхание… и… весь ты… У Минхо гулко и больно билось в груди сердце, он чувствовал, что стоит на пороге, за которым полная неясность, ему нужно было что-то сказать, потому что Чан и не отпускал его, но и больше ничего не делал. — Это руки, — несмело улыбнулся Минхо и приподнял ладонь на уровень Чанова лица. — Видишь? Все пальцы в соке, вот и… Он рвано вздохнул и изумлённо, коротко промычал, когда Чан наклонился и обхватил два его пальца губами. — Что ты… делаешь? — Чан смотрел пристально и там, внутри его рта, Минхо ощутил, как его язык заскользил ему по пальцам, лаская. — Ты… Зачем ты так? Чан сузил глаза и стал посасывать ему пальцы, усиливая давление. У Минхо горячечной волной прошлось по груди и животу в пах, он почувствовал, как начал наливаться болезненно-сладкой силой его член. Надо было остановиться… наверно. Что-то было не так, они ведь только… всего лишь… — Чан… А как же секретарь Ли? Чан выгнул бровь. Он приоткрыл рот, выпуская пальцы Минхо, и медленно, горячо выдохнул прямо ему в лицо: — Правда? Хочешь об этом? Он пах вином — Чан — пряно, жарко, пьяно… И глаза его сияли ярче звёзд. Он спросил едва слышно, но, задев напряжённые тугими струнами нервы, эти слова отозвались остро и прозрачно в груди Минхо. — К чёрту его! — прошептал он и, больше ни о чём не желая думать, обхватил голову Чана руками и прильнул к его губам. Они были такими вкусными — губы Чана! Плотные, сочные, они свели Минхо с ума — и он поддался, когда Чан, обняв его и сжав ему затылок, заставил чуть откинуть голову в свою ладонь и стал целовать сам — нежно, сладко, пробуя на вкус, смакуя, как деликатес, шаловливо покусывая — и вполне серьёзно возбуждая до звёзд перед глазами. Его руки стискивали Минхо, почти переламывая, почти приподнимая, а губы уже ласкали виски и щёки, линию челюсти и шею. Первый укус — и Минхо выдыхает звонко в звёздное небо, содрогается от мурашками пошедшей по телу волны нового возбуждения. Горячий язык оставляет мокрые следы на его коже, неожиданно беззащитной, открытой для нападения. Чан приподнимает его и делает несколько шагов назад, опускается на садовый диванчик, и Минхо садится ему на бёдра, седлает его, покорно раздвинув ноги. Он запрокидывает голову снова, выгибаясь и ахая, потому что Чан не даёт ему отвлечься ни на секунду. Уверенные, властные руки тянут футболку Минхо вверх, а влажные губы тут же набрасываются на обнажённое тело: исследуют, прихватывают, посасывают с мокрыми, сочными звуками. Чан отрывается от исцеловывания его груди, чтобы любовно огладить ему плечи, и заставляет выпрямиться и свести руки за головой. Словно скульптор, он несколько долгих секунд любуется раскрасневшимися от смущения щеками Минхо, проводит пальцами по его напряжённой шее, по груди через бусинку соска, от чего омега вздрагивает и коротко и жалко стонет. Его горячие ладони обхватывают талию Минхо, ведут по его торсу и плечам, гладят руки с небольшими аккуратными мускулами и снова опускаются на торс. — Ты идеальный, Ли Минхо, — шепчет Чан хрипло. — Ты просто прекрасен — такой горячий, ты сводишь меня с ума… И ты — мой. Минхо широко распахивает глаза, только сейчас осознав, что всё это время трусливо жмурил их, и находит взглядом тёмный, глубокий и бархатный, как небо этой ночью, взгляд Чана. Губы невольно разжимаются в беспомощном стоне, так как по всему телу проходит судорога удовольствия просто от того, что Чан так на него смотрит. А когда тот снова склоняется к его груди и берёт в рот розовую жемчужинку, Минхо изгибается, подставляясь — отдаваясь. И только тогда чувствует руки Чана на своей заднице. Они мнут её, пока не снимая шорт. Мысль о том, что он сейчас в не очень-то презентабельном белье, перцем приправляет захватывающий букет его ощущений — и он снова стонет, когда жаркий рот втягивает другой его сосок. Он сам расстёгивает шорты, и Чан тянет их вниз, обжигая бёдра горячими ладонями. — Ммм… — Чан широко лижет ему ключицу и сминает уже обнажённые половинки. — Как же давно я хочу тебя… Полуснятые шорты давят, и Минхо встаёт между ног Чана, тот помогает ему от них освободиться и снова тянет на свои колени. Сам он полностью одет, и это снова так возбуждает, что Минхо громко стонет и вытягивается в его руках, когда он начинает лизать ему живот и мять задницу. Чан урчит от удовольствия, когда ощущает на своих пальцах первые тягучие капли смазки. — Я тебя сейчас… залью… — отрывисто, задыхаясь, вышёптывает Минхо. — Похрен, — рычит Чан и неожиданно разворачивается, ложась на диван. — Давай выше, котёнок, с первой нашей встречи хочу тебе отсосать. У Минхо всё ухает вниз, а член начинает ломить от напряжения. Он чуть неловко двигается и садится Чану на грудь, тот тянет вперёд бёдра, заставив опять приподняться, и берёт у него в рот. Минхо выстанывает звонко и высоко, жмурится от наслаждения, которое плетью протягивает ему от паха до груди, опирается на подлокотник и, чуть приподнявшись, снова входит в горячую, жадную глубь. И снова… и опять… Чан берёт глубоко, он даёт себя трахнуть вот так, но его пальцы словно берут реванш: они уже не просто мнут задницу Минхо - они ласкают его вход. Осторожно, будто примериваясь, пока будто заигрывая, они понемногу проникают в тугое нутро, и Минхо почти кричит, когда они нащупывают нужное. Кричит — и обильно кончает Чану на грудь, прямо на его парадную белую рубашку, сумев выйти вовремя. А потом, прогнувшись в спине жалко и хрипло дышит, чувствуя, как снова и снова накатывают волны жара из-за того, что Чан упорно поглаживает внутри него самое чувствительное место. — Ча-а-ан, пого… ди-и-и… — выстанывает он. — Не м-могу… — Можешь, котёнок. — И Чан входит пальцами глубже, нанизывает на них трепещущего омегу, заставляя вскрикнуть звонко и яростно. — Придётся смочь… Потому что я больше не отступлю. Он выходит и, обессиленного, тяжело дышащего, снова прижимает Минхо к себе — пачкает ему грудь и насмешливо ухмыляется на его обиженное ворчание. — Ничего, — шепчет он, усаживаясь снова, — я всё равно тебя вылижу, так что… А сейчас… — Он кладёт руки снова оседлавшего его омеги, который смотрит чуть смутно и дышит поверхностно, себе на живот. — Ты же поможешь мне… раздеться?..