Культа бьют колокола.

«7 октября. 1983 год. На самом деле, эта поездка стала для меня неожиданностью. Нет, я знал, что выпускников колледжей едва ли отправляют на нормальную работу и в нормальные проекты, но я даже не думал, что мне придётся уехать настолько далеко... Здесь холод наступает раньше, чем в моём родном городе, да и световой день короче. Конечно, я привык быть под боком у Голливуда, где солнце и пляжи, а тут приходится натягивать куртку с меховой подкладкой. Я ещё не вышел из поезда, но уже чувствую сквозь промерзшее окно, насколько там мерзкая погода. Наверное, я начну часто болеть: слишком хорошо знаю свой организм. Стоит действительно достать шарф из чемодана. Не хочу свалиться в первый же месяц работы, тем более, стоит закончить всё побыстрее и уехать обратно. Боюсь, в штате Мэн мне будет слишком скучно: я избалован клубами, хорошим алкоголем и шумными компаниями. И едва ли я найду что-то из этого в Дерри. Даже звучит, как дыра. Но я не должен об этом думать: хороший реставратор интересуется лишь искусством и сходит с ума из-за любой треснувшей побелки. Благо, я не такой. Я бы выбрал что угодно, но не забытый самим Богом Дерри.» Предложения в личном дневнике, выведенные аккуратным почерком, обрываются: ручка оказывается зажата меж страниц, напрягая хрупкий корешок, а сам владелец убирает книжонку в кожаную сумку. Теперь его досугом до самого конца дороги остаётся лишь окно с морозными узорами в самых углах. Красиво и печально. Кажется, штат Мэн период золотой осени миновал: листва деревьев сразу стала тёмной и пожухлой, а земля голой. Удручающий вид, но весьма смазанный из-за скорости. Ли Джуён — так зовут автора строк, оставленных выше — слишком привык к бурной жизни и к своей беспечной юности, что утекала меж пальцев, как талая вода. Ведь с окончанием колледжа пора взрослеть и браться за голову. Вот он и берётся, о чем жалеет. Кто же знал, что договор с государственной конторой занесёт его на реставрацию объекта у самой северной границы, где до Канады рукой подать. Машинист где-то в самом начале поезда давит на скрипучие тормоза, и взгляду Джуёна предстает скромный вокзал с серыми кирпичными стенами, в которых едва ли можно разглядеть архитектурное искусство. Скорее нечто, собранное, лишь бы было. Зато за вокзалом тянулся бескрайний лес, состоящий в основном из густых ветвистых сосен. Хотя бы это, по правде говоря, Ли нравилось. На выходе из побитого временем вагона парня встречала лишь промозглая свежесть, гудок товарного состава, проезжающего мимо, и пар, что вздымался вверх сквозь его собственные пухлые губы. Щеки и кончик носа тут же розовели от холода, и Джуён получше застёгивал куртку, но едва ли махровый воротник мог его спасти. Оставалось только быстрее семенить ногами по перрону и искать карту местного транспорта. Когда ты находишься среди типичной одноэтажной Америки, то подспудно понимаешь: здесь нет всех тех удобств, что были нормой в больших городах. Автобус ждать слишком долго, такси вовсе не было, и спасает Джуёна лишь то, что мимо проезжающий мужчина дружелюбно подобрал его у выхода с вокзала. — Молодёжь обычно наоборот свалить у нас пытается, а ты приехать решил. — мужчина с густой бородой низко смеётся и постукивает пальцами по рулю, но Джуён почти не обращает на него внимания, удовлетворённый тем, как в машине было тепло. — Я здесь на время по работе, так что я ненадолго. — парень постарался дружелюбно улыбнуться, потирая ладони друг об друга, ведь тонкие фаланги уже успели околеть. — Какая ж у нас тут работа, кроме как лес валить? — Я реставратор из строительной компании. — перебил Джуён возможные причитания немолодого мужчины. Услышав про реставрацию, новый знакомый как-то вдумчиво свёл брови, опуская загружённый взгляд на полосы неровной дороги. — Что ж, желаю хорошей работы. — через какое-то время машина тормозит у небольшого дома, что располагался не так далеко от окраины. В качестве благодарности Джуён оставил несколько мятых купюр, а после вылетел из машины, ощущая какое-то непонятное напряжение, нависшее в салоне. Он странный, этот мужчина. Такая резкая смена настроения не могла не заставить волосы на затылке едва заметно встать дыбом. Даже благодарная улыбка и короткое прощание настроя мужчины не меняют, и он срывается с обочины тут же, как парень пересекает двор белого домика, весьма симпатичного — его предоставила компания, как место временного проживания. На самом деле всё, чего хотел реставратор — это чашку зелёного чая с мятой без сахара и спать, но уснуть на новом месте, тем более ранним утром, не выйдет. Слишком много смятения и предвкушения первой серьёзной работы. Да и на кухне пусто: никакого чая. Что-то парень взял с собой, раскладывая по полупустым полкам, а что-то надо будет купить позже. Сейчас же Ли было слишком интересно оглядеть масштаб своей работы. У него были старые фотографии, чертежи и исторические справки, точнее, их сканы. Важные бумаги заполонили обеденный стол: Джуён вряд ли им будет пользоваться по назначению, предпочитая есть быстро на ходу, а чай распивать в теплой после сна постели. Фасад, прежде всего нужно заняться фасадом. Прихватив некоторые документы и черно-белые фото, отдающие желтизной, Джуён сложил их в записную книжку, прямиком к тому самому карандашу. В небольшом гараже его встречает лишь велосипед — это грустно. Не лучший транспорт в первые холода, но выбора нет. Можно, конечно, дойти пешком, церковь не так далеко, но в пути хотелось быть как можно меньше. Рассекая пустые улицы, парень невольно удивлялся: почему в домах изредка горел свет, а люди не высовывались наружу. Может, ещё слишком рано? Джуён даже не сверился с часами, когда выходил из дома. Вполне вероятно, что день здесь у людей начинался позже, или же все работяги давно поуезжали из своих жилищ. Дома кончаются — начинается пустырь. Сухая трава, надломленные ветки и лишь одна протоптанная кем-то дорога, что вела в чёрное здание с высоким куполом. Церковь на самом деле казалась черной, покрытая сыростью, стариной и неким нагаром. На снимках и рисунках она казалась более светлой. Но, собственно, именно для этого Ли здесь: вернуть зданию прежний облик. Его, конечно, больше интересовали фрески и мозаики, с которыми так интересно работать, но выбора особо не было. Велосипед ложится плашмя на обочину дороги, что уходила через пустырь дальше, в тёмный лес. Джуён же проходит по той самой узкой тропинке и чуть морщит нос от холода. Место здесь открытое, и ветер явно считал его своей собственностью, свободно гуляя средь мертвых кустарников и трав. Деревянные двери церквушки устремлены вверх, и на их фоне Ли чувствует себя уж больно мелким, но таковы особенности этого ответвления архитектуры. Она должна внушать человеку возвышенность Бога над простыми смертными, оказывать давление, что очень даже получалось. Джуён тянет громоздкую ручку двери на себя, но та не поддаётся, сколько бы сил парень не приложил. И реставратор сдаётся, думая, что в следующий раз он оденется более удобно и найдёт другой способ попасть внутрь. Он медленно попятился назад, задирая голову, от чего отблеск купола резанул глаза. Джуён тихо шипит и неожиданно чувствует, как сильно забилось его сердце, отдавая дробью по ушам. Будто ему страшно. Но почему? Странное ощущение: парню казалось, будто на него смотрели со стороны леса. Долго, не отрываясь. Но, судорожно оглядываясь, парень видел лишь пустоту. Ни у кромки леса, ни у дороги, ни в желто-серой дали пустыря никого не было. Парень грузно выдохнул, черезчур громко, вдавливая грудь в спину, и потянулся за записной книжкой. На короткие десять секунд он вытянул руку вперёд, сжав между пальцев старую фотографию, и, прикрыв один глаз, сверил один вид церкви с другим. Да, раньше стены были светлыми, а сейчас, словно опороченные временем, они изъедены коррозией. Ветер усиливался — разыгрался и интерес. Убрав фотографию и зажав её где-то на страничках дневника, Джуён зубами открыл ручку и принялся наносить активные штрихи на чистый лист. Появились очертания поля, отдалённых сосен, обветшалой крыши и купола. Это лишь небольшой набросок для себя: работать над серьёзными чертежами парень начнет позже. А пока ему вновь становилось не по себе. Сквозь ветер мерещились шаги или даже шёпот. На подкорке сознания реставратор прекрасно понимал — это лишь игра воображения, но она нагнетала и вынуждала уносить ноги, спрятав дневник под курткой. Джуён напряжённо поджимает обветренные губы, что едва заметно шелушились. Волосы его, осветлённые дешёвой женской краской, вовсе растрепались, и лишь колечко в правом ухе одиноко покачивалось от каждого шага, ведь пары ему в левой мочке не было. Небольшой знак или сигнал, который поняли бы в любом клубе Голливуда, но не здесь. Дома Джуён оказывается довольно быстро, закрыв дверь без защёлки. У соседей он любезно попросил сахар и пару веточек высушенной мяты, что тут же стали слабой заваркой для чая. Этот дом был единственным вдоль улицы, где горел тёплый свет, а в окнах за ужином суетилась худощавая мужская фигура, нарезая овощи. И снова это странное чувство: что-то шло не так. Овощи тихо шипели на сковороде под закрытой крышкой. Джуён, обжигая чаем губы, стоял, опираясь на тумбу, и скучающе наблюдал за тем, как шкварчит его довольно ранний ужин. Морковь, цветная капуста, что-то ещё. Запаха эта смесь из овощей почти не имела, или же уличный мороз благополучно подбил нежные рецепторы. Хм, ароматный мятный пар из кружки всё же ощущался характерным запахом. Значит, дело совсем не в этом: даже аппетит пропадает, хотя Ли ничего не ел с самого утра. Просто не хотелось. Его выворачивало от мыслей об этом городке, где родившая собака — огромное событие. Выводила его и поздняя осень со своими ледяными ветрами, так ещё и влажность в этом городе достаточно высокая. Всё-таки Мэн считался прибрежным штатом, потому какие-то пятьдесят градусов по Фаренгейту ощущались, как чёртовы тридцать. Благо, в доме всё же было тепло. Не то от горящей газовой конфорки, не то от отопления, хотя батареи показались Джуёну едва тёплыми. Он разжёвывает ужин, как вату, не ощущая вкуса, и в моменте, смотря на серый пейзаж за окном, парню кажется, что в этом городе точно можно спиться, с его давящей атмосферой и неулыбчивыми жителями. Даже та женщина, что вполне вежливо поприветствовала парня в соседнем доме и дала ему мяту с сахаром, выглядела совершенно безрадостной. Кожа её была почти белой, а синяки под глазами натурально серели и тянули кожу вниз, состаривая очень даже симпатичное лицо на лет десять. Может, здесь настолько мало солнца круглый год? Создавалось ощущение, будто этот город вытягивал все краски из природы и людей, что ходили по этой земле каждый день. Нет, если Ли просидит здесь так дальше, жуя подобие ваты и склоняясь над дотошными чертежами, он свихнется. Ответственный специалист сел бы и занялся своей работой, сверяясь с масштабами на чертежной бумаге. Но Джуён таким не был. Черт, ему же всего двадцать пять! Его же оценки ему же не принадлежали, как и связи, что основывались на длинном отпуске в Чикаго этим летом, в компании одного профессора из колледжа, нашедшего для него местечко в известной компании. Проще говоря, отменным специалистом Джуён не являлся, ну, точно не в архитектуре, хотя искусство любил. А ещё он любил находиться в шумной компании, какую точно не сыскать среди одинаковых домов самого крайнего района Дерри. Он собирается спешно, едва заметно подводя глаза коричневым карандашом. На плечах всё та же куртка с махровым воротником, а бедра обтянули узкие джинсы, и в этом всё ещё холодно, хотя половину своего лица Джуён обернул шарфом, зарываясь в его колючую ткань носом. Это всяко лучше, чем пощипывающий щеки осенний мороз. По мере того, как парень приближался к центру города, здания вокруг постепенно приобретали краски. Да, простые кирпичные оттенки красного и оранжевого, но теперь было не так уж скучно смотреть по сторонам. Голые кусты, с которых листья давно унесло ветром, были аккуратно подстрижены, где-то дальше по улице стояла школа, да и тротуар не был таким ухабистым, чем пару поворотов назад. Реставратор даже успевает насладиться осенью, глубоко вдыхая морозный сырой воздух, но тут он чувствует, как за его ботинком что-то тянется. Затормозив и глянув вниз, Ли увидел, как к его обуви пристал листок с огромной надписью «Пропал без вести». Прямо в душу корейца смотрело два чёрно-белых глаза на такой же плохо пропечатанной черно-белой фотографии юноши, что наверное едва окончил школу. У него не тронутое усталостью лицо, даже улыбчивое, от чего становится жутко. Вряд ли он ещё улыбнётся: лист казался старым, да и дата на нём ни о чем хорошем не говорила. Таких не находят. Мальчишка пропал ещё в начале лета. Шаркнув ногой, Джуён сглотнул и пошёл дальше, только теперь его взгляд цеплялся не за улочки, здания и стриженные кусты, а за совсем другие детали. Он вновь свернул вниз по неизвестной улице и увидел на фонарном столбе три таких же листа с разными лицами и датами. Кто-то исчез раньше, кто-то позже. Вновь парень-подросток. Конец лета. В середине пропала какая-то девушка лет двадцати трёх, а всего две недели назад пропала взрослая женщина. Что за чертовщина творится в этом Дерри? Настоящий город призрак, который, по легендам, невозможно покинуть. Но на то легенды и были легендами. Да и эта мысль — лишь выдумка из головы Джуёна, склонного воображать. Ему ещё меньше хочется оставаться одиноким, поэтому он замечает толпу подростков у заведения с цветастой вывеской. Да ну, самый настоящий бар в этом захолустье! Ли даже забывает о листовках с пропавшими без вести людьми, и ноги сами идут к низенькому входу в полуподвальное помещение. На удивление, места у барной стойки мало кто занимал: юные ребята здесь предпочитали собираться группами в центре, болтая и смеясь в небольших кучках. Джуён только хмыкает — вряд ли найдёт компанию себе по вкусу, зато выпьет. У бармена он заказывает глинтвейн, надеясь этим напитком разогреть скованные дрожью плечи. Корица, апельсин, гвоздика, красное вино — звучит слишком хорошо, потому Ли смирно ждёт, а пока на небольшой импровизированной сцене кто-то подскочил к микрофону, радостно оглашая незамысловатую фразу. «Be there or be square» В тени этого парня в центре сцены Джуён замечает и других: длинноволосого юношу с бас гитарой, барабанщика и гитариста. Какое везение: пришёл именно к началу выступления местной группы, а этот парень с большими глазами и округлым лицом, казался главной звездой, которую знали все. Про себя Джуён усмехнулся, но долго смотрел на него, оглядывая с ног до головы. Но глинтвейн быстро забирает все внимание, как и скудные чаевые для бармена. Запах приятный, пряный и согревающий. С первым глотком становится действительно теплее и, под режущую слух музыку, Джуён открывает записную книжку и по памяти вновь начинает наносить штрихи обветшалой церквушки в центре пустыря. Выходило красиво, графично, а ещё довольно точно: у реставратора хорошая память. И он увлечён этим рисунком, будто бы в этой церкви было что-то особенное. Настолько увлечён, что не заметил, как музыка стихла, а компания тех самых парней со сцены столпилась недалеко от него самого, такого загадочного, совершенно не похожего на других. Слишком яркий для такого городка, как Дерри. Слишком живой. Ли потягивал горячее красное вино со специями и дольками апельсина и лишь едва улавливал разговоры, казалось, подростков. Кучка парней на самом деле выглядела, как сборище учеников старшей школы, но реставратор мог и ошибаться. Он сам выглядел на восемнадцать, а на свои двадцать пять вовсе не походил. Парни что-то ярко обсуждали, пока один из них, тот самый вокалист, не затих, роняя фразы вроде "смотрите", "он красивый" или "хочу подойти". И он оказался не из робкого десятка: на самом деле поправил кожаную куртку и подошёл к светловолосому парню со смазливым личиком и густыми ресницами, что были слегка опущены. Джуён смотрел только на свой рисунок и поднял взгляд лишь тогда, когда к нему обратились. — Привет, я тебя раньше не видел. Ты приезжий? — этот парень выглядит чересчур самоуверенно. Даже забавно. Джуён кладёт ручку в сгиб корешка и подпирает голову ладонью, поглядывая на юношу лукавым взглядом. — Да, по мне видно? — Наш город настолько мал, что волей не волей знаком со всеми. А такого парня я бы точно запомнил. Меня Марк зовут. — реставратор заметно щурится и приподнимает уголки губ: внешне он та ещё лиса, особенно когда дело касается симпатичных парней, коих он любил пробовать, как хорошее вино. Правда, Марк не в его вкусе, да и выглядел так, будто хотел лишь побаловаться. Стоило бы его отшить, но он грозился стать единственным развлечением в этом городе вовсе. — Марк-Марк, ты со мной флиртуешь? — со стороны реставратора послышался смешок, а юноша тут же чертыхнулся, оглядываясь по сторонам. Ненароком Джуён заметил, как его друзья с энтузиазмом выжидали, что произойдёт дальше. Все, кроме одного. Темноволосый, нелюдимый, с холодным взглядом и опущенными бровями. Казалось, будто быть тут он просто не хотел, или же не умел веселиться. Стоило Ли засмотреться, как его пронзили его стальные и угрожающие глаза. Нет, он не выглядел злым, но в этом тусклом освещении его глаза выглядели абсолютно черными, а ещё до лёгкого холодка по спине безэмоциональными. Таких не бывает. — Я.. Просто познакомиться хотел. Тем более, сейчас темнеет рано, а ты, наверное, плохо знаешь наш город, да и всякое случается. — Да, случается. Хочешь проводить меня до дома, Марк? А твои друзья? — кивнув носом в сторону парней, Джуён вынудил Марка обернуться и запутаться в собственных словах и намерениях. Но его вполне ловко опередили: Ли подхватил ручку с дневника и прикоснулся к ладони нового знакомого, оставляя номер стационарного телефона дома, где он временно жил. — Позвонишь, как определишься, или как? — листы книжки заметно дрогнули от скользнувшего в помещение сквозняка, и Марк тут же обратил внимание на содержание страниц, придерживая их краем ладони. — Вау, это ты нарисовал? — совершенно нетактично Марк потянул к себе чужой блокнот, но Джуён не возмутился: только придержал его за угол. — Это же та церковь заброшенная. За городом. Ты художник? — Архитектор. — Ли загадочно улыбнулся и поднёс край изящного стакана с глинтвейном к губам. — Должен заняться реставрацией объекта, вот и всё. — заикнувшись про реставрацию, Ли тут же ощутил, как в помещении нечто начинало сгущать напряжение, а в груди забилось чувство опасности. Марк всё ещё улыбался, разглядывал рисунок и задавал глупые вопросы, но где-то за ним реставратор ощущал пристальный выжигающий взгляд. — Туда редко кто-то ходит. Там стрёмно. — Ага, заметил, когда ходил сегодня. — Джуён ловко захлопывает записную книжку и прячет под куртку, а Марка оставляет с носом, буквально, тыкая дном пустого стакана в кончик его носа. — Что ж, Марк. Приятно было познакомиться, но мне нужно идти. — Может тебя...? — Нет. — Джуён, спрыгивая с барного стула, улыбчиво покачал головой и как-то кокетливо махнул рукой, будто намекая на не последнюю встречу. Но это лишь игра: в Дерри действительно чертовски скучно. Тем не менее, этот юноша был прав. Потемнело даже слишком быстро. Деревья казались чёрными и устрашающими, а дома — неприветливыми. А ещё чёткое ощущение опасности, как в баре — оно сверлило затылок, шкреблось об спину и вынуждало ускорить шаг вдоль едва знакомых, тускло освещённых улиц. Это такое странное чувство: сердце бьётся в бешенном ритме, ладони в карманах еле ощутимо потеют, хотя не происходило буквально ничего. Ветер гулял вдоль заборов и калиток, Джуён одиноко мелькал в свете фонарей, быстро вышагивая от одного до другого. Но ему всё равно страшно: пропавшие без вести, весьма навязчивый Марк. Мог ли он пойти следом? Мог ли разозлиться из-за отказа и принять более радикальные меры? Хотелось верить, что нет. Но на одном из поворотов, во тьме, где линия света фонаря прервалась, Ли показалось, будто бы он краем глаза заметил фигуру там, где зрение едва фокусировалось. Он быстро повернул голову, но ничего не увидел. Игра воображения? Возможно. Тем более, парень пьян. Не сильно, но этого хватало, чтобы его зрение и внимание стали концентрироваться чуть хуже, потому он и видел человеческие фигуры в обычных тенях. Тем не менее шаг ускоряется, и скоро Джуёна встречает его собственный дом с забытым на кухне рыжим светом лампы. Вот дурак: он даже тихо смеётся и покачивает головой, когда выуживает ключи из кармана и пересекает двор. Страх проходит, но скребящееся ощущение на спине остаётся, будто кто-то пристально смотрел, даже не думая моргать. Дверь на этот раз заперта на щеколду. Ли оставляет пальто в прихожей на вешалке, дневник — на столе среди других бумаг, а сам исчезает в коридоре, запираясь в ванной. Ему дурно: руки сразу опускают под горячую воду в раковине, умывая замёрзшее лицо. Джуён смотрел на себя и не понимал, от чего так дрожат его губы, если осенний холод остался за стенами дома? Чёрт его знает: реставратор просто спешит избавиться от следов сегодняшнего дня, оставляя одежду на полу и опускаясь в набранную до краёв ванну, с поверхности которой к потолку лениво тянется пар. Проходит какое-то время, пока Джуён не покидает душную комнату абсолютно обнажённым, лишь с белым полотенцем на бёдрах. Его русые волосы потемнели и облепили шею и плечи. Толком не думая, Ли вернулся в зал и кухню, чтобы забрать остывший чай. Мята ведь расслабляет, верно? Поднося кружку к губам, парень вдруг останавливает и устремляет взгляд в не закрытое шторами окно. В других домах свет не горел, и вряд ли кто-то видел, как парень мелькал у окна оголённой спиной и грудью, но от чего-то ему стало не по себе, будто его дом всё же был окован чьим-то пристальным взглядом. И Джуён резким движением задергивает шторы на каждом окне, проходя от одного, до другого. Успокаивается он только когда сводит друг с другом шторины в спальне и с выдохом садится на кровать. Холодная. До чёртиков одинокая и холодная. Джуён невольно ёжится в плечах, но потом отвлекается, скидывая полотенце и скрывая подтянутые бедра спальными штанами. Под одеялом он вертится из стороны сторону, и эту постель не согревает даже ровное дыхание и распаренное после ванной тело. На новом месте спать всегда некомфортно, но здесь, в Дерри, особенно. Ему кажется, что в сон он провалился совсем ненадолго, прежде чем его будит телефонный звонок. В голове лишь одна злобная мысль: кто? Кто посмел звонить в такое раннее холодное утро, когда из под одеяла высовываться совсем не хотелось? Джуёну искренне казалось, что на часах будет шесть или семь утра, так как в небольшой щели между шторинами не пробивалось почти никакого света, точно солнце только начинало вставать. Но на часах двенадцать, и Джуён плетётся к телефону в прихожей и поднимает трубку. С ним с неким восторгом здороваются, и Ли сразу понимает: это точно не по работе. — Марк? — сонно произнёс реставратор, сощурив уставшие глаза. — Да, привет ещё раз. Ты даже моё имя запомнил, удивительно. — Тебя сложно не запомнить. — усмехнувшись, парень будто ответил на вчерашнюю фразочку Марка: такого парня сложно не заметить. В ответ ему тоже смеются, но как-то явно смущаются, будто бы Марк ранее так далеко не заходил. — Ты так и не сказал, как я могу к тебе обращаться. — Ли Джуён. — Как ещё раз? — Ли Джуён. Связь плохая? — Так мы однофамильцы! — коротко изрёк Марк. Кажется, он точно сталкивался с подобным впервые, это даже забавно, хотя фамилия “Ли” весьма распространённая, но Джуён не планировал тратить на мальчишку слишком много времени, сделав его своим досугом, помимо рисования и прогулок до бара и устрашающей церкви. — Слушай... Не хочешь прийти к нам на репетицию? Потом прогуляемся, покажу город. — Марк, не сегодня точно. Мне хватило вчерашней прогулки, я сильно замёрз. Может, на неделе? Но точно не сегодня, хорошо? — голос на той стороне звонка заметно поник: Марк метался от мысли к мысли, на самом ли деле ему дают шанс, просто в другой день, или вновь отшивают. — А... Да! Конечно, я только рад, сам очень занят в последнее время. — Значит договорились. — они поболтали ещё немного, а Джуён записал номер Марка на свободном листе бумаги и оставил под стационарным телефоном. Мысль посидеть с подростками на репетиции рок группы была неплохой, если учитывать, что, проводя свою бунтарскую юность под боком у Голливуда, Джуён был научен, как эти репетиции проходили. С сальными шуточками, красивыми девушками, как зрительницами, с дешманским бутылочным пивом и поцелуями на заднем сидении поддержанного автомобиля симпатичного солиста. И как давно прошли его 18 лет? Даже грустно. Вряд ли группа Марка была такой: уж слишком парень увлечён музыкой, да и выглядел он, откровенно говоря, как заигравшийся натурал, решивший, что парня склеить легче, чем девчонку. Зря, очень зря. Налицо Джуён может и слишком миловидный, но слабаком он не был. Он ребёнок Сексуальной революции Америки 60ых годов, он подросток периода помешательства штатов на здоровом образе жизни: конечно, он не был слабаком, даже при всём своем худощавом телосложении имея рельефные плечи и красивый торс. Его не так-то просто завалить. Вообще, Джуён не слукавил, когда сказал, что сегодня ему не до прогулок. Он плотно скрутил бумагу для чертежей, отправив её в тубус, перекинул его лямку через плечо и, одетый в разы теплее, чем вчера, направился за черту города, к тому самому пустырю. В этот раз велосипед он решил оставить, имея с собой слишком много важных и хрупких вещей, вроде измерительных приборов. Работа предстояла кропотливая, ведь каждую деталь этой церкви надо было запечатлеть по-отдельности. Каждую стену, элемент лепнины, даже дверь, усыпанную искусной резьбой. Ноги идут по уже знакомой тропинке, и Ли скидывает с натруженных плеч сумку с тубусом. Он берёт уровень и строительную измерительную ленту, и добрые полчаса уходят на то, чтобы определить и рассчитать масштаб двери. Её площадь, учитывая все округлые детали, длину ручки и соотношение узорчатой резьбы. Все измерения остаются неровными цифрами в дневнике: спеша, парень не умел писать красиво. Не взирая на холод, он уселся на голую землю и разложил лист бумаги в крупную клетку. Линейка и карандаш станут его друзьями на ближайшие несколько часов. Но это так увлекательно — любимая часть работы архитектора для Джуёна. Ему нужно расчертить в объёме форму двери, нанося штрихпунктиром те места, что, по идее, глазу не видны, но должны быть, чтобы понять, какую форму имеет дверь. Джуён также наносит очертания узоров, покусывая край карандаша, но с разочарованием понимает: ему не хватает ещё одного измерения — высоты двери. У него были ширина и длина, но не высота, ведь дверь никак не хотела отпираться. Чертёж имел риск улететь из-за ветра, что по пустырю разгуливал особенно озлобленно, поэтому архитектору приходится муторно собирать всё в сумку, а потом, с рулеткой в руках, идти к назойливой двери. Как и вчера — не открывается. Но Джуён упрямый: он в разы настырнее, чем вековая деревянная дверь, и врезается плечом в её поверхность, с силой надавливая. Не поддаётся. Парень пробует второй и третий раз, пока буквально не проваливается внутрь церкви под скрип старого замка и петель. Если быть честным, он ожидал увидеть разруху и пыль, но никак не это. Закрыв слабый замок изнутри, Джуён прошёлся вдоль ровно расставленных скамеек для прихожан. Удивительно, но пол и все поверхности были абсолютно чисты: ни пылинки на них не осело за всё то время, что помещение было не тронутым. Рисунки на стенах устремлялись в самый верх, к куполу, и парень не мог не разомкнуть губ от удивления. Это слишком красиво. Фигуры раскаянных людей, лики святых, обрамлённые нимбом. Они будто бы на самом деле светились, а у Джуёна светились глаза от того, какая работа ему предстояла, ведь рисовать, повторять и выводить каждую деталь старых картин он любил. Он слишком увлечён, проходя к стене и прикасаясь к отколовшимся местам рисунков, чтобы заметить, как в центре зала, у стены, за ним наблюдала статуя распятия. Нет, она не жива, это ведь статуя, но она возвышалась на пьедестале, а фигура Иисуса на кресте ростом была с достаточно высокого человека. Его лицо и глаза... Выполнены уж слишком детально, потому казалось, будто бы распятый наблюдал за тем, как парень проходил вдоль скамеек и наконец-то обратил своё внимание на статую из тёмного камня или мрамора. Подняв на неё взгляд, Джуён в момент почувствовал себя грязным: уж слишком свято и откровенно лик давил на него своей мрачностью и искажённой эмоцией боли. Парень не должен здесь быть, не должен стоять у сведённых и прибитых к кресту гвоздями ног. В этой церкви не было холодно, здесь не пахло сыростью и пылью. По помещению разливался запах ладана и старой бумаги. Лёгкая терпкая сладость: Джуену она нравилась, ведь у него были похожие духи, что выпускать перестали почти сразу из-за возмущений католиков. Мол, как так: такая пошлая вещь, как духи, повторяла аромат ладана, церковных свеч. Тем не менее, так пахла и тонкая бледная шея Джуёна с масляными разводами туалетной воды рядом с ушами, едва заметными. Так почему же пахнет ладаном? У ног распятого Иисуса, взирающего на пришедшего, как на страшного грешника, Ли заметил аккуратно расставленные свечи чёрных и красных цветов. Какие-то почти не тронутые, другие же поплавились бесполезными огарками. Но больше всего напрягали Джуёна разводы, тянувшиеся потеками по небольшой мраморной лестнице, что и вела от прохода к ногам всевышнего. Они тёмные, непонятные. Казалось, их отмывали раз за разом, но они настолько въелись в пол, что бесполезно было натирать их и тряпками, и щётками. Что это? У Джуёна пересыхает во рту, а язык невольно липнет к нёбу. Руки тянутся к тому самому дневнику, чтобы наскоро карандашом запечатлеть и измученный лик, и свечи у его ног. В церкви царила полная тишина — только карандаш чиркал по бумаге, оставляя слегка напряжённые линии. Острые штрихи, чрезмерно тёмные: Ли сильно давил на грифель, оставляя слишком жирные полосы. Но ему нужен был лишь набросок. Плечи вновь сводит, а сердце колотится. Наверное, Джуёну мерещится, но он слышит поворот ключа в замке, и тут же срывается с места к ближайшему закутку, роняя карандаш со следами от зубов в центре комнаты. Скрип двери затмевает звук падения, и, кажется, вошедшая тёмная фигура не обращает на него внимания, пока не останавливается у пьедестала, нарочно наступая на карандаш, разламывая его. Джуён слышит, но не видит: до его ушей доносятся шаги, тихий хруст грифеля. Он дышит через раз, вжавшись в угол, где его было совсем не видно. От чего-то парень был уверен: вошедший оглядывался по сторонам, ведь нашёл то, чего в церкви быть не должно было. Страшно даже дышать: Дерри пугал до чёртиков, и некие инстинкты кричали, что выходить и здороваться не стоит, даже если Джуён далеко не вандал и ломать или грабить тут ничего не собирался. Он переступает с ноги на ногу, прижимает к груди свою записную книгу, и только сейчас замечает прямо по узкому коридору дверь, закрытую на щеколду, что он может открыть, будучи внутри. Второй выход! Пользуясь заминкой фигуры в основной комнате, парень натягивает на голову капюшон, скрывая свои светлые локоны, и бросается к двери под возглас "кто здесь?!". Это мужской голос, крайне угрожающий, но Ли распахивает дверь и тут же чувствует, как его лёгкие обжигает свежий уличный воздух. И он бросается со всех ног, к линии леса, ведь именно там он мог спрятаться — до дороги бежать слишком далеко. Под ногами хрустят опавшая листва и хрупкие ветки, парень ловит ртом воздух и огибает чёрные от влажности древесные стволы и останавливается только когда пустырь за его спиной исчезает, а отзвук чужих, не его, ног пропадает. В доме Джуён закрывается на все замки и штор не раскрывает. Его куртка летит на пол вместе с тубусом, а парень летит за стол, открывая всю ту документацию, что ему предоставили перед началом работы. Были исторические справки, имена пасторов, дата постройки. Реставратор бегает глазами по страницам, пока не находит момент в истории городка Дерри, когда церковь было решено забросить. Было это около двухсот лет назад, когда местный пастор, убеждая людей в том, что скоро наступит конец всего, сгорел заживо в собственном доме при невыясненных обстоятельствах. Проще говоря, мужчина пытался собрать свой культ, но канул в небытие. Этот момент в документах Джуён аккуратно вырезает и вклеивает на страницах, где расположилось лицо статуи Иисуса. Парень передал его черты уж слишком точно, не уделяя внимания другим деталям. Но это не важно. Вырезанные фразы плотно прижимают к страницам, а слово "культ" Ли обводит черной ручкой, устремив к нему прямую линию и подписав над ней "Или мне показалось?". Близился покров ночи, обволакивая каждый домишко Дерри непроглядной тьмой. Чай у Джуёна кончался, а исторические справки рассыпались по полу: что-то случайно, а что-то за ненадобностью. Слишком сильно погружаясь в историю, Джуён осознал, насколько сильно он не хочет быть тут, и что его чувство страха билось в голове не в определённые моменты, а постоянно. Здесь всё небезопасно. Хотя подспудно Ли понимал: свинтить с проекта просто потому что ему показалось — позорно. Он договаривается с собой, что уедет сразу, как его страх хоть как-то станет обоснован, а пока парень опрокинул на себя кружку почти вертикально, улавливая последние капли мятного чая языком. Закрадывается мысль снова сходить к соседке, но Джуён тут же дёргается, когда с улицы доносится звон колокола, такой далёкий, но одновременно гулкий и отчётливый. Нет, в центре города была ещё одна церковь, но колокол там не звучал бы настолько отчётливо, ведь дом Ли слишком далеко. Какое-то время парень вслушивается: всего три раза колокол сотрясает округу, а потом стихает. Поправив домашнюю майку, он вышел на крыльцо и огляделся: кроме него, никто не вышел на звук колокола, будто это было совершенно нормальным здесь. Может, Джуёну тоже не стоит беспокоиться? Он даже похлопал себя по щеке, совсем не сильно, и скрылся в доме, забыв про щеколду. Ведь его нервы слишком накалены — он банально устал. Страх может вызвать в человеке лишь две реакции: повышенную возбудимость и некую инсомнию. Когда мозг просто отключается, лишь бы не травмировать психику и не запечатлеть в себе те воспоминания, что ей вредят. Потому отзвук колокола в голове постепенно затихает. Джуён не помнит, как лег в ванную с четким ощущением, что он сходит с ума, пока перед глазами рябил лишь белый потолок, плавая в беспорядочных разводах. Вода жжётся: парень не замечает, насколько сильно он повернул вентиль крана с красной отметиной, а потом резко выскакивает, когда его ногу обжигает кипятком. Дыхание едва заметно сбилось, и желания находиться в душной комнате исчезает. Обернув бёдра полотенцем, Ли ушёл в спальню, лениво скидывая кусок ткани среди комнаты и бессильно забираясь под одеяло, будто бы под ним можно было спрятаться и от странных теней, и от мужчины из церкви, и от грохотавших колоколов. Джуён вертится, а его сомкнутые дрожащие веки едва ли тяжелеют от сна, но он пересиливает себя и погружается в пустоту, прекращая ощущать все вокруг: звуки, тихий стук дождя и бледный свет фонарей за окном. Переворачиваясь на бок, парень теряет на кровати край одеяла, но не обращает на это внимание, лишь поежившись в плечах. Дыхание чуть сбивается, когда едва заметные отголоски уличного освещения, проникающие сквозь окна и шторы, исчезают, прекращая оглаживать красивые черты лица своими холодными лучами. Джуён чуть хмурится, кончик его носа дрожит, но он продолжает мирно спать, даже когда на его теле оказывается некая тяжесть, усевшись на бёдрах и вынуждая медленно перевернуться на спину. Едва ли парень осознаёт, что в комнате он не один: его охватывают сны, сладкие и мечтательные. Сны о Чикаго, о том, как горячий песок налипает на стопы, а спокойные волны океана, распластавшись по берегу, обжигали щиколотки приятным холодом. Воспоминания о поцелуях, крепких руках на пояснице, что точно также укладывали на спину на тонком покрывале, от которого на лопатках наверняка останутся мелкие полосатые вмятинки, точно по структуре ткани. Чёрт, перед его глазами снова тот преподаватель: крепкий загорелый мужчина лет сорока, со скульптурным лицом, пухлыми губами и чуть тронутыми сединой висками. С губ даже срывается довольное мычание, чем-то напоминающее имя. Его имя. Сквозь сон Джуён улыбнулся, пока его чудесные сны за секунду не рассыпались, точно осколки разбитого зеркала, сахарно растаяв, не успев долететь до пола. Это боль. Сама настоящая боль красной розой распустилась и растеклась по шее, от чего парень резко вдохнул полной грудью, будто делал это в последний раз, и разомкнул глаза, встретив перед собой очертания юношеской фигуры. Страх сковывает по рукам и ногам, он трогает губы и медленно раскрывает их, надавливает на шею и не даёт закричать. Ли не видел чужих глаз, но от чего-то чувствовал, что их взгляды с нападавшим идентичны: они напуганы, загнаны в угол. Джуён не успевает даже попытаться столкнуть с себя потенциального убийцу: этот парень разоряется в матерном крике и спрыгивает с кровати, устремляясь прочь из дома. Вопросами архитектор даже не задаётся: его мысли совсем не там. Он был целиком и полностью уверен, что умирает, потому, зажав порез на шее рукой, шатко поплёлся в сторону ванной, закрывая за собой дверь на щеколду. На раковине остаются кровавые пятна от ладоней, и сквозь истерику Джуён понимает: у него лишь несчастный кровоточащий порез. Длинный, но не глубокий, не задевший ни одной вены или артерии. После осознания тело парня затрясло в истерике: по щекам неконтролируемо побежали слезы, обжигая побледневшие щеки, ладони потянулись к лицу, но совсем не могли уловить его черты, забиваясь в неконтролируемой дрожи. На спине кожу неприятно стягивала поверхность двери, по которой Джуён медленно скатывался, вжимая колени в грудь. Сквозь собственные всхлипы он пытался услышать хоть что-то, лишь бы понять, тут ли нападавший. Рыскает ли он по коридору, не роется ли в чужих вещах. Но истерика в груди бьётся, разрывая сердце и вжимая лёгкие в позвоночник. Ли мог только рыдать, утирать нос запястьем и, как ребёнок, стучать мысками по полу. Ему слишком страшно. Он сидел на полу совсем обессиленный, когда на шее остались багровые разводы, а порез затянулся тонкой корочкой. Он дышал, чувствовал и был более чем живым, но кожа всё ещё была мертвенно белой и даже серой от страха, а губы казались ещё более потрескавшимися, чем под потоками ледяного уличного ветра. Пустым взглядом смотря в угол ванной, Ли пошевелился только когда рассвет тронул его ресницы сквозь жалюзи, падая ровно на глаза. Красивое зрелище: обнажённое тело, солнечные лучи, такие же холодные, как плитка ванной, кровавые разводы на бледной шее. Ноги слабые, они дрожат от любого движения, но Джуён поднимается и опирается на раковину руками, ощущая в локтях тупую слабость. Он умывается крайне медленно, омывая порез и руки, параллельно стирая с раковины отпечатки собственных ладоней. В этот момент голова совершенно пуста, будто ничего не было. Все слёзы он выплакал, а истерики излил, упираясь в дверь до синяков на позвонках. Когда от крови не остаётся ни следа, Джуён осознает — ему нужно сматываться из Дерри. Первым же поездом! Он натянул ту одежду, что валялась в ванной, и кошачьими тихими шагами прошёл в зал. Никого. Парень тут же бросился к телефону, набирая номер своей строительной компании, но гудки всё шли и шли, казалось, бесконечно. Сейчас не слишком раннее утро, но никто не отвечал. Утянув с собой трубку и все шнуры, Ли сел на пол, прождав точно минут пятнадцать. Ему всё ещё не отвечали. Слёзы безысходности побежали по щекам, он звонил снова и снова, пока на часах не показалось десять утра, а слезы просто не закончились, иссохнув на лице. Его бросили? Не было связи? Что происходило в этом проклятом Дерри, раз за пределы города дозвониться не получалось? Джуён успокаивал себя, как мог, в конце концов, ночью была гроза и, вероятно, это лишь временный перебой в телефонной проводке. Он собирается быстро, не подводит глаза, как обычно, но его шея всё же пахла церковной сладостью ладана, укутанная в шарф. Запирая дом на ключ, Джуён идёт спешно и без конца оглядывается. И минуты не проходит, как ему кажется, будто от несуществующего взгляда на его спине появляются горящие полосы царапин. Но ведь здесь никого не было, да? Маршрут к центру более менее запоминается: знакомые дома, деревья, машины на парковке. Минуя городскую католическую церковь, которая, на удивление, страха не вызывала, Ли обошёл главное здание администрации Дерри, а недалеко от него встретил небольшой полицейский участок. Наверное, в этом месте едва ли было десять действующих полицейских: городок штата Мэн слишком мал, так что глава отдела приходился и детективом, и опером. В регистратуре Джуён никого не встретил, а один мужчина в форме, невысокий, с округлым животом, просто прошёл мимо, вынуждая парня закатить глаза. Его никто не ждал, да и дела никто не расследовал, хотя по всему городу расклеены листовки о пропавших без вести. Была в голове архитектора одна мысль: ему не помогут. В очередной раз закроют глаза, но он попытается, открывая дверь некого Ким Меттью. За столом сидел широкоплечий мужчина лет сорока, чем-то отдалённо напоминающий Джуёну его любимого преподавателя из колледжа. Потревожив его, Ли в привычной азиатской манере поклонился, а мужчина за столом убрал какие-то бумаги в сторону и озадаченно посмотрел на пришедшего. — Здравствуйте, чем могу помочь? — кажется, к нему заходили крайне редко, потому вид мистера Кима был весьма озадаченным. А Джуён медлить не хотел. — Я хотел бы написать заявление. — мужчина тут же кивнул на стул перед собой, будто взывая к долгому разговору, и Ли послушно сел перед ним, отводя край шарфа от своей шеи и оголяя длинный порез. — Ночью в мой дом забрался парень, мне кажется, подросток. Он... Ничего не украл, но напал на меня с ножом! Видите! — Мэттью скептично оглядел шею Джуёна, но он не был обеспокоен. Скорее смотрел, как на дурака. — Подождите, вы хотите сказать, что здесь, в Дерри, к вам вломились в дом без мотива кражи? Звучит нетипично. Вы не местный, верно? — Да, приехал по работе. — полицейский свёл густые брови, а Ли вмиг почувствовал себя не жертвой, а самым настоящим преступником, настороженно сводя плечи. — Как вас зовут? — Офицер Ким говорил тихо и напряжённо, нагнетая атмосферу вокруг. Кажется, он умело создавал видимость, будто стены давят со всех сторон, не давая возможности дышать. Выуживая чистый листок, Мэттью взялся за ручку, чтобы записать имя пришедшего парня. — Джуён Ли — Вы сейчас пошутить пытаетесь? Полицейский участок не бар на соседней улице. — скулы Мистера Кима напряглись, а Джуён, запаниковав, достал паспорт из кармана и показал, что это имя — его настоящее. — Знаете, мистер Джйен. — он допустил две ошибки. Нарочно ли? Вряд ли, так как мужчина все же старался, щурясь, всмотреться в паспорт пришедшего. — Всякий раз, когда в наш город приезжают из Лос-анджелеса, из Голливуда или Нью-Йорка. Такие парни, как вы, из семей иммигрантов, со странными именами, поддельными паспортами. У нас в городе повышается оборот наркотиков среди подростков. Не находите это совпадением? — Что? Но мои документы... — прикусывая губу, Джуён запаниковал. Его ладони взмокли, возможно, из-за пальто в теплом помещении, но становилось натурально не по себе. Полиция, видя ранение, его не защищала, а пыталась повесить совсем другое дело. — Смотрите меньше фильмов ужасов на ночь, Мистер Ли. И не будут мерещиться подростки с ножами. Не попадайтесь лишний раз, слишком привыкаете к себе внимание. — Джуён чувствовал себя униженным, и со стула встал резко, поправляя полы длинного пальто. Он загнан в клетку или тупой угол, откуда не выбраться. Распахнув дверь, Ли умыкнул в коридор и, на эмоциях, чуть не врезался в подростка, быстро оглянулся, а потом вовсе ускорил шаг, не желая с кем либо разбираться. Хватит! Погода ухудшалась, полиция отказывалась помогать, шея болела, а в кассе вокзала, куда Джуён от отчаяния добрёл, не было билетов на поезд даже в соседний город. Банального расписания не было, будто Дерри никто и никогда не покидал. Полное отчаяние в кипе с промокшими ботинками. Джуён боялся идти домой, он не хотел находиться где-либо один, а вариантов у него не было совсем. Кинув четвертак в телефонный автомат, Ли набрал единственный номер из Дерри, который знал наизусть. — Марк Ли слушает. — Марк, привет, это Джуён... — голос предательски дрогнул от холода и сырости, и парень по ту сторону явно засуетился. Это слышно — провод стационарного телефона начал биться об угол тумбы, где он стоял. — Что случилось? Где ты? Тебе помощь нужна? — в этот момент в груди стало немного теплее. Кто же знал, что временное увлечение — кодовое имя Марка — окажется таким отзывчивым и добрым. И ведь он правда приехал, когда архитектор сказал про вокзал и телефонную будку. Марк старался расспросить, что Джуён там делал, почему выглядел каким-то бледным и болезненным, но ему не отвечали, коротко отнекиваясь. Но, в конце концов, у Марка получилось заставить парня в своей машине улыбнуться одним простым комплиментом: “даже таким ты красивый.” Оказалось, гараж Марка на самом деле был самой настоящей студией для репетиций. Стояли барабаны, комбоусилители, стойки для гитар. Пыльный диван, одно единственное нормальное кресло, куда уселся Джуён, и старый цветастый ковёр на полу. — Сегодня парни придут на репетицию, ну и ещё один мой друг, просто посидеть. Мы часто так проводим время, останешься? — Джуён кратко кивнул, когда Марк подошёл к нему и аккуратно приподнял утончённое лицо за подбородок. И правда, будто фарфоровое. В этом касании не было подтекста: просто студент ещё в машине заметил на шее парня порез, тут же начав беспокойно пожевывать губу. — Может, скажешь, что случилось? — из закромов своего гаража, хотя тот был, по сути, родительским, Марк достал аптечку и поставил её Джуёну на колени, чтобы раскрыть и поискать то, что было нужно. Сам архитектор только аккуратно стянул шарф и распахнул пальто, открывая вид на воспалившийся порез, вокруг которого кожа горела и припухала. — Просто мужло после бара увязалось за мной и решило трахнуть, приставив нож к горлу. Во всяком случае, он свалил тут же, как понял, что я парень. — Уёбок. — у Марка такое юное лицо, подростковое, так что мат из его уст звучал забавно, и Джуён коротко усмехнулся. — Ага, а в полиции мне не поверили. Поэтому я грустно ходил по городу, пока ты меня не забрал. — Посидишь с нами и развеешься. Могу пива принести. Тебе же уже можно его пить, м? — с намеком на возраст, студент усмехнулся и присел на корточки, смачивая ватку перекисью и медленно проводя ей по порезу. Он тут же дул, чуть раздувая щеки, чтобы минимизировать боль. И из-за этого казалось, будто у него были младшие братья или сестры. Схожая манера, как детям дуют на разбитые коленки. — Марк, мне 25, я давно закончил колледж, в отличие от тебя. — Стоило догадаться, ты же серьёзный дядя архитектор. — пожалуй, слово "серьёзный" рассмешило их обоих, и в компании Марка Джуёну правда стало намного легче. От него веяло безопасностью и бескорыстной заботой, а ещё юноша его изучал, как экзотического зверька, что не продрог в морозах Дерри и видел совсем иные места, где солнце круглый год, пляжи и высокие пальмы. Марк наклонился совсем близко, Джуён мог даже ощутить его дыхание, когда юноша бережно приклеил несколько пластырей. И именно в этот момент дверь в гараж открывается, и внутрь проходит парень возраста Марка с абсолютно черной радужкой глаз, нахмуренными бровями, что скорее всего имели такое естественное положение, и промокшими до нитки волосами. — Сынмин! Братан, не думал, что ты придёшь раньше всех. От папаши решил пораньше свалить? — Марк, отложив аптечку, тут же выпрямился и подошёл к своему другу, перекинув руку через его плечо, уж слишком сильно переводя вес на чужое тело. — Это Джуён. Помнишь? В баре познакомились. Он потусит с нами немного, как остальные парни придут. — когда его представили, Джуён только улыбнулся и осторожно махнул рукой. У этого юноши тяжёлый взгляд, но, вероятно, виноват в этом его отец, раз Марк так отозвался о нем: от него хотелось свалить. Чтобы не мешать дружеским разговорам, Ли оставил пальто в кресле, а аптечку собрал, унося на место. Через время подтянулись и другие парни, что-то весело обсуждая. Конечно, объектом обсуждения был и Джуён: ему приходилось запоминать имена, инструменты, но, честно говоря, он запомнил только барабанщика Хендери, что, по его же словам, учился в музыкальной академии на джазовом направлении. В компании людей Джуён забывался, он улыбался и больше не хотел биться в истерике. Шум, музыка, пиво и смех — та ещё терапия, которая позволяла расслабить плечи и откинуться на спинку не самого мягкого кресла, но из-за самой атмосферы оно казалось крайне удобным. Звонкий смех Джуёна, его белозубая улыбка, иногда колкие шутки — все это позволяло ему очень даже хорошо влиться и забыть о событиях в доме. Пожалуй, серым пятном был лишь так называемый О Сынмин. Парень не запомнил его голоса: ему вообще казалось, что тот не говорил. Но Ли, увлекаясь энергией Марка и его харизмой, про Сынмина просто забывал. До одного момента. Парни из группы разошлись, и они вновь остались втроём. Марк на самом деле одевал куртку, собираясь проводить архитектора до дома, особенно после выдуманных событий у бара. Он не принимал нет за ответ, а Джуён успел смутиться: бойкий же Марк парень. Жаль, что парни ему не нравились. Это видно. Они почти ушли, но студента позвала мама, и та, судя по командному голосу, была главой семейства. Она разорялась на тему потёкшей крыши, от чего юноша только закатил глаза, прошептав едкое "чёрт". — С ней бесполезно спорить, реально. — вешая курку на крючок, Марк протянул Джуёну его же шарф, чтобы спрятать шею. — Сынмин, проводи его, с меня должок. — Марк, не надо. — но на Ли тут же шикнули, вынудив закатить глаза крайне раздражённо. — Но я же не девчонка. — Ты уже рассказал мне, как тебя пытался зажать пьяный уебан. Будет лучше, если мой друг тебя проводит. Я ему доверяю. Сынмин, ты ж не откажешь? — Конечно, не против, я тебя провожу, — Сынмин слегка помедлил, задумавшись, но в итоге все равно кивнул на просьбу Марка так, словно заранее готовится к этому вопросу. Джуён вызывал неподдельный интерес, как и всё, связанное с ним. На улице уже было темно, дождь перестал, и они шли практически молча. Джуёну наверняка было от этого неловко, а Сынмин лишь прислушивался к чужим мягким шагам по неровному асфальту на полшага позади него. Покидая дом Марка, Ли чувствовал, как на его губах оставалось пресное послевкусие неслучившегося поцелуя. Руки у студента слишком нежные, а касания аккуратные. И Джуёну казалось, будь они вдвоём, что-то бы точно произошло: объятья были бы крепче, или лицо Марка совсем рядом, до прихода Сынмина, опалило бы своим дыханием не только край скулы, касаясь губ и кончика носа. Честно говоря, О всё испортил, хотя Джуён ни на что и не рассчитывал, испытывая в груди некие противоречия. Да, Марк был похож на натурала и воспринимался лишь так, но его действия, некое бережное отношение — говорили об обратном. Потому мысленно парень оставался там, в гараже, где Марк осторожно разглаживал пластыри кончиками пальцев или накидывал тёплый чёрный шарф на шею реставратора. Джуён даже осторожно поправляет элемент одежды пальцами, растирая ткань между пальцев, будто трогает её впервые. Приятное тепло. Чувство безопасности. — Тебе лучше уехать из Дерри, — Сынмин услышал свой голос как будто откуда-то со стороны, словно говорил не он, – Здесь происходят всякие вещи, в которых разбираться тебе не захочется. Разве ты сам не чувствуешь?… — Уехать? Я тут по работе, я не могу. Не хочу получить штраф или вообще увольнение. — когда голос Сынмина разрезает тишину, Джуён совсем немного вздымает плечи от неожиданности: этот парень, тоже студент, ронял мало слов на репетиции, потому его голос терялся, особенно на фоне громких рокерских мотивов. И Ли, по привычке убирая длинные локоны за ухо, посмотрел на него и совсем немного замедлил шаг. — В каких вещах я должен разобраться? Что здесь до смерти скучно? — стараясь утянуть за собой Сынмина в чуть более ненавязчивый разговор, Ли усмехнулся и стал говорить чуть выше. Голос казался улыбчивым и осторожным, а ещё саркастичным, но, в общем-то, беззлобным. Только вот ветер неожиданно задувает под слишком лёгкое для такой погоды пальто, и нижняя челюсть архитектора еле заметно дрожит, стукаясь зубами друг об друга, пока парень тормозит, растирая плечи руками. Холодно до побеления костяшек, так ещё и этот мелкий дождь, оседающий на одежде, как испарина. Одним словом, мерзкая погода, но о ней Джуён думает не слишком долго. Он цепляется взглядом за слишком уверенную походку Сынмина и на том, как он поворачивает в верном направлении на перекрестке, где было ещё три варианта, куда свернуть. В глазах архитектора тут же блистает страх — настоящий, животный, как у добычи — его челюсть перестает дрожать, да и весь он замирает, окованный случайным осознанием и цепочкой навязчивых мыслей. — Сынмин, я даже Марку не говорил свой адрес. — в голове лишь одна мысль: этот студент следил, он прекрасно знал и он же был виноват в том, что произошло ночью. Ноги подкашиваются от осознания, что Джуён почти рука об руку шёл со своим убийцей, улыбался ему и пытался шутить. Мерзко. По горлу прокатывается плотный ком тошноты. Наверняка, от нервов. — Откуда ты знаешь, где мой дом?... — голос передавило где-то в глотке: он звучал жалко, тихо и сипло, скатываясь по бледно-розовым губам вместе с невесомым паром. На улице холодало. Джуён пятится назад, не отрывая от Сынмина глаз с влажным слезливым блеском. На парня слишком многое навалилось разом: ему не хватало сил все это вывезти в одиночку. Но он бежит, переставляет ноги так быстро, как только может, боясь поскользнуться на мокрой от дождя листве. Лёгкие слишком резко начинают гореть от частых вдохов, а в ноздрях пылает холод: хочется закашляться, но тормозить нельзя. За спиной мелькает один дом за другим, сменяется табличка улицы, но Сынмин сокращает это расстояние в разы быстрее, хватая за руки. А Джуён кричит, что-то вроде "на помощь", но его голос надрывается из-за отдышки. Едва ли кто-то, кроме них с Сынмином, слышал это. — Отойди от меня! Убери руки! — парень тихо шипел, ведь рука Сынмина слишком сильно сжимала тонкое запястье. Наверняка следы от пальцев расцветут красными пятнами или синяками. Это было на самом деле больно: сколько же в этом студенте силы? — Отпусти! — Дай хотя бы объясниться, а не убегай сразу, это раздражает, — Сынмин дышал тяжело, но Джуёну с непривычки, казалось, было тяжелее. О ослабил хватку на чужом запястье, поняв, что тем самым может доставлять боль, — Прости, что не сказал сразу. — когда юноша всё же не так сильно сжимает кисти, Джуён выдыхает шумно, выуживая свою кисть из чужих рук и аккуратно потирая место, где выступала косточка. — Ты прав, я проследил за тобой в первый вечер после бара. — После бара? Так ты про бар? — Джуён сводит брови и строит лицо полное удивления. Он ведь думал о ночном нападении. — Можешь думать, что я какой-то извращенец, но на самом деле здесь правда небезопасно, чтобы ходить вечером одному, тем более ты не местный, а сам проводить себя не дал даже Марку. Он явно вызывает больше доверия, чем кто-то вроде меня, поэтому у меня даже шансов не было. — Сынмин говорил вполне убедительно с нотой растерянности в голосе. — Прости, что напугал. Перемена в лице нового знакомого появилась, пускай он и не поверил Сынмину на все сто процентов, но это был уже вполне себе успех, а потому парень мог сделать следующий аккуратный шаг, хоть и не был уверен до конца, что это сработает с Джуёном. Но тот казался достаточно тактильным человеком, а потому О осторожно взял его за руку, кончики пальцев которой были до жути холодными, и потянул к себе. — А еще из-за того, что я шел за тобой от самого бара до дома, я знаю, что история с пьяным мужиком, который приставал к тебе с ножом – неправда. Я останусь с тобой сегодня ночью, не хочется, чтобы с тобой еще что-нибудь случилось, ты слишком легкая добыча. — Чёрт...ты правда напугал, ещё тогда. — голова от бессилия опускается. В ней на самом деле какая-то каша, в которой сам Джуён старается не увязнуть, но у него совсем не получается разобраться, что творится в чёртовом Дерри. То мужчина в церкви, то нападение в собственной постели, вот теперь Сынмин, который в своих осенних ботинках заметно возвышается и проницательным взглядом подмечает любую слабость, будь-то дрожь на губах или кристаллики влаги на ресницах. А ведь Джуён правда готов заплакать: он устал, совсем не спал, почти не ел, а под кожей по венам растекается градус принесенных Марком двух бутылок пива. Ли не был хорош в алкоголе. Так ещё и Сынмин подступал ближе, посеяв в не совсем трезвой голове двоякие мысли. Джуён слишком зависим от людей, их внимания и тепла. Настоящий экстраверт, что не может без долгих разговоров, шумных компаний и объятий, ведь ему это всё слишком нравится. Именно рядом с людьми он перестаёт бояться тёмных улиц Дерри, звона колокола и отдалённой полосы леса. Когда Сынмин переплетает их пальцы, тут же согревая замёрзшую ладонь, Джуён сдаётся и показывает свою слабость, почти оголяет, врезаясь лбом в чужую грудь. Намеренно опуская голову и касаясь юноши макушкой, Ли смыкает веки и молча стоит какие-то пятнадцать секунд, пока его не отпускает едкая горечь паники на языке. — Не говори Марку, хорошо? Не хочу, чтобы он зря волновался. — Джуен говорил настолько тихо, что казалось, будто бы его слова мог заглушить даже гогот пролетающих мимо ворон. Но Сынмин слышал всё, даже тихий выдох и хруст листьев под ногами — реставратор наконец-то от него оторвался и пошёл следом, спрятав вторую руку в карман. — Кто-то вломился в мой дом ночью, а я даже не знаю, кто. Лица не видел, слишком темно. Думал уехать этим же утром, а из Дерри, похоже, не идут поезда. — Ближе к зиме они действительно перестают ходить. Слишком опасный маршрут. Есть риск схода с рельс. Столько таких случаев было. — голос Сынмина начинал запоминаться: постепенно он смягчался, располагал к себе. Джуён даже не заметил, как они рука об руку дошли до белого домишки на краю города. Ключи в его руках дрожали, потому парень не с первого раза попадает в замочную скважину, но, когда у него все же выходит провернуть замок, Ли заходит внутрь первым, тут же скидывая ботинки. — Здесь, кроме кровати и дивана, негде поспать. И не заходи пока в спальню, я не успел убраться там. — он суетливо снимает пальто и оставляет на вешалке, тут же сворачивая на кухню, а там стол усеянный листами, фотографиями и чертежами. Но Джуён их не прячет, только аккуратно отодвигает в сторону, ведь для него — это самые обычные чертежи, с какими он работал довольно давно. Там не было плана катакомб, не было никаких заговоров и той информации, что не было в открытом доступе библиотеки. Одним словом, обычные наработки человека архитектурной специализации. На край стола Джуён сдвигает и свой личный дневник с историями и рисунками, а потом отходит к плите, поставив чайник. — Давно в Дерри люди пропадают? Я видел те листовки на столбах. Я, конечно, не журналист, но стремно это всё. Почему твоя семья остаётся тут? Ты же молодой парень, а в других городах перспектив больше. — Ли переводит взгляд на Сынмина, что встал в проходе как-то неловко. — Не думаю, что кто-то из нас может отсюда уехать, даже кто-то вроде Марка. Иначе он бы уже давно сделал это, — О задумчиво потёр переносицу, смотря на задернутые плотными шторами окна и невольно задумавшись о том, был ли в них хоть какой-то смысл, ведь вряд ли Джуёну мог угрожать кто-то опаснее, чем тот, кто сейчас сидел в его гостиной. — Вам, выходцам из больших городов, не понять этого. — Да, мне этого точно не понять. — смех, та ещё защита, и он срывается с губ, но как-то горько и натянуто. Оставив Сынмина в коридоре, парень ушёл в спальню и только сейчас осознал, насколько подушка залита его собственной кровью. Благо, на одеяло не попало. Стянув наволочку и надев на подушку новую, Джуён прошёл по коридору в направлении ванной, закинув запачканную ткань в самый дальний её угол. — Налей себе чай, я в душ. — Джуён говорил громко. Так, чтобы Сынмин услышал его, и защёлка ванной закрылась. Ли вышел где-то спустя четверть часа, выпуская следом за собой облако пара, образовавшегося от горячей воды. По раскрасневшейся от жара коже скатывались капельки воды, мокрая чёлка падала на глаза и впитавшие в себя влагу волосы казались темнее, чем были на самом деле, и Сынмин неожиданно для самого себя засмотрелся этой картиной, отводя в сторону взгляд. Джуён был красивым, и О было стыдно признаться себе в том, что он так думал. И только красная полоса на шее казалась чужеродной в этом хрупком идеальном теле, портя столь чистый непорочный холст: Сынмину вдруг стало противно. С чего бы вдруг? — Поспишь в зале, хорошо?... Сынмин, у тебя... — поджав губы, Джуён указал пальцами на себя в районе ключиц и шеи. Ровно там из под одежды студента выглядывали синяки, яркие, почти красные. От этого становилось дурно, и Джуён даже поморщился, но подошёл к юноше в кухне и осторожно провёл рукой по его волосам. — Давай обработаем, м? — Он не задавал вопросов: не имел права. Но продолжал поглаживать мокрые от дождя волосы. Сынмин попытался прочитать на поглощенном тенью комнаты лице эмоции или понять по глазам мысли, но тщетно. Он не любил контакт, терпеть не мог, когда его трогали, не важно кто, но сейчас вопреки всему здравому смыслу хотелось ластиться к руке, как бездомный кот, впервые почувствовавший хозяйскую заботу, или вовсе прильнуть к чужому телу, щекой коснуться влажной кожи с мелкими родинками на плоском животе всего в каких-то десяти сантиметрах от его лица. Но он, конечно, сдержался, а потом вовсе чуть не умер со стыда от такого странного совсем несвойственного ему порыва. — Сними майку. Не стесняйся, мы же оба парни. — Джуён отошёл, а потом, обернувшись через плечо, осторожно улыбнулся, ободряюще так, и достал аптечку с одной из полок, выуживая банальные спирт и ватку. Синяки Сынмина выглядели страшнее, чем поганый шрам на шее: Ли кусал губу, но старался не подавать виду, что ему дурно. Характерные удары, расплывшиеся по коже, раздирающие её и оставляющие кровавую росу и синяки. Холодная, смоченная в спирте ватка скользит по плечам юноши под осторожной рукой Джуёна. Они у него бережные, слишком нежные, созданные для фортепиано или другого красивого инструмента, но уж точно не для синяков. — Говори, если больно. — взяв другую ватку, Джуён наклонился и жестом заставил Сынмина увести корпус немного назад, пока парень принялся обрабатывать особенно яркие синяки на ребрах, спустившиеся к мышцам кора. В моменте Джуёну было его жалко, так сильно, что в его глазах О сделался беззащитным ребёнком с отцом тираном. — Кто тебя так? Кто-то из родителей? — Я заслужил это. — Сынмин мог ответить только это. — Я не оправдал его ожиданий и был наказан, все справедливо, — О остановил чужую руку, когда парень потянулся к аптечке за большими медицинскими пластырями, — Не надо, — он взял футболку, снова натягивая ее на себя. Если отец узнает, что Сынмин обрабатывал раны, то прилетит еще больше. Таких подробностей Джуёну было знать совсем необязательно, он и так достаточно увидел. — Больно? — О спросил неожиданно для самого себя, смотря на алеющую полосу на шее. Было интересно. Но Джуён не ответил. Чайник вскипел. Джуён заварил им обоим по кружке горячего травяного напитка, пар от которого поднимался куда-то к невысокому потолку, и запах мяты наполнил помещение, успокаивая и даря какой-то необъяснимый и незнакомый Сынмину раньше покой. Парень потерял счет времени, он понятия не имел, сколько минут или часов они сидели в гостиной по оба края дивана, О залез на него с ногами и сидел боком, облокотившись плечом и щекой о мягкую спинку. Из него был плохой собеседник, но ему нравилось слушать Джуёна, он рассказывал о своей жизни до приезда в Дерри, о том, какие в Калифорнии пляжи с лазурной чистой водой, какие там вечеринки с дорогим алкоголем и золотой молодежью. Сынмин мало говорил, в основном слушая собеседника и смотря на него. Сколько раз за этот день студент ловил себя на мысли, что Джуён чертовски красив, словно ангел? Мысль о том, что он должен закончить начатое, провести «работу над ошибками», он старался запихнуть куда-то глубже. Он не хотел. От мысли пойти поперек культа, поперек приказу отца, поперек тому, во что верил всю жизнь, становилось страшно, но он впервые в почувствовал, что совсем не хотел делать то, что от него требовал культ. За эту дерзость он вполне мог поплатиться и жизнью. Был ли у него выбор? Джуён уснул, сам того не заметив, прямо на диване. Алкоголь в сочетании с трудным долгим днём давали о себе знать, и парень свернулся в уголке дивана, словно большой кот, тихо посапывая. Сынмин улыбнулся, смотря на эту очаровательную картину. Он не помнил, когда в последний раз что-то заставляло его так искренне улыбаться. На журнальном столике у дивана, помимо пустых кружек из-под чая и каких-то брошюр, лежал небольшой блокнот и самая обычная синяя шариковая ручка. Сынмин аккуратно, чтобы не разбудить парня лишним шумом, потянулся за ними, беря в руки и рисуя маленький набросок лица. Он умел рисовать, хоть, не считая заданий в колледже, делал это очень редко. Темно-синие штрихи вывели плавную линию подбородка, очертив идеальный овал лица с четкими углами челюсти, падающие на брови и глаза прядки светлых волос, которые уже успели высохнуть, опущенные веки глаз и длинные ресницы, каких у парней Сынмин вообще никогда не видел. Дорисовав несколько родинок на лице и шее, О отложил рисунок обратно на столик, накрыв каким-то журналом, словно постыдившись, что вообще решил нарисовать парня. В голове была лишь муть Сынмин поднялся, вышел в коридор, надевая ботинки и накидывая на плечи куртку. Тихо закрыл за собой дверь. На улице было холодно и безмолвно, не считая стрекочущих кузнечиков в мокрой траве. Небо начало светлеть, догорал бледный месяц где-то у кромки горизонта над острыми верхушками елей — Сынмин и не заметил, что они досидели почти до утра. Это было странно, очень на него непохоже. Парень нащупал в заднем кармане нож. Он все еще был там, никуда не девшись, напоминая о том, что он должен был сделать. От мысли об этом вновь стало противно. Сколько он не убеждал себя в обратном, но Сынмин был слабаком, самым настоящим: он не умел выбирать себя. О сел на ступеньки, ведущие к входной двери и достал смятую пачку сигарет из кармана. Она была даже не его, а принадлежала парню из группы Марка, который из-за отсутствия карманов с своей кофте как-то отдал ее Сынмину на сохранение и благополучно забыл, как и о зажигалке. Он курил редко и чаще от скуки, а не как некоторые, с целью расслабиться и перестать переживать хоть на какое-то короткое мгновение, но сейчас был именно такой случай. Тонкая сигарета оказалась зажала между зубов, и Сынмин поджёг ее, неглубоко затягиваясь. Ему нужна была ещё минута, чтобы всё решить. Тонкие пальцы поддели нож в кармане, осторожно вытаскивая его и раскрывая. В лезвии отразились и сверкнули последние минуты работы уличных фонарей, что вот-вот погаснут, но вспыхнут вновь, стоит густому сумраку опуститься ближе к вечеру. Какие-то уж точно загорятся, но что-то подсказывало: один сегодня перегорит окончательно. Деревянные половицы скрипнули под ногами: Сынмин поднялся. Выбор был сделан.