Связанные болью

Джон плохо помнил, что было дальше. Всё словно слиплось в один большой снежный ком. Он помнил, как сквозь толщу боли тянул руку к Линчу, помнил как губы, потрескавшиеся от мороза, беззвучно что-то шептали, помнил истерический крик Лили, отчаянный, разрывающий воздух, помнил, как пришлось собрать остатки сил, подняться и помочь ей тащить Егора в баню, помнил бледное лицо Линча, почти прозрачное и уродливая рана, из которой на белый снег вытекала его жизнь. Джон очнулся на скамейке бани, в ушах стоял звон, тонкий, навязчивый, будто мир пытался пробиться к нему сквозь стекло. - Джон! - голос Лили прорезал эту пелену. - ДЖОН, МАТЬ ТВОЮ! Мне нужна твоя помощь! Она стояла перед ним, испуганная, растрёпанная, вся в крови. В крови Линча. То, чего он больше всего боялся, случилось. Их вечная тень приключений снова добралась до тех, кто не выбирал страдать вместе с ними. - Да... да... - Джон попытался подняться. - Я сейчас. Он опёрся на скамейку, но ноги тут же подкосились. Мир накренился, пол ушёл из-под него, и только сильные руки Лили удержали его. - Джон, тебе плохо? Ты ранен? Что с тобой? - Всё хорошо, - прохрипел он, делая шаг, ещё один, пробираясь сквозь вязкий воздух. - Всё хорошо... Сейчас. Голова нещадно кружилась, чужая боль волнами проходила по телу, собираясь тугим узлом в груди. Каждый вдох давался с усилием, как будто в лёгких застрял ледяной ком. Когда они сделали всё, что могли, когда кровь была остановлена, дыхание Линча стало ровнее, хоть и всё ещё хриплым, Джон и Лили опустились прямо на пол бани. Доски под ними были горячими, влажными, и пар застилал всё вокруг туманом. Боль почти стихла, но дышать было всё так же тяжело. Джон прижал покрытую уже засохшей корочкой кровью руку к груди, туда, где все ещё жгло раскалённым железом. Все ещё тяжело дышать, он шумно выдохнул и откинулся к стене, глядя в потолок. - Джон, всё хорошо? - Лили прошептала это почти неслышно. - Да, - выдохнул он. - Просто… кажется, у Линча пробито лёгкое. Нужно что-то срочно делать. Он...Он не умрёт, да? Лили сжала губы. В её глазах отражался страх, почти детский. - Я не знаю, - прошептала она. - Он потерял много крови, и... Она вдруг замерла. Смотрела на него так, будто впервые видела. - Джон… тебе тяжело дышать. - Её голос дрогнул. - У Линча пробито лёгкое. Ты… ты… Лили была далеко не глупой девушкой. Она уже видела этот взгляд и хоть глаза Джона надёжно были спрятаны за толстыми линзами очков, она видела это в его глазах. Это ни с чем не спутать. Джон только устало улыбнулся, чуть приподняв уголок губ, и в этой улыбке было лишь тихое принятие. - Похоже, да. - сказал он. В серо-голубых глазах Джона мелькнула искра слабая, но настоящая. Счастье. Тихое, тёплое, как признание, которое не нужно произносить вслух. Лили закрыла лицо руками. - Господи, Джон… - прошептала она. - Мне так… Её слова оборвал глухой звук в коридоре. Кто-то отчаянно стучал в дверь. Джон мгновенно поднял голову. Пар дрогнул, воздух будто сгустился. - Что за нахрен?.. - тихо сказал он, чувствуя, как сердце, едва отдышавшееся, снова ударилось в грудь, как молот.

***

Господь, должно быть, услышал молитвы Джона и незваные гости оказались врачами. Пьяными в стельку, с запахом перегара, но всё же врачами, которые сразу принялись за дело. Опыт, как говорится, не пропьёшь, особенно когда на кону человеческая жизнь. Надежда, казалось, впервые за долгие часы вспыхнула в груди писателя. Даже боль Линча, его собственная боль, будто отступила в тень. По дороге до медпункта Джон и врач, которого пришлось взять с собой, не встретили ни единого снеговика. Слишком тихо. Слишком спокойно. Это пугало сильнее, чем нападение. Вернувшись, врач коротко бросил: - Всем покинуть помещение. - Но как же... мы же... - начала Лили. - Никаких “но”. Мы сейчас паренька штопать будем. Фразу врача оборвал булькающий кашель лежащего на столе Линча и в ту же секунду Джон схватился за грудь, сгорбившись от резкой вспышки боли, а второй рукой зажал рот, давясь кашлем. - Парень, что с тобой?! - Джон! - в отчаянии крикнула Лили. - Я… я в порядке, - прохрипел он, пытаясь совладать с дыханием. - Эй, парень! - обернулся второй врач. - Ты остаёшься. А вы, дамочка, на выход! Не мешайте. Лили метнула в Джона взгляд, полный тревоги и жалости, и послушно вышла, плотно прикрыв за собой дверь. - Ты же Соулмейт паренька, верно? — Вадим не спрашивал, скорее утверждал. - Как вы… - Джон даже на миг забыл о боли. - Да. Я… да. - Тогда иди сюда, - врач кивнул. - Помогать будешь. Обезбаливающих тут почти нет, а штопать наживую опасно, может помереть от болевого шока. Ты когда-нибудь забирал боль? - Что? - Сергеевич, объясни ему по-человечески, - буркнул Вадим. - А я пока подготовлю все. - Джон, слушай внимательно. - Старший врач подошёл ближе, положив руку на плечо писателя, глядя прямо в глаза. - Возьми его за руку. Писатель подчинился. Несмотря на теплоту бани, ладонь Линча была холодной. - Теперь представь, что ранение это большой клубок ниток, глаза закрой, чтобы удобней было. Мысленно распутывай этот клубок, а вытащенные тини тяни через его руку к себе. Чтобы его боль осталась у тебя, крути в нити в новый клубок и держи в себе, не отпускай, будто бабушке помогаешь пряжу перебирать. Ты понял? Джон молча кивнул. По спине пробежал холодный страх, от этой связи сейчас зависела жизнь Линча. Он представил его на столе: бледное лицо, потерявшее краски, веки, дрожащие над изумрудными глазами, волосы, иссиня-чёрные, спутанные, липкие от крови. В груди Линча пульсировал уродливый клубок нитей чёрных, густых, дрожащих. Он шевельнулся, будто живой, заметив "взгляд" Джона. И он схватил первую нить. Потянул. Потом вторую. Клубок запульсировал сильнее, будто защищаясь, он то раздувался, то, словно "вздохнув" обиженно сжимался, когда Джон "хвастался" за новые нити. Шаг за шагом, словно маленькие чёрные змейки, нити потянулись по рукам и крутились в новый клубок, тяжёлым грузом оседая на груди писателя, и, чем больше становился шар, тем сильнее нарастала пульсирующая боль. Словно у нитей появились шипы, что впивались в кожу, мышцы и кости, стремились пробить лёгкие и поразить сердце. Боль сопротивлялась, не хотела покидать свое родное пристанище. Но Джон не останавливался. Он был упрям. Он должен был закончить. Его собственный клубок уже почти стал размером с клубок Линча и тут нити закончились, а шар Линча стал почти ровным и затих, слабо пульсируя в груди журналиста. - Хватит, парень. - Голос Сергеевича ударил в голову, как колокол. Джон резко распахнул глаза, делая протяжный сиплый вздох. - Ты отлично справился, - сказал врач. - Всё. Довольно. - Но как же… - выдохнул Джон, дрожа. - Ты не можешь забрать всё, - Вадим поправил окровавленную повязку на груди Линча. - Но, судя по его дыханию, ты сделал даже больше, чем следовало. - Как ты? - спросил Сергеевич. Джон прислушался к себе. Боль была тупой и ноющей, словно в железные тиски взяли лёгкое и сердце, переодически сжимая своими холодными пальцами. - Больно, но терпимо. - Вот и славно, - кивнул врач, хлопнув его по плечу. - Мы закончили. Будет жить твой хлопец. Самое страшное уже позади. Джон бросил взгляд на друга. Лицо Линча, ещё недавно искажённое болью, теперь было удивительно спокойно. Щёки тронул лёгкий румянец, веки застыли неподвижно, грудная клетка всё так же судорожно, но уже размеренно вздымалась вверх и вниз. Он спал. Он дышал. - Иди отдохни, - устало, но с теплом сказал Сергеевич. - Ты молодец. Для первого раза более чем неплохо. - Спасибо, - выдохнул Джон, чувствуя, как собственное тело подгибается под тяжестью усталости и чужой боли. Он на миг задержал ладонь на руке Линча, сжав её чуть крепче, а потом поднялся со скамьи и направился к выходу. За дверью его встретил взгляд Лили, тревожный, растерянный, с мольбой. Он не сказал ни слова, просто чуть улыбнулся уголками губ и кивнул. Этого оказалось достаточно. Лили сорвалась с места и бросилась ему на шею. Обняла крепко, сдавив до боли, и из груди её вырвался приглушённый стон облегчения. - Спасибо... спасибо, Джон. - шептала она, уткнувшись лицом в его шею. Он не удержался, обнял в ответ, зарывшись в её волосы, вдыхая их запах: тёплый, домашний, живой. Его руки дрожали не от холода, а от того, что впервые за эти часы страх уступил место покою. Кризис миновал. Но снег за окном по-прежнему падал густо и тихо, и где-то в белой пустоте шевелились тени. Впереди оставалось то, что нельзя было забыть, вопрос со снеговиками ещё только предстояло решить.