Брисингамен

Жизнь в Европе была вязкой, затягивала в себя как трясина. От города к городу, от страны к стране — все было одинаковое в обертках разных языков и нарядов. Бесконечная карусель, с которой не сойти, пока не издохнешь от головокружения и страха. Она пришла в Париж в то время, когда народные волнения достигли точки кипения и взорвались кипящими брызгами, погребая под собой каждого нерасторопного жителя столицы. Остаться там было сродни безумию. Необходимо было найти место тише, малочисленнее, где не будет так много крови и подозрений. Уходя все дальше и дальше в провинцию, Фрейя добралась сначала до Лиона. Городок следил за мрачными событиями в Париже с содроганием сердца, и многие в опасениях за свою жизнь покинули дом или заперлись в нем, существуя благодаря запасам и добросердечным соседям. Чужая беда не радовала, но давала возможности — страх мидгардцев освободил многие рабочие места в шелковой столице. Ткать Фрейя умела как и любая другая вана. Хорошая, правильно сшитая одежда всегда была показателем искусности рук ведьмы, ее внимательности и усердности. Видя ребенка, одетого в летящие, струящиеся наряды, можно было судить о силе и знаниях его матери так же, как по оберегу и луку — о мастерстве отца. Швейная мастерская Лиона имела о шитье несколько иные представления, нежели Ванахейм, однако точно так же ценила ловкие руки и усидчивость. И в особенности — смелость продолжать работать в это неспокойное для промышленности время. Из-за текучки рабочих рук и неустойчивого положения правительства в Европе экспорт шелка оказался под ударом, заказы стали скудными — не было никаких гарантий, что заказ найдет своего покупателя, а не сгинет в глубинах маршей и требований равноправия. Тем не менее, какие-то заказы все еще были, и умение Фрейи вышивать узоры, цветы и зверей было встречено хмурыми работящими женщинами с уважением и признанием. Сначала ее взяли в основной цех, где нужно было ткать полотна. Показали, как работает станок, рассказали, куда подложить полено, чтобы от дребезжания не соскакивал бегунок. Вскоре появилось ощущение принадлежности месту. Пожалуй, впервые за все время в Старом Свете. В мастерской время терялось, как и всегда за работой. Голова обретала покой от мыслей, наполнялась густым плотным туманом, лишенным забот и волнений. После долгого пути, денег оставалось совсем мало. Недостаточно даже для захудалой комнаты на постоялом дворе. А те, что еще были — они нужны были на еду. Поэтому первые недели Фрейя жила в мастерской — буквально за станком. Изучала его, старалась, ткала, покуда были силы. Спать каждую ночь не было нужды, а за перевыполнение плана скудно, но награждали. Платили посменно, по количеству выполненной работы. Нужно было стараться, работать быстрее, точнее, лучше. Все вокруг стоило денег, вся жизнь сводилась к их заработку и растрате, бесконечный цикл, в котором ощущались безысходность и тоска. И все же, едва скопив на маленькую комнату на первом этаже, Фрейя ощущала довольство. Работа давно перестала казаться низостью, недостойной ее происхождения и крови. Это был способ выживания, и он не был худшим — от откровенно непотребной работы ее берегли лицо и наблюдательность, позволившая заиметь подходящие обществу манеры, хотя бы их основы. В отличие от Асгарда, Мидгардцы знали что-то о чести, они платили за труд и уважали за талант. Впрочем, как все неидеальные существа, они завидовали, крали и уязвляли. Они были слабы, и их нельзя было винить за это, как нельзя было и потакать этой слабости. Менее чем через месяц Фрейю перевели из цеха со станками и полностью отдали вышивальщицам. Их на этаже было всего пять женщин, расположенных в ряд вдоль чердачных окон. Света у них было гораздо больше, чем у других работниц, и определенная логика в этом была. Стало гораздо больше ручного труда, мелкой и кропотливой работы, отнимавшей куда больше времени. Заказы стали выполняться медленнее, но стоимость их напротив выросла — за сложность. Фрейя стала откладывать эти деньги, зная, что они потребуются вскоре. К Лиону подступала лавина, вызванная взятием Бастилии в Париже, и она грозила погрузить и это место в пучину страха и доносов. Здесь, в этом фабричном городе, многие оставались верны монархам, были довольны прежней жизнью и страшились перемен, которые уже наступили. Фрейя ушла через четыре месяца. Солгала о муже и о надобности переезда. Говорила словами, которые слышала от других работящих женщин, уезжавших из Лиона одна за другой последние месяцы. Она не казалась странной, ее отпускали с печалью и пониманием, и этого было намного более, чем достаточно. Вещи собирала легко, привычно и быстро. Даже по прошествии времени она не держала при себе вещей больше, чем влезали в одну сумку. Дорожная сумка Томаса уже не вызывала тех эмоций, что прежде, при взгляде на нее чувствовались только ностальгия и нежность. Иногда хотелось подумать о том, как могла сложиться его жизнь с Розалин, но эти мысли были опасны, они травили разум лишними тревогами, которым не было там места. Двигаясь дальше на юг от места к месту, Фрейя всегда искала главное — занятие. Что-то, что не требовало бы глубоких знаний, что-то, к чему ее допустили бы, оценив взглядом и кивнув. Чтобы быть женщиной в Мидгарде, нужно было либо быть замужем, либо работать. Она не собиралась повторять ошибки, не хотела привязывать кого-то к себе, не хотела сама вдруг ощутить к кому-то трепетное и важное. Такая связь обязательно потянула бы за собой вопросы: о возрасте, о происхождении, о семье, о будущем. У Фрейи не было ответов. Она бежала от своего прошлого и не знала своего будущего. Лишь следовала дальше и дальше по Мидагрду, убегая от одной войны к следующей, словно сама тянула их за собой. Мадам Лару, женщине с сединой в волосах и приятным загорелым лицом, Фрейя представилась вдовой парижанина Клода Фурье. Сказала, что он погиб в одной из первых волн революционных протестов, и она решила перебраться подальше от столицы. Эта ложь была безобидной, в сущности. Мадам Лару поверила ей на слово, сказав, что как сын ушел служить новому правительству, рук на все перестало хватать. Так Фрейя оказалась в этом маленьком, отделенном от городских волнений доме, источавшем аромат брожения и цветов. Работа была трудной, но приятной. Уход за виноградниками напоминал о доме, настоящем доме. С раннего утра Фрейя выходила в поле с корзиной — в нее она складывала немного еды и инструменты, накрывала сверху тряпкой, чтобы птицы не склевали хлеб. Шла до конца земли, оттуда начинала осмотр и полив, постепенно приближаясь назад к дому. Когда ей поручили заниматься этой частью виноградников, насаждения были еще совсем молодыми. Их тонкие нежные стебли были плотно присыпаны землей, одревеснение только начинало набирать силу. Фрейя приглядывала за этими хрупкими ветвями, ощущая нечто сродни чувствам матери к детям. Большая часть за первый год успешно нарастила пару-тройку сильных побегов, но некоторые, оказавшись в тени других, стали слабеть и чахнуть. В тот день, уже почти три года назад, Фрейя, убедившись, что по близости не было ни мадам Лару, ни Жаннетт, закатав рукава платья, попыталась наскрести в себе сил для этих несчастных, слабых и беззащитных побегов. Стоило ее сейду соскользнуть с кончиков пальцев, обласкать эластичные маленькие листья хлипким вихрем чар, стоило Фрейе улыбнуться, обрадованной, на предплечьях выступили золотом руны. Обожгли, сжали, заставив руки задрожать и упасть безвольно по бокам. Фрейя закрыла глаза, пережидая вспышку боли. Когда смогла совладать с руками, подняли их, снова принявшись рыхлить землю тяпкой и пальцами. Влажная земля забивалась под ногти. Почувствовав, как задрожали губы, Фрейя взяла ее горсть и как губкой провела под предплечьям. Руны, их гнусное сияние, скрылись под грязью. Теперь, спустя время, идя по междурядьям, Фрейя не видела более тех слабых маленьких побегов — все их забрала себе почва, впитала перегноем. В этом был смысл — слабые стали кормом для сильных. Лозы хорошо пережили две зимы, крепко уцепились за шпалеры и столбы, стали тугими и плотными. Мадам Лару ожидала хорошего урожая с этого участка, и Фрейя испытывала теплую гордость, ожидая результаты труда. Жизнь на окраине Прованса была хорошей. Разящий кулак революции зацепил эти места меньше всего. Борьба кипела там — в столице и крупных городах, где маршировали, где брали дворцы и тюрьмы, где вешали на площади и давили хлеб сапогами, призывая свергать и судить. Здесь было иначе, здесь люди просто узнавали новости вместе с почтой, вместе с теми скитальцами, кто бежал в панике от братоубийства и доносов. И принимали новую реальность покорно, лишь только вечерами за столом обсуждая планы на будущее, надежды и страхи. Надежды было, конечно, больше. Когда долгое время живешь плохо, кажется, что что-то новое наверняка принесет радость, улучшит положение и подарит спокойствие волнующейся душе. Мадам Лару не была из таких людей, а вот немногочисленные работники ее дома — да, весьма. Порой, теряя осторожность, они заговаривали особенно громко, нахваливая новое правительство, и тогда мадам Лару делала им замечание, а после спрашивала: что изменилось? Изменилось многое. Новая власть провозгласила свободу, равенство и братство. Старые законы были упразднены, новые написаны наспех амбициозной неопытной рукой. Люди были вдохновлены победой, очарованы обещаниями и широкими жестами. И потому террор, не думающий стихать ни через месяц, ни через пол года, воспринимался ими как неизбежный побочный эффект. Как неудобство, которое следовало перетерпеть во имя лучшей жизни. Лучшая жизнь наступила. Только не у тех, кто терпел, но у тех, кто просил терпения. Это породило конфликты, новые возмущения, а следом репрессии. Цены поднимались все выше, и в Прованс стекалось все больше несчастных, не способных более содержать себя в столице. Фрейя впитывала в себя каждую новость. Следила за последствиями революции по сплетням служанок, слезным мольбам матерей, по осторожным шепотам проезжающих солдат. Она была первой, кто увидел мадам Лару в черном одним днем, и была той, кто взял на себя заботу об уходе за виноградниками без ее прямой просьбы — больше, признаться, и некому было. Совсем ослабев от горя, некогда жизнерадостная и крепкая женщина стала болеть все чаще и все дольше. Жанетт и Даниэль взялись ухаживать за ней и почти всю зиму провели с ней в ее комнате, покидая ее по очереди из нужды есть и иногда видеть дневной свет. Фрейя, встречая кого-то из них, каждый раз справлялась о самочувствии мадам. Жанетт в ответ обычно тоскливо улыбалась и качала головой, Даниэль же заверял, что у нее были еще силы бороться, что она иногда может сама есть и даже рассказывает что-то о сыне, словно он уехал только вчера. Фрейя посещала комнату, пропитанную грустью и хворью ночами, когда все спали достаточно крепко. Вставала на пороге и просто смотрела на тающее на постели тело. Мадам Лару не стало с окончанием новой весны. Она, слабая и усталая, проиграла свою борьбу. Дом и виноградники остались без хозяйки на срок до смешного малый — пока длился траур. Лишь пришло время сбора урожая, как Даниэль на вопрос почтальона о хозяйке указал на Фрейю, отрывавшую отцветшие бутоны от роз под окнами дома. Немного погодя он принес ей бумагу, подписанную рукой мадам Лару. В ней было много трогательных, излишних слов, а также дар, который Фрейя не ждала и не желала. Той ночью, сидя на скамье на улице, она смотрела на уходящие вдаль поля виноградников, укрывших землю ковром, и думала, почему так сложилось. Она жила в Провансе больше четырех лет, и теперь была привязана к этой земле правом собственности. Она владела этим. Дом, поле, сад, Жанетт и Даниэль — это было теперь ее заботой, от которой нельзя было так просто сбежать без оглядки. Это стало бременем и привязанностью, которых она так боялась. Нужно было придумывать другой план, как-то переложить ответственность, передать этот нежеланный дар тому, кто нашел бы ему применение. Она не спала до самого рассвета, ни разу не подняв головы выше крон деревьев. Смотреть на небо в Мидгарде не хотелось и не имело смысла. Этот мир не видел звезд, он был далек от других ветвей Древа и закрыт от них так же, как они от него. Бумага с подписью мадам Лару лежала у Фрейи на коленях, и слова в завещании ощущались словно ядовитые. От них зудела кожа и мысли. Когда взошло солнце, Фрейя встала и пошла в сад. Она видела, что мадам Лару подолгу занималась бумагами, которых после присвоения земли ей стало в разы больше, что говорила с людьми, приезжающими сюда, чтобы сделать или забрать свой заказ. Все это было хозяйскими обязанностями, доселе не беспокоившими ее. Теперь же они, должно быть, стали ее делом. Без этого — этих условностей, этих бесед и подписей, посыльных и телег с вином — пропали бы Даниэль и Жанетт, и тот старый извозчик месье Д’Арк, раз за разом забирающий в конце сезона бутылки в город. Все они зависели от прибыльности виноградников, от работы мадам Лару. Они трудились здесь столь долго и преданно, было бы кощунством лишить их враз стабильности, опоры и крыши лишь из собственного малодушия. Фрейя вздохнула, посмотрела на кусты лаванды. Они не выращивали ее для продажи, и потому кустов было совсем мало, только лишь для красоты и небольших плетеных венков, которые мадам Лару всегда вешала в доме для аромата. Лаванда хорошо перебивала другие запахи, вытесняла их. Фрейя присела, принялась отрывать тонкие стебли, собирая их в букет. Внутри зрело что-то темное и гадкое. Оно вынуждало чувствовать себя неуютно в коже, в этой новой придуманной личине, в которой придется пробыть дольше, чем планировалось. Это было раздражение, непринятие действительности, которая вдруг превратила по-своему прекрасное, доброе к изгнаннице место в новую тюрьму, где она сама должна была стать себе тюремщиком. Это было жестоко. Она не хотела принадлежать земле. Не хотела быть хозяйкой, матерью, защитницей. Все эти роли были ловушками, они приведут ее лишь к потере, к страху и боли. Это было неразумно — оставаться здесь дольше. Небезопасно. Пока она была помощницей, на нее не обращали много внимания. Жизнь была простой и ясной. Теперь наверняка появятся требования, появятся оценивающие взгляды, конфликты, угрозы, скользкие слова и грязные руки. Они всегда появлялись. Раз за разом. Фрейя встала, сжав кулаки: в одном хрустнуло несколько нежных стеблей лаванды, в другом — смялась исписанная рукой мадам Лару бумага о передаче собственности. На следующий день она обошла поля с Даниэлем. Тот говорил оживленно, строил планы, показывал, какие кусты нужно будет пересадить следующей весной. Его глаза стали другими, заметила она. Не такими яркими как прежде, но как будто более решительными. Могла бы она передать дела ему? Он был смышленым, наверное, он справился бы. Фрейя слушала его, кивая, и все думала, разумно ли это — говорить о следующей весне этим летом. Летом, в которое она собиралась уйти, растворившись в рассветной дымке, оставшись в воспоминаниях этих добрых людей хорошим человеком и не более того. Вечером, сидя на крыльце с Жанетт, она помогала перебрать корзину с первыми плодами, из которых они по обыкновению должны были делать молодое кисловатое вино. Жанетт поделилась, что вчера на рынке встретила мужчину, который был так обходителен с ней, несмотря на ее простой наряд и манеры. Она говорила о нем со смущенным румянцем на щеках и заправляла за ухо выбивавшуюся из-под косынки прядь волос. Это было так непохоже на ее обычно сосредоточенный и отстраненный вид, что Фрейе не пришлось даже опускать взгляд к ее груди, чтобы проверить, не был ли румянец отсветами нити, тянувшейся куда-то вдаль, к городу или еще дальше. Эта милая девушка, влюбившаяся быстро и впервые, неожиданно разбудила внутри совсем не радость, как это было всегда прежде. Что-то в ее словах, в ее описаниях этого внимательного и загадочного мужчины заставило Фрейю почувствовать злость, кислую, маслянистую, так и просящуюся на язык. Она удержала ее едва-едва, поспешно удалившись в дом. Плеснула на лицо водой из ведра, посмотрела в маленькое мутное зеркало на свое лицо. Оно было прежним, таким же, как тогда, дома, когда эйнхерии тащили ее за руки, сопротивляющуюся, дикую от горя прочь, пока свет Бивреста не заставил дым пожарища, вопли и кровь смениться блеском золота, величием и победным маршем. Она ощутила боль раньше, чем поняла, что произошло. Руны пульсировали, жгли ее кости изнутри, впитывая сейд, извращая его и возвращая назад пыткой. Чары, вызванные вспышкой гнева, искали выход и не находили его, мучили себя сами, пытались доломать уже сломанное. Фрейя опустилась на колени перед ведром воды, опустила голову на его край, зажмурившись. Замерла, дыша через раз, пока сейд сам не утих, раненым зверем забившись в глубине. В темноте комнаты свечение рун было слишком ярким, так сильно разнилось со всем, что окружало ее, не давало забыть прошлое, напоминало о нем с упорством, достойным царицы. Фрейя улыбнулась, подумав об этом. И тут же рванула ведро воды за край в сторону, расплескав его с грохотом на весь коридор. Вода потекла под ноги, закапала меж досок в подпол ритмичным перестуком. — Мадам Фурье? Вы не ушиблись? — Даниэль показался из-за двери. Вид у него был озабоченный и при том усталый. Наверняка он уже собирался вскоре лечь спать. — Просто уронила ведро, все в порядке. Я уберу здесь, иди. — Она махнула ему рукой, постаравшись принять вид дружелюбный и естественный. Даниэль медленно кивнул, однако вместо того, чтобы уйти наверх, шагнул к ней, наклонился, поднял ведро. Они вдвоем молча принялись вытирать пол, и в процессе Фрейя почувствовала наконец легкое облегчение, успокоившее ее тревожные мысли и воспоминания. — Знаешь, мы тоже скорбим о ней. — Даниэль все еще не мог решить, как хотел обращаться к ней. После смерти мадам Лару он почему-то решил, что Фрейя на правах хозяйки должна требовать от него больше уважения, и попытался перестроиться на формальности, но выходило у него скверно. Она не делала ему замечаний. — Знаю. — Он не понимал, о чем говорил, не мог понимать. Он видел лишь смятение после смерти близкого ему человека и интерпретировал его как умел. — Можешь поделиться с Нетти, если я… в общем, по-женски. — Даниэль выжал тряпку в ведро, не глядя Фрейе в глаза. Он вообще избегал зрительных контактов с людьми, словно они доставляли ему дискомфорт. В межличностных отношениях он тоже хорош не был. Зато прекрасно считал и имел необычно красивый для провинциала почерк. Мадам Лару прежде часто просила его записать какое-нибудь послание с ее слов под диктовку, и Даниэль в такие моменты, высоко задрав нос, улыбался очень широко и гордо, заставляя Жанетт фыркать, закатывая глаза. — Все хорошо, Даниэль. Я справлюсь с этим сама, тебе не о чем волноваться. — Хорошо. Но мы тут, если передумаешь. Оба. Я знаю, как это тяжело. — Спасибо. Ступай, я постираю и лягу тоже. Доброй ночи. — Доброй ночи, мадам. — Даниэль кивнул ей, скрывшись за поворотом. Он единственный умел ходить по дому без скрипа половиц, словно порхал. Фрейя знала, что он практически вырос в этом доме, прожив здесь больше половины своей жизни, и все же удивлялась тому, как ловко он справлялся со многими неочевидными вещами. Его круг обязанностей был разнообразным: от помощи по хозяйству до ведения бумаг. Он же занимался вместе с месье Д’Арком загрузкой и выгрузкой бутылок вина из телеги, он же ходил с Жанетт на рынок, если ей требовалось принести что-нибудь крупное или тяжелое. В череде своих дел он всегда находил время болтать с Жанетт, улыбаться всем и источать так много жизнеутверждающей, сильной любви к миру, что никто знакомый с Даниэлем не мог остаться к нему равнодушным. Мадам Лару считала этого юношу сокровищем. Быть может, в нем она нашла то самое, что заполнило дыру в ее сердце, оставленную уходом единственного сына. А может, ее сердце просто было достаточно большим, чтобы принять этого мальчика и вырастить его таким, каков он теперь был. Развесив прополощенные тряпки на бельевых веревках, Фрейя еще раз обернулась к зеркалу. Ничего нового в нем не было, но это злило уже не так сильно. Улыбка тронула ее губы, когда она подумала о Даниэле и его чудесной особенности делать всех вокруг счастливее. Может быть, Мидгард тоже не был лишен чар, пусть совсем чуть-чуть. Ночь вновь прошла без сна. Все это тихое, одинокое время Фрейя потратила на размышления о том, что делать дальше. Она могла себе позволить задержаться не более чем на год. За это время следовало передать дела кому-то из тех двоих, что мирно грезили в своих постелях этажом ниже. С одной стороны был жизнелюбивый, толковый Даниэль, грамотный и внимательный, но такой неловкий, замкнутый в себе и ничего не смысливший в приготовлении вина. С другой — Жанетт и ее подвешенный язык, сильный характер и больший опыт, а также ее грубость, неясная влюбленность в чужака и абсолютная безграмотность. Фрейя улыбнулась, подумав, как хорошо было бы, чтобы они управляли этим местом вместе. Взгляд зацепился за завещание. Улыбка померкла, как и планы. Мадам Лару в своей последней воле просила позаботиться о ее подопечных. Она выбрала Фрейю, а не их, с которыми жила и работала больше пятнадцати лет. Она так хотела защитить их от этой работы, от забот и волнений, которые заставили бы их повзрослеть гораздо больше, чем их упорный ежедневный труд в полях. Это было так не честно. На следующее утро, проснувшись раньше других, Фрейя вышла в сад. Ночь смыла с воздуха остатки зноя, и виноградники в утренней дымке казались чем-то живым, мягко дышащим и ожидающим. Она провела ладонью по прохладным листьям лозы, почувствовала на коже росу. Дышала полной грудью, в зелени пытаясь найти ответы на незаданные вопросы. Позже тем днем она села за стол мадам Лару в ее комнате, разложила бумаги, бережно хранимые на полках, аккуратно перевязанные лентами. Взяла перо и, так и не обмакнув его в чернила, замерла, изучая вязь из букв и чисел. Улыбка тронула ее губы, когда она подумала, что, должно быть, вот она — мидгардская магия. Строчки, что удерживали дом, виноградники и людей в порядке. Они творили чары словами на бумаге, и в этой мысли было что-то особенное, что-то, что давало надежду. Ведь если научиться этим чарам, понять их и суметь применить — она могла бы чаровать здесь, в этом мире, несмотря на перетянутые потоки сейда в руках. Мидгардские чары были сложными, они зависели от множества факторов, от веса их заклинателя в мире. Каждое слово, каждая цифра были словно узлом в ткани заклинания. Она осторожно взяла одно из писем мадам Лару. Бумага пахла лавандой, которую хозяйка всегда хранила в сундуках. В письме говорилось о поставках — всего лишь список бочек, дат и имён. Но Фрейя, глядя на эти строки, уловила в них нечто большее: здесь было обещание. Слово, данное и закреплённое на бумаге. Люди в Мидгарде верили в силу этого больше, чем в молитвы или клятвы. Подпись под словами была их гарантом, клятвой, за нарушение которой они могли получить расплату справедливо и честно. Перо, всё это время стиснутое в пальцах, дрогнуло. Фрейя едва не обмакнула его в чернила, но вовремя отдёрнула руку. Аккуратно сложила бумаги обратно, перевязала их лентой и поставила на место. Села в кресло мадам Лару и долго смотрела в окно на виноградники, уже тронутые солнцем. В этот миг за дверью послышались шаги. Жанетт, сонная, с растрепанной копной кудрявых непослушных каштановых волос, заглянула в комнату. — Вы уже встали? — Удивилась она. — Я думала, вы хоть немного поспите сегодня. Следующая неделя будет трудной. Фрейя улыбнулась, убирав руки со стола. — Ничего, не переживай. Я хорошо себя чувствую. Скажи, Жанетт, твой загадочный незнакомец не хочет посетить нас? Жанетт от неожиданности пару раз моргнула по-совиному и враз вся раскраснелась, когда поняла смысл слов. Она перестала теребить свою косынку в руках и спешно сунула ее в карман фартука. — Мы… мы не обсуждали такие серьезные вещи, мадам. — Значит, самое время. Пригласи его, пожалуйста. Я хочу увидеть, кому отдам тебя. Жанетт вспыхнула, приоткрыв рот от удивления, а после широко разулыбалась, ощутив в словах те же строгость и заботу, с которыми с ней говорила прежде мадам Лару. Она кивнула и поторопилась уйти приводить себя в порядок. Фрейя выдохнула, прикрыв глаза. Соблюдать все эти обычаи порой было легко, а в другой раз — истинно невыносимо. Жанетт было почти двадцать пять, ее следовало выдать замуж как можно скорее, и так как Фрейя по воли несчастной, не имевшей большого выбора умирающей стала ей новой хозяйкой, выдавать Жанетт замуж было еще одной из забот, свалившихся на нее вместе с виноградниками. План, который пришел Фрейе на ум после прочтения бумаг о приписанных к дому работниках, был оскорбительно низок, но подходил ситуации и общественному настроению лучше любого другого, как бы это ни было печально. Всего-то и требовалось, что написать новый, свой собственный документ, выдать Жанетт замуж за мужчину из города и подарить ей все это как приданое. Это было тем самым решением, которое не выглядело бы излишне подозрительно, которое могло бы стать оправданием новому побегу. Когда Жанетт через несколько дней вернулась с рынка и сообщила, что Андрэ согласился на встречу, Фрейя только кивнула, а после перестала смотреть ей в глаза. Ощущение неправильности усиливалось все больше, покуда близился срок встречи. Свести жизнь молодой женщины к товару на брачном торге — вот, что она собиралась сделать с Жанетт. Хотела выменять ее жизнь на свою свободу и сбежать, оставив ее в мнимой безопасности, в хрустальном замке грез с первым встречным. Фрейя чувствовала, что марала руки — с каждым годом в Мидгарде все больше и больше. Быть тонкой натурой, мудрой советницей или элегантной дамой ей здесь не разрешалось, эти роли были чужды ее месту среди людей так же, как благородству была чужда идея продажи. Когда настал день встречи с тем самым человеком из города — Андрэ, Фрейя уже знала: исход этого разговора решит и ее собственную судьбу. Ведь отдавая дом и землю вместе с Жанетт, она снимала с себя и цепи завещания, все свои обязательства, которые душили ее одним своим существованием. Мужчина приехал верхом на пегой кобыле, одет был с бережливой аккуратностью, не претенциозно. Оценивать достаток по одежде Фрейю научили в Лионе, когда наставницы в окошко показывали, как легко отличить, за каким из заказов приехал тот или иной человек. Андрэ производил впечатление низшего дворянства, мужчины, который пережил смену режима с достоинством и смог сохранить какую-то часть своего достатка и наследия, потому вещи его были старыми, но выглядели хорошо. Такой человек должен был прийти от виноградников в качестве приданого в восторг, без сомнений. Фрейя вышла навстречу гостю в сад, где солнечный свет пробивался сквозь листья роз, еще не успевших отцвести. Андрэ спешился, поклонился — не низко, но с вежливостью, достойной человека, привыкшего держаться с достоинством перед чужими глазами. Жанетт, раскрасневшаяся, стояла рядом, сжимая в руках подол своего самого чистого и симпатичного платья, будто он был для нее единственной защитой. Она смотрела на Андрэ так, как юные девушки смотрят на сказочных рыцарей — с восхищением и трепетной надеждой. Она рассказывала о нем очевидно намного меньше, чем чувствовала в самом деле. — Мадам, — обратился Андрэ к Фрейе после вежливого приветствия. Его голос был низким и ровным. — Я благодарен за приглашение. Фрейя кивнула, пригласив его пройти к столу, где уже стояли кувшин вина и хлеб, в деревянной миске дымилась картошка. Она молчала, наблюдая, как он вел себя рядом с Жанетт: не отворачивался, не бросал косых взглядов, держался близко, но не прикасался, поворачивался корпусом, задавая ей вопросы. Выверенно, красиво, очаровательно. Лицо Андрэ не было еще тронуто старением, ему было около тридцати, должно быть. Манеры вкупе со внешностью и комплиментами могли делать с женщинам страшные вещи. Не удивительно, что ему удалось привлечь Жанетт так легко — он был для нее как сияющая лампадка для мотылька. Когда солнце стало клониться к закату и разговор в доме иссяк, Фрейя подняла глаза на Андрэ. — Составите мне компанию? — Ее голос прозвучал так спокойно, что Жанетт лишь моргнула в растерянности. Андрэ склонил голову в знак согласия. Они вышли из дома и двинулись меж рядов виноградников, подальше от ушей Даниэля и переживающей Жанетт. Солнце, прорываясь сквозь листву, ложилось золотыми бликами на землю и на их лица. Андрэ шагал чуть позади, молчаливо и сдержанно, будто знал цену словам. Фрейя невольно подумала, что это странно. Совсем недавно люди его рода владели такими землями, распоряжались десятками таких мадам Лару и сотнями Жанетт. Революция обрушила многое, и все же он держался без высокомерия, без лишних жестов. — Андрэ, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. — Если вы решите связать свою жизнь с Жанетт, вы возьмете на себя и этот дом. Он станет вашим с момента свадьбы. Она остановилась и повернулась к нему. Его лицо оставалось сосредоточенным, почти угрюмым, взгляд — устремленным в ряды винограда, уходящего вдаль переплетением лоз, листьев и гроздьев. — Это предложение… весьма щедрое, мадам. — Произнес он после паузы. — Я не знаю ни вас, ни ваших истинных намерений, — спокойно продолжила Фрейя. — Мне остаётся лишь просить. Позаботьтесь о Жанетт и об этом месте. Для нее оно значит куда больше, чем для кого-либо еще, хотя она не признается. Она спрятала руки в складках накидки. Андрэ перевел взгляд на нее. В золотом свете заката его лицо казалось суровее, чем в доме. И оттого взрослее. — Я понимаю вашу осторожность, мадам, — тихо сказал он. — Но если бы меня интересовали только земля и дом… я бы вел этот разговор иначе. — И как же? — С цифрами, — угол его рта дрогнул в тени улыбки. — С договорами, с оценкой урожая. Но я приехал не ради этого. Видит Бог, я не знал, что к девушке прилагается готовое производство. Фрейя уловила в его словах что-то настоящее, и это успокоило ее ненадолго. Она медленно вдохнула, опустив взгляд на землю, усыпанную светящимися пятнами. — Тогда позаботьтесь о ней. Всё остальное приложится. Андрэ кивнул, словно давая клятву самому себе, и шагнул ближе. — Я обещаю. Они замолчали. Между рядами лоз ветер колыхал листья, и казалось, что виноградник слушал их и оценивал. Фрейя первой двинулась назад к дому. Жанетт уже ждала их на крыльце, нервно теребя салфетку в руках. Увидев лица обоих, она вспыхнула — и все поняла без слов, снова покраснела. Фрейя задержалась на крыльце, глядя им в спины. В горле стоял комок слов, которые она не собиралась говорить. Даже если нить, яркая и толстая как канат тянулась от Жанетт к Андрэ и все никак не могла уцепиться за него, безвольно скользя вдоль запястья, как ластящаяся к столбу кошка.