Брисингамен

У Томаса были действительно ловкие руки. Это стало понятно отчетливо сразу после того, как он той первой весной притащил полные карманы овощей, фруктов, бечевку, какой-то обтрепавшийся по краям платок и расческу. Последняя была довольно примечательна — явно дорогая, с аккуратной ручкой и мягкой щетиной. Он не признался, где ее взял, сколько она не спрашивала. И только настойчиво толкал в руки. Фрейя приняла этот подарок с благодарностью и пользовалась им до сих пор, хотя особенной нужды в старой, измученной дорогой и погодой вещице больше и не было. Она всегда лежала на тумбочке, рядом с лентами и гребешком. Там же лежали постепенно увеличивающиеся вещи Томаса: бумага, перо, кисточка, опасная бритва, баночка с гелем для усов. Фрейя невольно фыркнула, снова обратив на нее внимание. Она не хотела обижать Томаса, потому как его решение отпустить усы и, может быть, в будущем и бороду тоже, было вызвано достаточно рациональным желанием казаться старше и браться за лучшую работу, чем предоставлялась молодым людям, однако все равно находила его вид с этими небольшими, странно закрученными усами забавным и в большей степени нелепым, чем представительным. Однако в городе на него тогда действительно стали смотреть серьезнее. Больше не вышвыривали метлой, отправляя к матери под юбку. С другой стороны, Фрейя уже давно не выглядела ему матерью. Даже тогда, в самом начале, притворяться ею было странным, неестественным. Привязаться к хрупкому мидгардцу казалось дурной затеей. Его жизнь была скоротечна, он болел, калечился, рисковал. Но время текло, и это было неизбежно. Томас стал ощущаться как что-то стабильное в меняющихся городках и мельтешащих лицах. К тому же, чем старше он становился, тем больше можно было на него положиться. Довериться. Сделав это впервые, Фрейя ощутила себя неожиданно слабой и вместе с тем легкой. Томас тогда, будучи все еще очень юным, сам нашел им место для ночлега. Сам нашел еду. По утру ушел куда-то, а вернулся с пригоршней монет и широкой улыбкой. Фрейя тогда подумала, что все, может быть, будет не так уж плохо. Их было двое, и это имело смысл. У Томаса не было никаких пригодных для ученых должностей знаний, не было выдающихся физических данных. Но он был ловок, находчив и умел говорить красивые вещи. И именно это позволило ему в свои почти двадцать два закрепиться на постоянном месте брадобрея в лавке мистера Джонсона на углу. Джонсон с годами стал близорук почти до слепоты, и как раз искал себе подмастерье, когда они наконец добрались до Уэлса. Проявляя радушие и слушая чужие истории, Томас завоевал расположение торговцев, аптекарей и учителей, нуждавшихся в ком-то, кому они еще не успели рассказать по пятому разу шутку о мяснике и баране или о загадочном возвращении Уоллиса Кроули в город после слухов об убийстве жены и отправки в казематы. И в ком-то, кто чисто побреет им шеи, не перерезав их. Получив постоянное место, Томас заметно воспрял духом. Он возвращался после заката, а уходил, едва занималась заря. Фрейе не трудно было бы дожидаться его, говорить о клиентах, спрашивать о новостях. В конце концов, ей не требовалось спать так часто, как несчастным торопящимся жить мидгардцам. Но Томас, обнаруживая ее бодрствующей ночью, всегда чувствовал себя недостаточно старающимся, нервничал, смотрел озабоченными усталыми глазами и настаивал, что и сам справится со своим поздним ужином. Фрейя слышала в его взгляде: «спасибо, что не бросила в лесу». В откладываемых в простое портмоне деньгах: «спасибо, что отдавала свою еду». Каждый жест и каждое слово Томаса было насквозь пропитано этой благодарностью за жизнь, которая совсем не была прекрасна. Но, может быть, она была лучше, чем у сына пастуха. И, может быть, этого было достаточно. Они жили здесь третий год — в этом крохотном доме со скрипящими ставнями, текущей крышей и холодным полом. В доме с большим камином, старыми, но прочными кроватями, кладовкой для трав и сушеных фруктов. За время, что они были здесь, дом стал лучше. Томас заделал щели, поставил ведро под крышей, чтобы не размок пол. Стук капель не беспокоил ни одного из них — в лесу дожди шумели сильнее, пугали больше. Фрейя занялась шитьем — получалось неплохо. Иногда она даже штопала что-нибудь для знакомых и выменивала труд на угощения. В такие дни Томаса встречал не чечевичный суп, а что-нибудь неожиданно приятное. Каждый такой раз было приятно, подглядывая, видеть его лицо, растягивающееся от улыбки. Хоть он и храбрился, но уставал. И эта усталость отпечатывалась на нем, тянулась тяжелым одеялом следом, придавливая к постели и утром мешая вставать. Когда у него совсем тяжело получалось подниматься, Фрейя уходила в кухню первее, чтобы погреть воды, положить ему одежду и собрать с собой обед. После этого, уходя, Томас благодарно смотрел на нее, обещая вернуться пораньше домой. Она провожала его, махая из окна. Иногда, довольно редко, выглядывая в окна, выходившие в такие же окна дома напротив, она встречалась с Долорес Клейборн — милой женщиной, провожающей мужа на работу. Как знала Фрейя, он трудился учителем при не так давно построенной школе. Клейборны были баптистами, но Фрейя, на вопрос о вере сославшаяся на известный уже протестантизм, была воспринята ими все равно удивительно радушно. Эти приятные люди, Клейборны, несколько раз даже приглашали Томаса и Фрейю отужинать у них по-добрососедски. И эти несколько раз отложились в памяти приятными, путь и нервными моментами. Несмотря на то, что они всем представлялись осиротевшими братом и сестрой, никакой долгой выдуманной легенды за плечами не имели. И на чуть более глубокие, чем «откуда вы?», вопросы отвечать приходилось, импровизируя и запоминая собственную ложь. Благо, лгать обо всем не было необходимости. Многие вещи, которые интересовали соседей, торговцев, разговорчивых женщин на улице, были просты: имя, возраст, внешняя непохожесть с Томасом, родной город, вера. Полу-правда ложилась на язык легко, привычно. За годы, проведенные с Томасом в пути называть себя Фрэнсис было просто. Порой казалось, что это — и есть правда. Такие мгновения пугали Фрейю до дрожи в пальцах, и она призывала свой сейд, чтобы ощутить знакомую боль, увидеть золото рун и вспомнить — нет, это все — не то, кто она есть. Это лишь новая клетка, больше размером. После таких кратких опросов о жизни от незнакомцев Фрейя обычно переходила к обсуждениям рецептов и цен на крупу. Каждая знакомая ей мидгардка подхватывала такие темы сразу же, как рыба заглатывает крючок с наживой. У них, этих женщин, запертых в своих домах, ограниченных мужьями, детьми, хозяйством, ожиданиями общества и Писанием, вообще было удивительно мало чего-то своего, что они могли бы обсудить. Они не говорили о чувствах, но делились заботами, не мечтали о любви, но спешили замуж, не желали изысков, но волновались о сытости. Эти женщины не были похожи на асгардских, не были и ванир, но все же было в них что-то располагающее, дарящее ощущение единения и прочности пола под ногами. Они жили в Уэлсе три года, а до этого еще девять — скитались. Сначала по лесу, потом, уйдя дальше Бостона, забрались на запад, туда, где не было сырости, ветра с моря и пугающих криков птиц ночами. Томас в то время часто болел, ослабший от холода, голода, усталости и растроенных чувств. Ему нужно было хотя бы подобие дома, и Фрейя рискнула пожить в немноголюдном селении. Там они пробыли столько, сколько было возможно, пока люди не начали задаваться вопросами, почему молодая женщина никак не выйдет замуж, почему не стареет. С тех пор — не дольше трех лет в каждом городке. И вот в Уэлсе третий год подходил к концу. Фрейя все чаще смотрела на корабли в порту, думая, какой из них повезет ее дальше. И все чаще, глядя на дом, стремительно обраставший скарбом, сомневалась. Томас, кажется, был здесь доволен. Уэлс принял его за своего, дал ему работу, дом и горячую еду к ужину. Было ли честно вновь забирать это у него? Ему ведь не нужно было скрываться, не нужно было врать. Он был мужчиной в мире мужчин, он взрослел, как и положено, он нуждался в еде и сне как любой другой англичанин. Но он раз за разом срывался с места, шел плечом к плечу и не задавал вопросов. Фрейя не знала, воспринимал ли он ее как материнскую фигуру, как старшую сестру, подругу или спасительницу. Ни одно из этих слов ей не подходило, никем из этих людей она не хотела быть, но была всеми сразу. День за днем мысли о скором отбытии посещали ее все чаще, но говорить с Томасом она не спешила. Каждый раз откладывала разговор на лучший день, а он все не наступал. А потом, однажды, в обычную субботу Томас привел к ним ее. — Фрэнсис, это Розалин — моя возлюбленная. Розалин, это Фрэнсис — моя сестра. — Томас улыбался так ослепительно ярко. Стоял на крыльце, отделенный порогом от накрытого стола и от нее, Фрейи, замершей с рукой на ручке двери. Рядом с ним стояла она — Розалин. Девушка, выглядящая как нежный цветок, пробившийся весной из-под толстого слоя снега. У нее были темные волосы, круглое лицо и такие же круглые глаза. Чем-то она напоминала оленя. — Здравствуй, Розалин. — Фрейя приветливо улыбнулась. Гостей она не ждала — на столе стояло две тарелки. — Очень рада познакомиться. Томас много о вас рассказывал. — Розалин щебетала высоким, мелодичным голосом. Выглядела она опрятно, не по последней моде, но с претензией. Достаток ее семьи был очевидно выше. И все же она была здесь — сидела за столом, ждала свою тарелку чечевичного супа, улыбалась, под столом держа Томаса за руку и краснея щеками. Тогда, за ужином, пока Розалин рассказывала о своей милой семье и о романтичной, Богом предначертанной встрече с Томасом, Фрейя поняла, почему откладывала разговор об отъезде. Между старых, сколотых шипов, из голубых ставших тускло серыми, из груди Томаса рвалось что-то плотное, крепкое, такое насыщенно алое, пульсирующее жизнью. Оно тянулось к Розалин пышным букетом, соединяя их сердца и судьбы. И вместе с тем совершенно отчетливо говорило: дальше ты одна. Фрейя обняла эту чудесную девушку на прощание. Томас проводил ее до дома. Когда вернулся — сел за стол со сложным выражением лица. — Я люблю ее. — Я знаю. Он кивнул. Поморщился, будто у него болели зубы. Его спина округлилась, когда он ссутулился, запустив пальцы в волосы. — Я хочу остаться здесь. — Разумеется. Томас поднял взгляд. Фрейя сидела напротив него за столом, держа перед собой чашку чая. Он уже остыл, но на вкус все равно был не так уж плох. — Ты правда не против? — Спросил он неуверенно, потянувшись, чтобы взять ее за руку. — Пожалуйста, просто подожди немного. Я женюсь, и мы сможем уехать втроем. Розалин поймет. Фрейя тонко улыбнулась, накрыв его ладонь своей. Слегка сжала. — Конечно. Все в порядке. Томас выглядел облегченным. Со лба пропала морщинка, рука расслабилась, плечи опустились. Он вздохнул, снова начав улыбаться искренне и широко, как только он и умел. Потом встал, быстро приблизился и крепко обнял, приподняв над полом. — Спасибо. Я так волновался, что ты откажешься. Спасибо, правда. Обещаю, все будет хорошо. Я разберусь с делами, объясню все Розалин, и мы сможем поехать дальше. Дай мне пару месяцев. Обнимая его в ответ, Фрейя знала, что он не простит, когда вернется завтра в пустой дом. Не простит, что соглашалась, улыбалась и ушла. И что не попрощалась, не простит тоже. Она не хотела, чтобы он прощал.

***

Утром, когда Томас с рассветом ушел на работу, Фрейя поднялась с постели в спешке. В горле неприятно зудело гадкое чувство, словно она беглянка. Словно какой бы ни была ее жизнь, трудной или счастливой, ей постоянно нужно было бежать, скрываться, лишать себя связи с миром раз за разом. Она поднялась, прошлась по дому. Провела ладонью по подоконнику, где он складывал мелкие монеты. Поправила криво стоящий стул, на котором он всегда любил сидеть боком. Остановилась у очага, где ещё тлел огонь — Томас перед уходом не забывал закинуть дрова. Могла ли она называть домом это место? Едва ли. Но это был дом Томаса. Здесь он не боялся выходить за порог, не искал, где раздобыть еды на утро, не спал в полглаза, чтобы наблюдать за входной дверью. Вещей за несколько лет на одном месте всегда прибавлялось. Это было не столько необходимостью личной, сколько общественной. Чем больше город, тем больше в нем было условностей, требований к одежде, к лицу, к волосам, к речи и манерам. Выбираясь из леса и сел в города, Фрейя чувствовала себя снова как тогда — попав из Ванахейма в Асгард. Затеряться действительно было не трудно, но условий для этого был целый ворох. Сумка получилась не такой уж и тяжелой. Скорее просто большой и неудобной. Она у них раньше была одна на двоих, но теперь Томасу нескоро потребуется перевозить вещи, и было не страшно забрать ее себе. Как маленькое, ранящее сердце напоминание. Когда вышла на крыльцо, остановилась, но так и не рискнула обернуться. Вместо этого покрепче стиснула ручку сумки и спустилась по ступеням, направившись в порт с прямой спиной и спокойным, доброжелательным, как и каждый день приветливым лицом. Корабль отправлялся после дневной службы. Фрейя прошла к причалу дальней дорогой, чтобы не встретиться ни с кем из тех, кто мог бы задать ей слишком много лишних вопросов по поводу большой сумки и быстрого шага. На пристани, поговорив с одним из капитанов — крепким высоким мужчиной, обласканным солнцем и пахнущим в точности как и его судно, — Фрейя расплатилась за возможность уехать на большую землю. Капитан держал курс на восток — в Европу. Фрейя не знала, будет ли там лучше. Не знала, что такое Европа. Но единственное, что она могла — это двигаться. Оставаться на месте было опасно — люди начинали задавать вопросы, они запоминали ее, запоминали то, что она говорила. Это было поистине жестоко — то, что будучи изгнанной и лишенной сил, она все равно не старела, не болела, провоцировала слишком много внимания, от которого не могла защититься. В этом мире было много боли, много страстей и несправедливости. Любовь в Мидгарде была тоже. Здесь дети любили родителей и их же боялись. Здесь супруги любили друг друга и друг друга же ранили ядовитыми, злыми словами. Здесь юноши любили девушек и женились на тех, кто принесет в дом больше пользы. Любовь в Мидгарде была. Но была больной и измученной, запрятанной глубоко внутрь очерствевших испуганных сердец. Смотря с борта на отдаляющуюся пристань Фрейя все думала, любил ли ее Томас. Могла ли там, между разорванных отвердевших нитей и тем прочным сильным канатом, связавшим его с Розалин, быть одна совсем тонкая нить для нее? Пристань отдалялась все дальше. Вместе с ней отдалялись рутина, дом и Томас. Через пару часов, когда они ушли глубже в океан, пристань пропала совсем. Фрейя смотрела туда, где видела ее в последний раз, пока один из моряков не потребовал от нее спуститься в трюм. Дорога предстояла дальняя, пассажиров набралось много. За время, проведенное вместе, Фрейя познакомилась с мужчиной по имени Джонатан, который собирался начать свое дело в Старом Свете. С молодоженами Кэтрин и Скоттом Локвудами, сбежавшими от родителей, что были против их союза. С Маргарет и Мэри Буш — женщинами в годах, что ехали в родной дом на похороны старшего брата. И с мрачного вида исхудавшим Грэгори, сообщившем, что в Бостоне после бунта дела пошли совсем плохо. На корабле были и другие люди, были моряки, были торговцы, отправившиеся за товаром. Фрейя не знакомилась с каждым из них, но обращала внимание и оставалась бдительна к тем, кто подходил слишком близко, кто задавал много вопросов или интересовался ее планами особенно активно. Она была одинокой молодой женщиной на судне, которое должно было идти до пункта назначения от месяца до двух, в зависимости от ветра. И никаких надежд на то, что каждый из ее попутчиков окажется порядочным человеком, она возлагать не собиралась. Жадность мидгардцев была ей уже знакома. В желании обладать они порой совершали страшные вещи. Без сейда она могла бы, быть может, укусить, ударить, подвернись под руку нож — зарезать, сопротивляясь. Но застань ее кто врасплох, и она окажется слабой жалкой женщиной, не имеющей ни статуса, ни власти, ни защитника. Раньше сама мысль, что ей требуется защита, была смехотворна. От кого? Зачем? А потом золото обвилось вокруг запястий, поползло выше, скрутило предплечья, задушило потоки сейда. И лица, злые, надменные, торжествующие, день за днем, год за годом, век за веком помыкали, презирали, забирали все, до чего дотягивались. Мидгард был не лучше Асгарда. Может здесь не было эйнхериев, промочивших сапоги в крови ванов, может не было золота, но были все та же жадность, та же ложь, та же неволя. Сбегая из одного города в другой, от одного континента к другому она никак не могла сбежать от этого — от своей жизни, от воспоминаний и липкой, душащей по ночам боли. Томаса рядом больше не было, притворяться спящей излишне часто не требовалось — попутчиков мало волновало, сколько она спала и где. Уже к концу первой недели жизнь на корабле стала привычной и понятной. Утром крик чаек, ругань матросов, колокол, призывающий к трапезе. Ночью — шум воды, храп, редкий стук сапог тех, кому требовалось опорожнить желудок за борт от качки. Не найдя себе занятия лучше, Фрейя увлеклась наблюдением. Осторожным, в основном ночным, часто прерываемым зудом в предплечьях. Вглядывалась в потоки, что оплетали людей — слабые, тонкие, рваные, но настоящие или прочные, старые, затвердевшие и пустившие корни глубоко и крепко. У Локвудов тянулись алые нити, упругие и нежные. У Маргарет с Мэри — голубые, замутнённые, но крепкие, рядом с ними — серый сколотый шип, чернеющий к середине, словно гнилой, больной. И без вопросов было ясно, кому он принадлежал. Нити большинства матросов и других попутчиков вьющимися лозами уходили в море, туда, где на суше были те, о ком билось их сердце. Спустя еще несколько дней, когда Фрейя стояла на корме, глядя на заходящее за горизонт солнце, Джонатан подошел к ней со спины. Он не остался незамеченным, но, казалось, не пытался сделать ничего предосудительного, хотя и выглядел как дамский угодник. — Первый раз на Большую Землю? — Да, первый. — Нет там ничего такого. Одно старье — что в вещах, что в людях. — Фыркнул он, уперевшись в высокий борт локтями. Его волосы, стянутые у основания головы лентой в тугой хвост, трепал ветер. — Зачем тогда едете вы? Джонатан рассмеялся, взглянув туда, куда судно держало путь. Ветер к ночи разошелся, и паруса то и дело надувались, своим видом напоминая выгнутые кили чаек. — Богач, купивший вазу в колонии не ровня тому, что получил ее прямиком из французского двора. — Он устало, хитро улыбнулся, так и не посмотрев на Фрейю ни разу за время разговора. — Мое дело маленькое — доставить товар оттуда сюда. Зато дети сыты. Понимаете? Фрейя кивнула. Желание кормить кого-то за эти годы стало ей очень даже понятно. Еды было мало, делиться ею не любили, а есть хотел каждый. — Как часто вы видите своих детей? — Реже, чем следует. — Сказал он. После, постояв еще пару мгновений, хлопнул по борту, выдохнув что-то сходное с прощанием и ушел в трюм. Фрейя снова осталась одна на корме. Корабль шёл вперёд, и с каждым днём между ней и Томасом вставала не только вода, но и время. Она лишь надеялась, что этого времени хватит его стремительному человеческому разуму, чтобы отпустить и забыть как дурной сон все то, что было между ними двенадцать лет. В конце концов, у него вскоре будет намного больше гораздо более важных забот, чем думать о ней.

***

Фрейя ступила на Большую Землю через сорок семь дней. Сначала с корабля показался берег — тонкая серая полоса, разграничившая небо и океан. Потом, когда подплыли ближе, капитан приказал спустить паруса, перейдя на гребную силу. Вода под мощными гребками длинных весел пенилась, брызгала высоко, заливаясь за борта на палубы. Корабль вошел в гавань, пришвартовался. Пока спускали трап, Фрейя оглядывалась. По всему берегу, сколько хватало взгляда, тянулась пристань, корабли подходили и отплывали один за другим. Было шумно, сильно пахло рыбой, солью, грязью, гнилью. Людей было так много, сколько не было во всех посещенных Фрейей городах и селах в колониях. Ступив на землю, Фрейя поспешила отойти, давая дорогу груженым сундуками и тюками матросам. С попутчиками не прощалась, сразу пошла вперед, куда влекла толпа пребывающих в город. Улицы за портом были узкие, мощёные камнем, дома стояли так тесно, что казались одним сплошным зданием. На окнах — кованые решётки, из лавок вытягивались запахи хлеба, копчёной рыбы, пряностей, каких она никогда не встречала прежде в Мидгарде. Люди двигались быстро, уверенно, говорили громко, нараспев, и слова были острыми, ломкими, знакомыми и вдруг совершенно иными. Фрейя ощутила, что здесь всё по-другому. В колониях жизнь ещё казалась молодой, зыбкой, только начинающей себя строить. Здесь же всё было давно выстроено, замкнуто, веками впитано в почву, в воздух и людей. Перехватив сумку в другую руку, Фрейя вдохнула поглубже, прислушалась к какофонии звуков, оглянулась. Ни один взгляд не бросил на нее случайный прохожий, пока она двигалась от порта к площади. Никому не было дело до нового лица в городе, спешащем жить. Фрейя улыбнулась, почувствовав облегчение. Оставаться в Англии она не собиралась, но такое начало жизни в Европе обнадеживало. К тому же, она уже начинала не с нуля. У нее были кое-какие вещи, кое-какие представления о манерах, нормах и образе жизни. Огромная, переполненная Англия не пугала так, как пугал крошечный холодный Салем, как пугали тавернщик со скользким взглядом или бледный от недоедания Томас. Не было плана, не было поддержки, но были опыт и жажда жить каждую отведенную секунду.