Брисингамен

Разводить огонь вручную было странно. Но не страннее чем строить для себя убежище в лесу из старых сломанных ветвей, мха и земляного рва с кривым нависающим склоном, послужившим защитой от промозглого ветра с северной стороны. Впрочем, за пол года можно было привыкнуть. В рукавицах работать было слишком трудно, и Фрейе пришлось снять их и спрятать в сумку с припасами. Голыми, стремительно коченеющими руками, она прилаживала одну ветку к другой, сматывая их между собой лентами древесины с молодых эластичных веточек. Ветер ненадолго стих, но работать следовало быстро и качественно. Она знала, что если поторопится, понадеется на удачу — сквозь дыры наметет снега, навес рассыплется или будет просто бесполезен, пропуская внутрь укрытия ветер и снег. Фрейя носила ветки ко рву по дюжине, крепко прижимая к груди. Из-за влаги на пушистых игольчатых ветвях они пачкали ее платье и накидку, оставляя коричневые скользкие мазки. Иногда они кололи ее шею или челюсть, если она брала охапку не слишком удачно. Создание маленького убежища было в определенной степени успокаивающим занятием. Кропотливая работа позволяла избавиться от мыслей и страхов. Все было просто: спрячься от непогоды, выживи. Элементарная установка отзывалась в душе уверенностью в выполнимости задачи. Плетение ветвей — это не трудно. Вся сложность лишь в непослушном материале. В воспоминаниях. В том, как на мгновение дрожащие руки накрыли большие, легко узнаваемые отцовские ладони и растаяли дымкой сразу же, стоило моргнуть. На несколько секунд Фрейя замерла, глядя на свои бледные, немного синеватые руки. Тряхнув головой, продолжила плести ветви между собой. Ветви хвойных положила сверху вторым слоем, попыталась закрыть все дыры. Затянув последний узел корой, перекусила длинный хвостик зубами, не сумев справиться с ним пальцами. Залезла внутрь получившегося укрытия. Села, поджав колени к груди, прислушалась к ощущениям. Земля холодила, но через стены почти не сквозило. Она высунулась наружу снова, ухватилась за сумку с вещами, затащила внутрь. Потом так же высунулась за остатками веток и мха. Пригнувшись, чтобы не ударить голову, встала на колени, начала утрамбовывать мох по земле и во все оставшиеся щели с стенах. Когда снова выглянула на улицу, ветер стих совсем. Было темно и тихо. Уходить далеко было опасно. Фрейя сделала несколько шагов вперед, потом налево, наклонилась, пошарила руками по припорошенной снегом твердой земле, но не нашла ни одного крупного камня. Поджала губы. Шагнула еще, снова поискала. Таким образом сделала круг вокруг рва и своего укрытия. Шагнула вправо, несколько шагов, вытянутой рукой коснулась хвои, нашла вход в укрытие, опустилась на колени и пробралась внутрь. Из найденных камней выложила в центре небольшой круг, убрала подальше от него мох и свои вещи. Сложила туда оставшиеся от постройки тонкие веточки, иголки, листья, кусочки сухой коры положила сверху. Одну веточку помягче положила под наклоном на колени, уперла в камень перед собой. Другую, потверже и потоньше, под углом приставила к первой и начала крутить в ладонях. Ветки были свежими, непросушенными. Совершенно неподходящими. Но другого выхода не было, и Фрейя приготовилась просидеть так большую часть ночи. Спать не хотелось в любом случае. Большая часть ночи превратилась во всю ночь. С рассветом добыть огня так и не вышло. Зато ветки от трения и хоть какого-то, но тепла ладоней стали суше. Может быть, позже из них и выйдет толк. Фрейя опустила руки, выдохнув. Сквозь крошечные зазоры в листве и иголках в укрытие пробивался утренний свет. Используя его, она огляделась, оценив свою работу свежим взглядом. Места было мало. Может быть, даже слишком мало. Но она спешила, и думать о комфорте было бы слишком самонадеянно, когда требовалось лишь остаться живой. Стоять в полный рост не было необходимости. Нужно было заиметь относительно теплое, относительно безопасное место. Какую-то точку, откуда можно было бы продолжить изучать мир, куда можно было бы вернуться, где спрятаться. Ров был далеко от ближайшего селения. Местные никогда не ходили так глубоко в лес. Она проверила. Это стало правилом — не селиться рядом с людьми. После Салема она шла лесом до осени. Летом было просто — много живности и ягод, много сухостоя, реки с пресной водой, мягкая трава. Люди чаще встречались на пути, но их было не так уж трудно отвадить. Женщина, собирающая яблоки, не вызывала вопросов. Осенью стало холодать. Чем дальше на север, тем становилось холоднее. Но идти вперед было необходимо. Из слухов, из рассказов и засевших в голове проповедей Фрейя знала, что на севере люди другие. Там их волнует не столько душа и чистота перед Богом, сколько деньги и крыша над головой. Фрейя надеялась, что там сможет затеряться, найти себе место, суметь в конце концов создать себя заново. Она хотела дойти до большого города до зимы, но не успела. Первый упавший снег на голову дал ей понять, что она в Мидгарде уже год. Она так же поняла, что за год произошло… множество вещей. Этот мир жил слишком быстро, каждый оборот солнца вокруг шара делал людей старше, приносил новые чувства, новые переживания, болезни, погоду, успехи и неудачи, прорывы и катастрофы. Фрейю испугала эта скорость. Увядать так стремительно… показалось слишком жестоким. С другой стороны, это увядание приблизило бы ее к смерти, к освобождению от оков самым глупым способом. Фрейя вздохнула, размяла пальцы, поморщившись. Дурные мысли. Дотемна нужно было осмотреться вокруг, поискать источник еды, понять, нет ли рядом угрозы. Всю зиму на засушенном мясе и ягодах не продержишься. Кроме того, не помешало бы найти еще сухого мха и веток для очага. Выйдя наружу, она осмотрела свое укрытие при дневном свете. Маленькое, хрупкое нагромождение веток и мха, похожее скорее на поминальное кострище, чем на жилище. И все же он был крепче, чем казался. За ночь ни один из узлов не развязался, мох осыпался лишь немного, и его легко было вернуть на место. Она посмотрела на свои руки — покрасневшие и сухие от мороза, непривычно загрубевшие за эти месяцы тяжелой работы с деревом и камнем. Надела рукавицы. Кожу тут же закололо от тепла. Она взяла длинную палку, изогнутую сверху как крюк, и пошла вперед, оставляя за собой глубокие следы от импровизированного посоха. Зная, что в любой момент может снова пойти снег, она царапала кору каждого пятого дерева острым камнем, который держала в другой руке. Воздух хрустел морозом, солнце отражалось от белых стволов берез и делало мир слишком ярким, почти режущим глаза. Фрейя поправила капюшон, пытаясь спрятать лицо от света. И вдруг — движение. Не зверь. Слишком неловкий, громкий в тишине звук. Тяжелый шаг, неравномерный. Будто кто-то проваливался в снег раз за разом и пытался выбраться, упираясь коленом. Фрейя замерла, присев. Накидка выделялась на снегу, но терялась среди таких же коричнево-черных ветвей и стволов. Она отошла чуть назад и скрылась между двух оголенных кустарников. Стала ждать. Виновник шума в глуши объявился скоро — мальчик. Мальчик не больше десяти лет от роду стоял на опушке, опираясь маленькой рукой в большой, явно не своей, рукавице о дерево. Ноги его вязли в снегу — с той стороны склона его явно налетело гораздо больше, чем в месте, где Фрейя строила свое убежище. Мальчик был тепло укутан в шубку. На голове — шапка. Щеки красные, глаза заплаканные, но какие-то серьезные все равно. В другой руке у него был какой-то мешок, маленький совсем узелок, мокрый снизу. Должно быть, мальчик часто ставил его на снег, когда отдыхал. Фрейя наблюдала за ним, стараясь определить, один ли он здесь. Быть может, она ошиблась, и селение было гораздо ближе, чем показалось в потемках. — Мама! — Фрейя вздрогнула. А мальчик позвал снова. — Мама! Получив в ответ лишь тишину, он вдруг завалился на бок, осев к дереву, о которое опирался, и заплакал. Горько и громко, как умеют только дети. Фрейя приподнялась, чтобы рассмотреть его. Мальчик прижал к своей груди узелок. И плакал все тише, пока его рыдания не превратились в короткие всхлипы, а после не стихли совсем. Фрейя развернулась, собравшись продолжить путь немного правее, там, где ее не было бы видно. Но замерла, лишь поднявшись. — Мама! Сердце больно сжало. Перед глазами показался другой ребенок. Фрейя повернулась обратно и сделала первый шаг. Потом еще. И пошла к мальчику, ничуть не сомневаясь. Нарочно шагала громче, ломая тонкий совсем наст мягкого снега. Она подошла почти вплотную, когда мальчик наконец заметил ее. Она не была уверена, была ли тому виной усталость или обычная нерасторопность. Но в любом случае, с ним это могло бы сыграть жестокую шутку, окажись она не той, кем была. Окажись она не человеком вовсе. — Мама? — Мальчик моргнул, рукавицами вытер глаза, испуганно отпрянул, вжавшись спиной в дерево. Крепче сжал узелок у груди. — Кто ты? Фрейя опустилась на корточки, скинула с головы капюшон накидки. Золотистые кудри рассыпались по плечам, свесились вперед тяжелыми прядями. Мальчик проследил взглядом их падение и колыхание, снова посмотрел в лицо. — Ты не видела мою маму? Фрейя помотала головой. — Ты потерялся? Мальчик нахохлился, губы его дрогнули, но он не заплакал. Будто не хотел плакать при чужих. Поднял подбородок, сказал громко: — Нет. Это мама потерялась. А я пошел ее искать. Ты ее видела? — Голос его дрогнул, и Фрейя поняла, как мало в нем осталось надежды. Этот лес не был дружелюбен. Ей и самой часто приходилось уходить из мест, где проходили звериные тропы. Приходилось идти медленно, всегда прислушиваясь, нет ли эха падающих деревьев и свистящих в воздухе лезвий топоров. Приходилось сидеть на месте дольше, чем хотелось бы, лишь бы не покалечиться в бушующую непогоду. — Нет, я ее не видела. — Женщины в лес ходили обычно не в одиночку. Ради безопасности. И недалеко. Обычно они знали места, где много ягод и грибов, и не уходили дальше, чем требовалось. Но здесь, в глубине, было опасно. Здесь лес был со всех сторон одинаков, тих и враждебен. Твоя мама, должно быть, замерзла и умерла, должна была сказать Фрейя. Твою маму, может быть, загрызли волки, подумала она. — Давай вместе поищем твою маму, ладно? — Сказала она, сама не зная, зачем. Глаза мальчика засияли. Он резко втянул носом холодный воздух, закашлялся, а потом улыбнулся, кивнув. — Спасибо! — Сказал он, прежде чем броситься вперед с раскрытыми объятиями и крепко прижаться к Фрейе. Укутанное в шубку тело было маленьким, но сразу же отдалось теплом в груди. Фрейя положила руку, сжимающую острый камень, мальчику на спину, слегка его приобняв в ответ. Губы сами по себе растянулись в маленькой слабой улыбке. — Как тебя зовут? — Спросила она, когда мальчик отстранился и принялся подниматься на ноги. Ему было трудно стоять. Скорее всего, он уже давно в поиске и страшно вымотался. — Томас. Мою маму зовут Энн. — Он с трудом, торопливо развязал свой узелок, не сняв рукавиц, и достал оттуда плотную неровную по краям бумагу. На желтовато-сером ярко выделялся черный уголь — им и было нарисовано женское лицо. В нем не было ничего примечательного, не было и ничего полезного. Рисунок принадлежал ребенку, и талантом художника он не обладал. Но он показывал рисунок с трепетным ожиданием, и Фрейя могла лишь ответить: — Хорошо, я запомнила. Меня зовут Фрэнсис. Пойдем со мной.

***

— Ты правда живешь в лесу? Томас оказался на редкость болтливым ребенком. Впрочем, после Лиззи и Мэри любые дети казались разговорчивыми, со вздохом подумала Фрейя. Томас сидел рядом, тесно прижавшись к боку. Когда они только дошли до укрытия, он был одновременно и восхищен, и напуган. Но, полный интереса, сам первым забрался внутрь, огляделся и сел у земляной стены, постаравшись занять поменьше места. Фрейя вновь принялась за попытки разжечь огонь. И он все так же не появлялся. В отличие от вопросов Томаса. — Я здесь не совсем живу. Это временно. Я иду в город на севере. Томас понимающе промычал, но по его лицу было очевидно, что ничего он не понял. Фрейя улыбнулась, снова вспомнив другое лицо. В груди кольнуло. — А как ты сюда попала? Ты тоже потерялась? — Томас смотрел за ее руками так внимательно, что огонь, пожалуй, мог бы появиться от его пытливого взгляда на ветки. — Я сбежала от людей, которые хотели сделать мне больно. — Почти не слукавила она, принявшись крутить палочку ладонями активнее. Говорить с Томасом было странно нетрудно. Должно быть, дело было в том, что он был ребенком. Или что его волосы были темными, а лицо бледным и чуть вытянутым. Что он шмыгал носом, но упорно не плакал с тех пор, как встретил ее. Или Фрейе просто так опостылело одиночество и холод, что она была согласна говорить даже с белкой, не то что с незнакомым мальчишкой. Томас промолчал. Когда Фрейя посмотрела на него, он отвернулся. — Мама ушла на той неделе. — Тихо сказал он. — Я забыл запереть амбар, и овцы ночью разбрелись. Отец тогда сильно разозлился и хотел меня ударить. Мама заступилась. Он ударил ее. — Томас дернул плечом, странно изогнулся, будто ощутив себя не в своей коже. Фрейя поняла, что это была откровенность на откровенность. Что он ждал от нее поддержки или хотя бы доброго слова. — Несколько раз. Сильно. Это… был не первый раз. Следующим утром ее уже не было. Он замолчал снова. Когда Фрейя не ответила ему ничего сразу, он потянулся и забрал из ее рук палочку. Взял из заготовки для костра еще одну — не очень толстую, легко гнущуюся. Потом вытащил из своего узелка моток нитки, зубами оторвал кусок, концы привязал к обоим концам веточки, соорудив маленький лук. Забранную у Фрейи приставил к натянутой нитке, прокрутил, зафиксировав ее петлей. Поставил заостренным, уже хорошо натертым концом в такое же проделанное трением отверстие в лежащем полене. Одним из камней, взятым из очага, прижал палочку к полену. Другой рукой схватился за лук и стал двигать им вперед-назад, заставляя вертикальную палочку крутиться самостоятельно. Фрейя внимательно наблюдала за его действиями, отметив, какими ловкими для ребенка они были. — Тебя отец научил этому? — Да. — Томас поджал губы. — Почему ты ушел искать маму без него? — Он сказал… — Томас нахмурился, руки его вздрогнули, но быстро вернулись к методичным одинаковым движениям. — Сказал, что будет рад, если она умрет где-то и больше не будет его раздражать. Сказал, если я хочу, то могу пойти и умереть вместе с ней. Томас выпустил из пальцев маленький лук, а следом и камень. Механизм развалился, и Фрейя услышала первый булькающий звук, очень быстро превратившийся во всхлип, а следом и в плач. Томас плакал, задыхаясь и вместе с тем стараясь не быть слишком громким. Очевидно, он думал, что доставляет неудобства, может быть, что раздражает, и все это делало ситуацию лишь хуже в его глазах. Фрейя смотрела на него, ощущая отголоски его терзаний, видя, как дрожит его энергия, не знающая, к кому потянуться. Фрейя смягчилась, взглянув на него снова. На его детское, искаженное болью потери и предательства лицо. В конце концов, должны были быть причины тому, что сияние, исходившее от его груди, было таким тусклым, неоднородным. Приложив усилие, Фрейя разглядела в нем нити. Всего две, нежно-голубые, обрывающиеся, едва начавшись. Торчащие из детского ранимого сердца как два сколотых шипа. Она обняла Томаса, позволив ему проплакать слишком долго и вместе с тем недостаточно для того, чтобы освободиться. Он так и уснул — уткнувшись ей в грудь и схватившись за накидку цепкими пальцами. Она положила его спиной к земляной стене, вытерла лицо чистым кусочком своего платья. Снова взялась за разведение огня. Через несколько часов в крохотном убежище наконец стало тепло.

***

Когда она открыла глаза, Томас сидел напротив, поджав ноги под себя и глядя на огонь. Фрейя поняла, что задремала. — Извини. Не хотел шуметь. — Сказал он и положил в очаг еще одну маленькую веточку. Огонь неохотно лизнул ее, но не схватился. Оставалось надеяться, что она вскоре просохнет от жара достаточно, чтобы послужить поддержкой для костра. — Ты не шумел. Томас кивнул. Наверное, он ощущал себя некомфортно, рассказав незнакомке о своей беде, заплакав и навязавшись. Несмотря на в целом бедственный вид в нем ощущалась сила. Внутренняя стойкость, толкнувшая его в одиночку пойти на поиски матери, заставившая его не терять надежды так долго. Но он все еще был ребенком. Маленьким мидгардцем, которому может быть отведено совсем мало лун. — Ты сказала, что идешь на север. — Да. — Можно мне пойти с тобой? — Разве тебе не нужно искать маму? Томас сглотнул, наморщившись, будто съел что-то кислое. Его губы дрогнули, но он не издал ни звука. Фрейя лишь теперь заметила, что он сжимал в руках свой рисунок. Что-то изменилось. Вчера, когда она нашла его, рыдающего, одинокого, замерзшего и зовущего мать, он был не таким. Он хотел найти ее. Она видела, что он хотел. Он верил, что найдет. Сейчас у костра, склонив голову и ссутулившись, сидел будто бы другой ребенок. Старше и гораздо несчастнее. Когда он поднял глаза, Фрейе пришлось отвернуться, чтобы не назвать другое имя. Помедлив, она сказала: — Конечно, Томас, ты можешь пойти со мной. Томас улыбнулся. Его глаза сузились, щеки поднялись выше, выделившись на лице розовыми яблочками. Его улыбка была очень милой, подумала Фрейя. Как жаль, что Мидгард столь жесток к своим детям. Она сунула руку в свою сумку, наощупь нашла там кусочек сушеного яблока. Протянула его Томасу прямо над костром. Он взял предложенное, задев своими пальцами ее ладонь. Его руки были холодными. Снова напомнили другое. Фрейя взяла еще один кусочек для себя. Молчать рядом с кем-то было неожиданно приятно. Пусть даже атмосфера ощущалась тягостной и печальной, они делили ее на двоих. — Спасибо. — Сказал Томас спустя время. Фрейя кивнула. Было ясно, что благодарил он не за яблоко.