Сара Райдер и два солнца

Белая пустыня начинается не с горизонта — с тишины. Здесь нет стекла "Бури", нет голоса СЭМа, только свет без источника и песок без зёрен. Шаг — не шаг, след — не след. Но я иду. Слева поднимается первое солнце — тёплое, ровное, терпеливое. В нём — высокий хвост, собранный чьими-то осторожными пальцами; две коротких в запястье; запах чистой ткани и лёгкий цитрус. Это тепло держит, как ладонь на щеке. Я знаю его по тому, как выравнивается дыхание, стоит только посмотреть. Справа вспыхивает второе — озорное, электрическое. Оно бросает искры и зовёт: "прыгай". В нём — смех на полтона громче нормы, плечо, которое подсказывает: "ну давай", глаза, в которых опасность — не страх, а интерес. Если первое — мост, второе — ускорение. Я улыбаюсь обоим. Я поднимаю ладонь и жду привычной метки — две коротких. Пусто. Внутренняя связь молчит. СЭМ — где-то "снаружи"». Здесь мои шаги — единственный звук. В тумане проступают три чёрных камня. Я знаю это число — трое суток. Они стоят на пути, как чужое условие на экране. Я перехожу через них молча: шаг — камень, шаг — камень, шаг — камень. Свет не становится добрее, но он шагает вместе со мной. Ветер приносит хруст стекла: "недостаточная эффективность", "временная передача роли", "минимизировать риски". Их не говорят люди, их произносят стены. Я закрываю глаза — и над этим чужим стеклом слышу живой голос: "Сара не умерла. Без неё Андромеда — не дом". Тёплое солнце слева становится ближе. Я прохожу ещё два шага и шепчу в пустыню: — Я слышу. Я рядом. Я никуда. Появляется дорожка — едва тёплая полоса в воздухе, сложенная из мелочей: кто-то поправляет у меня подушку; чья-то ладонь греет мои пальцы; две горячие капли, падающие на кожу и исчезающие; на выдохе — тихое "я здесь". Дорожка пахнет чистой тканью и цитрусом. Я ставлю ногу — и не путаюсь. Свет меняется — превращается в зал без потолка, но с входом, похожим на дверь без ручки. Я помню, как они открываются в хранилищах: не рукой — решением идти. Делаю шаг. За "дверью" — вода. Не холодная и не тёплая — ровная. Она звучит как мой пульс, когда кто-то держит меня за руку. На поверхности — тонкая золотая нить, уходящая туда, где тёплое солнце. Нить пульсирует так, будто просит: "ответь". Я тянусь — пальцы тяжёлые, как после прыжка с ранцем. Пробую иначе — мысленно: представляю, как сжимаю чью-то ладонь дважды, коротко. Сосредотачиваюсь на косточке у основания пальца — там, где всегда отзывалась метка. Вода дрожит — раз. И ещё раз. Короткий частый ритм — и обратно в ровную линию. Я не слышу "бип", но знаю: снаружи кто-то поднял глаза от консоли и кивнул — "видела". — Я иду, — говорю золотой нити. — Медленно. Но иду. Ветер приносит его. Не звук — память. Тень в полной ростовой броне, ремень поперёк груди, рука — на моём креплении. Отец стоит чуть левее, как всегда, чтобы прикрыть обзор, и смотрит так, будто у меня получится даже то, чего не бывает. — Держи людей, когда меняется план, — говорит он. — И меняй план, не сдавая людей. Я открываю рот — опаздываю на свою фразу на все годы разом: — Я не успела сказать тебе… там, на пандусе. Ты… упал. И я… — слова ломаются. Он улыбается краем губ — как перед стартом. На миг его ладонь касается моего шлема — и ничего не болит. Он кивает куда-то за моё плечо, к двум светам: — Не выбирай против себя. Пусть они держат и зовут. Это не слабость. Это курс. Тень рассыпается на пылинки — и свет снова тих. Следом приходит она — не лицом, голосом. Мамин тембр, почти шёпот: "дом — это дыхание рядом". Я вижу только кружку на крайней полке и руку, которая ставит её на место. Запах — тёплый, домашний, и я впервые за долгое время не боюсь вдохнуть глубоко. "Дом" не тянет назад — поддерживает. — Я скучаю, — говорю. — И мне очень страшно, что я люблю сразу двоих и ломаю этим всё. Ответа нет. Вода на поверхности делает крошечную дугу — как улыбку. Я понимаю: любовь — это не "или", это "держат и зовут", и между этим "между" может быть мой дом. Иногда белая пустыня шевелится так, что я точно знаю: она пришла. Воздух теплеет у виска, как от ладони; в запястье — будто мерещатся две коротких; тень наклоняется так близко, что можно различить движение ресниц. Тогда в воде на миг появляется крошечный золотой круг — хвост, собранный на темени. И я слышу — не ушами — её фразу: "Без тебя мне Андромеда не нужна". Она звучит нелепо в технических отчётах — и абсолютно правильно здесь. На такие минуты у меня есть единственный ответ: я мысленно сжимаю её пальцы дважды, и вода дрожит в такт. Бывает иначе — искрит. Пустыня вспыхивает точками, как металл под сваркой. Это она — та, что справа. Внутри сразу теплее и смешнее. Она как будто толкает плечом: "эй, не засиживайся". Вспышки бегут к линии горизонта, намечая короткий путь: быстрее, смелей, тут есть вылет. И я улыбаюсь, потому что знаю — это не против первой, это за меня. Я не выбираю между ними — я иду между, по оси, где два света — один темп. Иногда вместе с искрами прилетает боль — чужая, снаружи: слёзы на моих пальцах, дрожащий вдох рядом, торопливое "я никуда". Тогда золотая нить становится толще — почти канатом — и мне легче держаться. Снова ветер — на этот раз жёсткий, как коридор Нексуса. Он требует назвать чужую боль "планом", живого — "удобной заменой". Я ставлю ладонь перед собой и говорю тихо, в никуда: — Мы не отчёт. Мы — люди. Ветер не становится тише от громкости — он стихает от курса. Потому что я уже знаю, куда. Передо мной — тропа. Не камни и не стекло — выложенная вниманием дорожка. По ней можно возвращаться. Я делаю первый шаг — и слышу где-то совсем рядом сдержанный смех за стеклом, всхлип, и очень близкое: "Я здесь. Я никуда". — Подождите меня, — говорю обеим. — Я иду. Не уходите далеко. Они не уходят. Левое солнце — держит. Правое — зовёт. Между ними — мой дом. Белая пустыня делает вдох вместе со мной. Я снова мысленно сжимаю чью-то ладонь дважды, коротко — и вода отвечает дрожью. Этого пока мало. Достаточно, чтобы идти дальше.