Not a casual acquaintance (Не случайное знакомство)

Тишина, воцарившаяся после исчезновения драконов, была гнетущей. Она была густой и тяжелой, как свинец, и нарушалась лишь шелестом занавески на утреннем сквозняке из распахнутого окна. Даня стоял, уставившись на хаос на кухне, и его лицо, сначала бледное от шока, начало медленно заливаться густой, багровой краской. Его скулы напряглись, челюсти сжались так, что послышался скрежет. Он дышал тяжело и шумно, ноздри раздувались. — Я... не буду... это убирать, — просипел он сквозь зубы. Слова выходили наружу с трудом, словно их выталкивала изнутри кипящая лава ярости. Он резко развернулся и с такой силой ударил кулаком по косяку двери, что гипсокартонная стена задрожала. — БЛЯДЬ! Илья, все еще цепенеющий от увиденного, вздрогнул от этого взрыва. Он видел, как дрожат плечи Дани, как сжаты его кулаки. Он понимал эту ярость, это чувство полного бессилия перед абсурдом. Он подошел к нему ближе, но не решался прикоснуться. — Тише, Даня... — тихо, почти шепотом, сказал он. — Успокойся. — Успокоиться?! — Даня дико повернулся к нему, его глаза полыхали. — Ты видел?! ТЫ ВИДЕЛ ЭТО?! ЭТИ... ЭТИ ТВАРИ УСТРОИЛИ ЗДЕСЬ СВИНОСТАН! И СМОТРЕЛИ НА НАС, КАК НА... НА НАСЕКОМЫХ! Он снова взглянул на разгром, и его взгляд упал на пустую упаковку от его любимой копченой колбасы, валявшуюся в луже растопленного масла. Что-то в нем надломилось. Ярость не утихла, но ее сменила горечь и странная, опустошающая усталость. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь. — Ладно, — выдохнул он, и его голос снова стал глухим и бесцветным. — Ладно, блять. Надо убираться. Они молча принялись за работу. Процесс был безмолвным и методичным. Даня, сжимая в руке мусорный пакет, с силой швырял в него объедки, разорванные упаковки, истоптанные пельмени. Каждое его движение было резким, отрывистым. Илья, стараясь быть незаметным, мыл пол, оттирая липкие, сладковато-кислые пятна. Он чувствовал напряжение, исходящее от Дани, как физическое тепло. Когда самый ужасный беспорядок был ликвидирован, Даня расправил плечи и подошел к холодильнику. Он распахнул его. Полки, которые еще вчера ломились от еды, теперь были практически пусты. Осталась лишь одна-единственная баночка кильки в томате, завалявшаяся в дальнем углу, да пачка сливочного масла с откусанным уголком. Даня медленно вытащил баночку кильки. Он держал ее в руке, как артефакт из погибшей цивилизации. —Он все сожрал, — произнес он с ледяным спокойствием, куда более страшным, чем его недавняя ярость. — Эта... эта жирная свинота. Все. Дочиста. Он повернулся к Илье. Его взгляд был тяжелым и не терпящим возражений. —Ты. Пойдешь в магазин. Илья кивнул, не раздумывая. Сделать что-то простое, понятное — сходить в магазин — казалось сейчас единственным якорем в реальности. Даня схватил со стола обрывок какого-то счета и ручку. Его почерк был размашистым, агрессивным. Он составил список, вдавливая стержень в бумагу. —Хлеб. Молоко. Колбаса, сыр, яйца. Все, что видишь. Быстро. Он сунул список Илье в руки, затем полез в карман джинс, висевших на стуле, и вытащил пачку денег. Он отсчитал несколько купюр, не глядя, и сунул их Илье. —На, бери. И чтобы быстро. Я... я не могу сейчас на людей смотреть. Илья снова кивнул, сунул деньги и список в карман своих джоггеров. Они молча доели ту самую баночку кильки, разделив ее на двоих, как последний паек. Еда была безвкусной, но она давала силы. — Я скоро, — сказал Илья, направляясь к прихожей. Даня лишь махнул рукой, уставившись в пустой холодильник. Илья натянул куртку, обул кроссовки. Выйти на улицу, увидеть обычных людей, идущих на работу, услышать шум машин — все это казалось ему сейчас спасением. Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку, стараясь не хлопнуть дверью. Он сделал всего несколько шагов от двери, направляясь к лифту, как вдруг сзади, из глубокой тени под лестницей, ведущей на технический этаж, что-то метнулось к нему с нечеловеческой скоростью. Прежде чем он успел издать звук, на его рот плотно легла чья-то большая, мягкая, но невероятно сильная лапа. Она пахла пылью, старым деревом и чем-то сладковатым, цветочным. Второе такое же вмешательство обхватило его сзади, прижимая его руки к телу и легко отрывая его от пола. Он не мог кричать, не мог двигаться. Его понесли. Не вниз, к выходу, а вглубь подъезда, к тяжелой, всегда запертой двери в подвал. Но сейчас она была приоткрыта. В полумраке, в луче света из окна на лестнице, он успел мельком увидеть своих похитителей. Впереди, волоча его, шел Бульбашка, его янтарные глаза злорадно блестели. А сзади, неся основную тяжесть его тела, был Проб. Но сейчас его изящная розовая морда не выражала вежливого любопытства. Его изумрудные глаза были сужены, а уголки губ подняты в оскале, обнажая острые, хоть и небольшие, клыки. Он был зол. Такой же холодной, молчаливой яростью, что минуту назад пылала в Дане. Бульбашка, оглянувшись на него, довольно хмыкнул. — Отлично, — прошипел он, и его дребезжащий голос прозвучал прямо у уха Ильи. — Попались, птички. Пора за грехи свои отвечать. Они втащили его в черную пасть подвала. Дверь с глухим, окончательным стуком захлопнулась за их спинами, отсекая Илью от привычного мира, от солнечного утра, от Дани и от всякой надежды.