Те, кто держат нити.

Шанхай — город, который лучше узнавать ночью. Да, он красив и днём, но вечером, когда включается полная иллюминация, когда небоскрёбы горят и переливаются, отражаясь в воде, становится по-настоящему незабываемым. Джим говорил, что никакой Нью-Йорк или Токио не выдерживают сравнения.  Сегодня ей повезло — у неё была возможность разглядеть каждую неоновую вывеску, каждое пёстрое отражение на поверхности Сучжоу-ручья сквозь любимую оптику. Но всё это буйство лазури, фиолета и золота мешало сосредоточиться и, к её сожалению, требовало коррекции. Не сдержав разочарованный выдох, Эвелин ловким движением прикрутила оптический фильтр и снова приникла к прицелу, убеждаясь, что иллюзия праздника исчезла, уступив место тусклому полю для убийства.    Через четыре минуты, как и обещал Джим, из-под моста Вайбайду показался катер с пафосной частной вечеринкой. Аристократка Эвелин Девере вполне могла бы быть гостьей этого мероприятия, а может даже хозяйкой. Но хотелось бы ей оказаться там, среди лицемерных, шумных элит? Пожалуй, нет. Благодаря Джиму она смирилась с собственной природой. Приняла правду: ей нравится убивать. Особенно когда он рядом. Когда наблюдает за ней, наслаждается собранностью её тела, готовому вот-вот совершить для него очередное убийство. Ощущение его взгляда, невысказанного восхищения, будоражили сознание. Такие убийства почти всегда заканчивались сексом. Громким, неконтролируемым, стирающим остатки морали. И, возможно, предвкушение этого окончания возбуждало сильнее самой охоты. Цель появилась на корме почти в обещанную секунду. Но вместо облегчения пришло раздражение: вопреки ожиданиям мужчина был не один, а в сопровождении изысканной женщины, прикрывающей его грудь от пули. Эвелин чуть сместила винтовку, прицелом поймала профиль мужчины и рассчитала упреждение. Стрелять в голову с такого расстояния было гораздо сложнее, но и интереснее. Она в последний раз мысленно представила траекторию: оценила ветер, расстояние, высоту. Аккуратно потянула спусковой крючок на себя. И даже не стала смотреть на цель. Знала, что через секунду с небольшим — 1.6, если точнее — шум вечеринки на палубе затмит женский крик.  Эвелин опустила винтовку и, поднявшись с пола, повернулась к Джиму, вальяжно развалившемуся в кресле с бокалом виски.  Лёд звонко ударился о стекло, когда он лениво встал и медленно направился к ней. Вместо долгожданного прикосновения и ожидаемого поцелуя Джим вложил в её левую руку пистолет.  — А теперь стреляй в себя, — прошептал он, проводя пальцем по её виску. Эвелин резко проснулась, моментально избавляясь от несуществующего оружия. Сердце бешено билось о рёбра, а руки инстинктивно потянулись убедиться, что никакой дыры в её висках нет. Я жива. Жива…  И, кажется, уже опаздываю на встречу. — Как вы сегодня? — мягко спросил мужчина. Итан Воррен появился в её жизни сразу после того, как она отказалась умирать. Психиатр. Или психотерапевт.  Это не играло абсолютно никакой роли. Безупречный, почти ласковый, понимающе кивающий на любое признание. Он раздражал своей идеальностью, но в тоже время не вызывал желания защищаться. И этим располагал сильнее других. Именно поэтому однажды она начала делиться. Произошедшим. Мыслями. И, в конце концов, болью.  Как я сегодня. Как будто можно заменить «вчера хотела застрелиться» на «сегодня всё хорошо».  Она сидела чуть приподняв плечи словно от холода. Но в кабинете было тепло на столько, что можно было смело стянуть колючий свитер и остаться в тёмно-серой футболке. Такой же безликой, как и она сама.  — Знаете… — он положил блокнот на стол. — Мне кажется, пора кое-что объяснить. Если позволите. Эвелин безразлично молчала.  Ну давай. Скажи, что я — провал.  Что вся терапия — пустая трата времени. И что я никогда не смогу вернуться к нормальной жизни.  Она качнулась, словно сбрасывая с себя раздражающую мысль. Пальцы механически оттянули ворот футболки, избавляя горло от мерзкого удушливого ощущения.  — Всё, что вы чувствовали рядом с ним… не было случайностью. Ни то, как вы дрожали. Ни то, как он знал, что говорить. Ни то, как он трогал вас. Всё это — система. Она задышала быстрее. Пальцы сжались на кресле, желая зацепиться за что-то реальное, пока всё вокруг казалось зыбким. — Он намеренно причинял вам боль, — продолжил Итан. — И был единственным, кто может её смягчить. Или даже временно остановить. Такое поведение привязывает сильнее, чем забота или даже любовь. — Я не… — начало сорвалось с губ легко. Она хотела сказать хоть что-что в своё оправдание или защиту, но язык не слушался, вынуждая проглотить слова.  — Вы не были слабой. Это важно. Именно в этом и заключался его особый интерес. Он не охотился на жертв. Эвелин сидела, прижав локти ближе к телу, словно хотела сделаться меньше. Или исчезнуть. Хрупкая поза, совершенно ей не подходящая, но удивительно точно повторяющая то, что было внутри. — А потом он ушёл. Как думаете, почему?  Эвелин снова поправила футболку. — Он знал, что тогда станет навсегда недостижимым. И что я так и не узнаю, что на самом деле было между нами.  Итан отвёл взгляд на пару секунд чтобы не испугать её прямым контактом, дать ей пространство. Потом тише добавил: — Даже в смерти он пытался сохранить власть. Эвелин бросила взгляд на дверь. Ей хотелось уйти.  — Я ведь правда хотела застрелиться, — сказала, совсем чуть-чуть подавшись вперёд. Крошечный жест доверия.  — Почему вы передумали? Небезразличного взгляда Итана оказалось достаточно, чтобы она наконец-то позволила себе честный ответ. — Я представляла, как он стоит позади. Предвкушает, как я нажму на спуск. Улыбается своей идиотской улыбкой, с которой наверняка и сдох.  Голос в голове кричал, но в реальности каждая фраза вырвалась чуть ли не шёпотом. — И поняла, что больше он не получит ни одну чёртову эмоцию из-за меня.  Психиатр улыбнулся. Тепло, по-настоящему.  — И это было смело. — Что? — переспросила Эвелин. — Это был не отказ от смерти. Это был отказ от него.  — Стоп, — раздался голос за кадром. Картинка застыла.   В переговорной царил полумрак, разрезаемый лишь лучом проектора и не ярким экраном, создавая почти заговорщическую атмосферу. Впрочем, это ощущение подтвержалось и тем, как они внимательно анализировали болезненные откровения, которые не должны были покидать кабинет психиатра.  Майкрофт Холмс, как и всегда, сидел с идеально ровной спиной и сцепленными в замок пальцами.  — Эта сессия была шесть недель назад, — сказал он, тщательно проговаривая каждое слово. — С тех пор — стабильная динамика. Никаких попыток самоповреждения, тренировочные показатели выше среднего. На симуляции в тире — девяносто три процента точности. — Это делает её пригодной для специфических… заданий. Майкрофт слегка нахмурился, сдерживая раздражение. — Трое мёртвых.  — Операция была классифицирована как низкорискованная,  — продолжил он, не глядя на собеседников. — Мелкий торговец оружием без видимых политических связей. Стандартный захват. Но нас ждали. Собеседница, женщина средних лет, с уставшим лицом даже не подняла в удивлении бровей.  — Утечка?  — Возможно, — ответил Майкрофт. — Либо мы столкнулись с чьей-то игрой. — Местность считалась защищённой, — произнесла женщина, заглядывая в папку. — Глушилка, автономный канал связи. Но противник использовал широкополосное подавление. Экстренная эвакуация не сработала. Группа ослепла. Майкрофт чуть склонил голову, провёл ладонью по краю стола, словно проверяя его на уязвимости. — Подобный протокол используют террористические ячейки с доступом к военным технологиям. Это уже не просто «мелкий торговец». — Мы пересмотрели задачу. — Кивнула женщина. — Отказ от захвата. Приоритет — ликвидация. Взгляд Майкрофта, точный и аналитический, лёг на неё без тени эмоций. — И вам нужен тот, чья возможная смерть не будет зафиксирована ни в одном протоколе. И на кого можно будет повесить обвинение в случае непредвиденных обстоятельствах. Женщина откинулась на спинку кресла. Несколько секунд молчала, затем скептически отметила: — Её не примут в группе.  — Принятие в группе — это прерогатива скаутского лагеря, — сухо заметил Майкрофт. —  Мы не раздаём значки с именем. Нам нужен выстрел. Точный. В нужную секунду. Тонкая, почти неуловимая неприязнь скользнула по её лицу. Майкрофт заметил, но комментировать не стал, вынуждая завершить разговор.  Эвелин жила в блоке B-4. Выйти по собственному желанию было нельзя. Дверь открывалась только по расписанию. Или по чьей-то команде. Сама комната удивительным образом не напоминала камеру. Скорее была похожа на минималистичную гостиницу. Просторная кровать. Стол. Шкаф. Даже собственный санузел.  За фальшивыми окнами располагались светильники, имитирующие дневной свет. Программа меняла его в зависимости от времени суток, как будто небо действительно было там. Мягкий рассвет, полуденная ослепляющая яркость, почти красивый закат.  Таких блоков было несколько.  Она старалась не думать, кто в них скрывается. Как и о том, что комната — под землёй. Слишком глубоко, чтобы пробился сигнал. Слишком изолированно, чтобы надеяться на побег.  Но, по крайней мере, здесь сносно кормили. Рацион был выверен — до миллиграмма, до углевода. Как будто лишний кусочек хлеба мог позволить забыть о том, где она находится и вернуть к полноценной жизни.  И всё же… здесь не было плохо. Удивительным образом это абсолютно аскетичное место давало передышку. Впервые за долгое время Эвелин не чувствовала постоянного напряжения и тревоги. Организм работал ровно, как отлаженный механизм. Правильно подобранные таблетки не глушили чувства полностью, но усмиряли крик внутри. Не мешали думать — лишь позволяли дышать. В её жизнь наконец-то вернулся полноценный восстанавливающий сон. Прижатое к груди оружие, защищающее от кошмаров больше не требовалось, ведь кошмаров тоже не осталось.   Иногда Эвелин ловила себя на том, что всё это отдалённо напоминало заботу. И это казалось ей гораздо большим, чем она получала раньше. Она привычно отжималась, когда на счёте «семнадцать» её тренировку прервали раздавшиеся за дверью шаги. Нехотя поднявшись ей пришлось отойти к дальней стене и прижать ладони к бетону, почти касаясь холодной поверхности лбом. Протокол, вынуждающий именно так встречать каждого гостя. Она была риском, даже если в это не хотелось верить. Работала на него. Любила его. Жила с ним. А может, и сейчас могла бы… если бы осталась прежней. И если бы он был жив.  После щелчка замка прошло три секунды, потом ещё две, но ничего не происходило.  Она не шелохнулась — любое движение было запрещено, даже незначительный поворот головы.  «Почему так долго?» — почти вырвалось вслух раздражённо. Что ты делаешь?  Осматриваешь комнату? Меня? Она знала, что у таких промедлений всегда был смысл.  — Можете повернуться, мисс Девере, — сказал знакомый голос. Голос, который она не слышала почти год. Эвелин медленно обернулась. Движение получилось плавным, почти красивым. Почти… вызывающим. На ней был только спортивный топ и свободные тёмные штаны. Одежда для тренировок, не предназначенная для встреч. Волосы, теперь уже коротко подстриженные, были собраны в небрежный хвост. Кожу покрывала лёкгая испарина, поблёскивающая в свете ламп. Дыхание ещё не до конца выровнялось после нагрузки.  Майкрофт стоял у двери, не двигаясь. Его взгляд зацепился за неё, как будто на миг забыл, что именно должен фиксировать. Затем резко ушёл в сторону — почти демонстративно.  Он ничего не сказал — но слова были излишни. Во взгляде было что-то необычное. Не интерес — нет. И точно не что-то плотское. Зависть? Или сдержанное восхищение?  Майкрофт Холмс — человек, который всегда считал тело механизмом. Но его собственный механизм был слабее разума. Он знал это. И сейчас, глядя на Эвелин, не мог не отметить что благодаря её строгой дисциплине она была в форме. Даже больше, чем год назад.  — Должна признать… — она взглянула на него чуть прищурившись. — Ваше появление — неожиданность. Он кивнул. — Надеюсь, Вы не возражаете против краткой беседы. Указав на коридор ладонью, Майкрофт ясно дал понять, что разговор продолжится в другом месте. Прежде чем последовать приглашению, Эвелин быстро накинула футболку поверх топа. Ткань неприятно прилипла к телу.  Майкрофт шёл чуть впереди, не оглядывался. Без охраны. Без сопровождающих. Только он. Эвелин заметила, как где-то у солнечного сплетения разгоралось предвкушение.  Почему ты пришёл? Почему именно сейчас? И почему так открыто? Я ведь уже стреляла в тебя. Она чуть прикусила язык. И могла бы убить прямо сейчас.  Она шла за Майкрофтом, чувствуя, как тень мыслей об убийстве упорно не хочет исчезать. И всё же… любопытство было сильнее. Кабинет не был похож ни на одно помещение комплекса: матовое дерево стола с тонким рисунком волокон, кресла, в которые хотелось погрузиться глубже, чем позволяли протоколы, лампа с зелёным абажуром, отбрасывающая мягкий свет, будто специально созданный для доверия.  Эвелин вновь окинула взглядом комнату, привычно оценивая угрозы и слабости пространства — и только потом заняла одно из кресел.  Майкрофт сел напротив.  — Осмелюсь предложить что-то для беседы? Чай? Эвелин чуть приподняла брови.  — Я бы выпила кофе, — произнесла она. — С молочной пенкой. Майкрофт нажал кнопку на стационарном телефоне и, быстро передав просьбу, вернулся к разговору.  — Позвольте начать с очевидного: состояние у Вас стабильное. Показатели — выше среднего. Дверь бесшумно приоткрылась — и в комнату вошёл ассистент. Он поставил чашку на стол перед Эвелин и также тихо вышел.  — Но мне любопытно, — продолжил Майкрофт,  — как Вы сами себя оцениваете. Эвелин не спешила с ответом. Взгляд скользнул по чашке — аккуратной, белой, с тонким ободком. Молочная пенка аппетитно колыхнулась, когда она придвинула напиток ближе. Она уже знала, какой он будет: горький, крепкий, слишком горячий. Предвкушала как обожжёт нёбо, как пенка приятно щекотнёт верхнюю губу.  — Если всё, что от меня требуется — оставаться в живых и быть меткой, я справлюсь, — произнесла наконец. — Остальное, полагаю, не входит в Ваш интерес. Она подняла чашку и сделала долгожданный глоток.   — Вы скучаете по выстрелам? — спросил Майкрофт с академическим интересом.  На мгновение она затаила дыхание. Разумеется, это было не про стрельбу на полигонах. Он знал, что она регулярно стреляет. С её губ сорвалось честное:  — Да. Майкрофт слегка кивнул. — Но разве это возможно? — Уточнила Эвелин. — Вы мне не доверяете.  На долю секунды его губы плотно сжались. Он знал, что этот момент наступит. Что рано или поздно она снова возьмёт в руки оружие. Вернётся в поле. И, возможно, где-то в глубине души предпочёл бы, чтобы это случилось гораздо позже. Когда ей действительно можно будет начать доверять.  — Отказывать вам в действии только на этом основании значило бы упустить нечто куда более ценное. Быть может, мы оба позволим себе небольшой эксперимент и будем считать его началом доверия. Доверие.  Существует ли оно вообще?  И могу ли я по-настоящему на него рассчитывать? Кажется, разговор был завершён и можно было возвращаться к себе. Но, он вдруг спросил: — Вы читали «Массу и Власть» Элиаса Канетти? Эвелин чуть качнула головой: — Нет.  — Канетти считал, что в борьбе за власть основной посыл — «я тебя уничтожу». И у кого он реализовался, тот и герой.  — Подумал, это может Вам что-то напоминать. Холмс едва заметно кивнул, словно ставил точку. И нажал на ту же кнопку, которой вызывал ассиестента. — Благодарю за беседу, мисс Девере, — произнёс Майкрофт, уже не глядя на неё. Сопровождающий, появившийся через двадцать шесть секунд — Эвелин привычно считала — проводил её обратно в блок.  Беседа с Майкрофтом не утолила любопытства, лишь разожгла его с новой силой. Она металась по комнате, пытаясь угадать, куда её могут отправить. Приклад какого оружия будет приятно холодить щёку. И кого она увидит в прицеле.  В сегодняшнем расписании не было тренировок, день обещал быть скучным. Но, видимо, из-за предстоящего задания её вызвали на внеплановую учебную зачистку в составе группы. Не её территория. Не её ритм. Но кто-то настоял, чтобы она поработала в связке и познакомилась с коллегами.  Привычный сопровождающий проводил её к площадке. Команда уже собралась — четверо. Куратор стоял отдельно, сосредоточенно листая что-то на планшете. Остальные переговаривались, не замечая её приближения. Или делали вид, что не замечают, на самом деле желая, чтобы она их услышала.  — …не из Сандхерста, не из Центра, не из разведшколы, — говорил высокий темноволосый мужчина с сержантской выправкой. Сандерс. — Просто… из Франции. Как будто Сандхерст — единственный путь. Как будто всё остальное — не считается. — Не просто, — произнёс мужчина постарше, лысеющий, с шрамом над бровью. Картер. — Говорят, у неё счёт двузначный. Завидуешь?  — Да видели мы её досье. Раздражающе пустое.  — это был Хейл.  — Даже штрафов нет, — усмехнулся Картер. — Прямо святая. — Или неофициальная, — подытожила женщина с резким тембром. Риза.  Эвелин спокойно подошла к куратору, делая вид, что ничего не слышала.  — Мишель Дени. Готова к зачистке. — Вторая пара — с Хейлом, — отозвался мужчина. Хейл усмехнулся.  — Группа на позиции, — раздался голос в наушнике через пять минут. — Принято, — коротко отозвался командир. — По сигналу. Точка входа: север. Двигаемся по маршруту «Три». Без отклонений. Внутри здания было душно. Замкнутое пространство давило. Команда двигалась слишком быстро. Хейл шёл первым, она — следом. Как снайпер, Эвелин привыкла к другому: к дистанции, к тишине, к одиночеству. Там каждый вдох был под контролем. Каждое движение — выверено. А время словно замедлялось перед выстрелом.  Она старалась держать темп. Но запаздывала. Не успевала думать. Один раз чуть не выстрелила в Картера — не разглядела нашивку. В другой раз — споткнулась о мешок с песком, ударилась плечом о стену. Пистолет едва не вылетел из рук. — Франция, ты издеваешься?! — рявкнул Хейл. — Прикрой сектор, чёрт возьми! — Поняла, — выдохнула Эвелин, но угол уже был пуст. Имитация противника выскочила из-за двери. Эвелин дёрнулась, выстрелила — мимо. Через полсекунды в наушниках прозвучало: — Убита. Внутри вскипело негодование. Эвелин понимала, как работают такие структуры. Их учат всему, что может пригодиться — даже если не должно. А она не была универсальным солдатом и не хотела им быть.  Когда тренировочный день закончился, Эвелин вернули в блок — как всегда. Дверной замок привычно клацнул за спиной, обрубая мир снаружи. Она шагнула внутрь — и замерла. На кровати что-то лежало. Книга.  «Масса и власть» Элиаса Канетти. Эвелин подошла ближе. Коснулась пальцами обложки, хранившей остаточное тепло — словно кто-то держал книгу совсем недавно. Она раскрыла её на странице с закладкой. Почти в самой середине выделялась подчёркнутая строчка: «Тот, кто пережил насилие и остался жив, сам становится потенциальным источником силы.» Он бы усмехнулся. Конечно. Спросил бы, «Это тебе теперь вместо меня?» Сказал бы, что эта строчка слишком пафосна. А может, просто вырвал бы страницу. Эвелин опустилась на кровать. Мышцы гудели после тренировки, а голова от голосов в ухе.  Эта книга могла подождать. До следующего дня, когда в ней будет чуть больше сил. Но почему именно сейчас читать казалось правильным. Она открыла первую страницу — и, сама того не заметив, позволила книге увлечь себя дальше, чем планировала. Следующие дни были насыщенными. И по своему интересными. Они тренировались каждый день — в разном составе, по разным сценариям. Эвелин снова и снова ставили на зачистки. И каждый раз всё повторялось. Тело не слушалось. Она спотыкалась на поворотах, теряла ритм на лестницах, медлила с выстрелом. Там, где требовалась слитность с командой, Эвелин выпадала из общего дыхания.  Но стоило изменить схему — наконец-то дать ей винтовку, поставить на прикрытие снаружи — и всё менялось. Эвелин не просто справлялась. Она становилась опорой для всей команды. Ни одного промаха. Ни секунды промедления. Только точные, сдержанные фразы в рацию о позициях противников и безопасных маршрутах для команды. Хейл и Риза понемногу начали общаться с ней. Сандерс пару раз кивнул при выходе с полигона. А Картер, кажется, перестал усмехаться.  И этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать себя на своём месте.