Связанные одной нитью

Кроуфорд, Шотландия.       Поместье погрузилось в траур. В доме царила полутьма: мерцали лишь свечи, отбрасывая на стены дрожащие тени. Всё остальное освещение было погашено. Зеркала и портреты закрыли плотные чёрные занавески, как велит обычай, чтобы скорбь не отражалась и не множилась. Все, кроме одного.       С высокого полотна в позолоченной раме, висевшего в гостиной, на комнату взирал дедушка. Портрет написали много лет назад: на нём он был ещё молод, с лёгкой усмешкой на губах и озорными глазами. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и лениво вертел в пальцах палочку, абсолютно беззаботный.       — Помните, как дедушка в детстве взял нас ночью смотреть на звездопад? — спросил Эван, улыбаясь, хотя в уголках глаз блестела влага.       — Это когда мы Регулуса потеряли? — уточнил Сириус, лёжа на коленях Беллатрисы.       — Да, — в один голос ответили двойняшки.       — Что значит потеряли? — нахмурился Регулус.       — Они шутят, — быстро вмешалась Винда, мягко притянув его к себе и бросив на остальных выразительный взгляд, мол: не вздумайте рассказывать.       Она приехала из Франции сразу, как получила весть о смерти дедушки, чтобы быть с семьёй в трудный момент.       — Почему я ничего такого не помню? — спросила Нарцисса, озабоченно нахмурившись.       — Во-первых, ты тогда была совсем малышкой, — напомнила Аврора.       — А во-вторых, ты почти сразу уснула, и дедушка нёс тебя домой на руках, — добавила Беллатриса, быстрым движением потерев глаза, будто смахивала ресницу, а не слезу.       — А я помню, как он придумал байку про Гигантскую Креветку, — вдруг сказал Сириус.       — Да-да! И кто-то побежал с ней сражаться и выгонять с озера, — подхватила Винда, с прищуром глядя на Беллу с Рори.       — На меня не надо смотреть, это она побежала! — Аврора ткнула пальцем в Беллу. — А я вместе с Рудольфусом её спасала.       — Кто ещё кого спасал, — фыркнула Беллатриса.       В комнате повисло молчание. Каждый погрузился в свои мысли. За дверями гостиной шла суета: подготовка к похоронам не прекращалась ни на минуту. А здесь, в полумраке, царила тишина. У внуков была возможность хоть ненадолго отгородиться от кошмара, что творился вокруг.       — Мне не верится, что его нет, — тихо сказала Аврора, глядя на портрет. — Такое ощущение, будто всё это сон. Что стоит проснуться, и я снова окажусь в детстве, в своей постели. Если побегу в кабинет дедушки, он будет там: живой, улыбающийся, как всегда.       Когда внуки приехали в Кроуфорд, тело дедушки уже увезли в Абердинское аббатство, согласно его последней воле. Он не хотел, чтобы они видели его мёртвым. Не желал, чтобы в их памяти он остался таким.       — К сожалению, это не сон, mon étoile, — мягко произнёс Эван, обнимая её за плечи. — Но вместе мы справимся.       Аврора прильнула к нему, не отводя взгляда от портрета.       Дверь гостиной отворилась, и внутрь вошла тётя Кассия. По покрасневшим глазам было видно, что она плакала.       — Милые мои… Завтра будет трудный день для всех. Идите в свои комнаты, попробуйте хоть немного поспать, — мягко сказала она.       Никто не стал спорить. Все лишь молча кивнули, понимая, что она права. Завтра предстояли похороны дедушки — день, которого все боялись и о котором не хотели думать.       Один за другим они поднялись с мест и медленно направились к выходу.       — Можно я сегодня посплю с тобой? — спросила Аврора, обращаясь к Беллатрисе.       — И я с вами, — тут же добавила Нарцисса.       — Конечно, — ответила Белла, беря их за руки.

***

      За окном стояла глубокая ночь. Орион спал, а Вальбурга никак не могла сомкнуть глаз. Тихо поднявшись с постели, она накинула на плечи халат и вышла из спальни.       Сначала заглянула к сыновьям — оба мирно спали в своих кроватях. Потом прошла к девочкам. Комнаты Нарциссы и Авроры оказались пустыми. Вальбурга нахмурилась, но, не делая поспешных выводов, направилась к спальне Беллатрисы. Там она и нашла их: трое дочерей, крепко прижавшись друг к другу, спали, обнявшись. Нарцисса посередине, Беллатриса и Аврора по обе стороны от неё.       В памяти Вальбурги всплыла похожая картина из собственного детства: как они с Кассиопеей и Седреллой — совсем ещё девочки — спали втроём в ту ночь, когда умерла их мать. Тогда по отдельности было невыносимо: мысли лезли в голову, не давая уснуть, а тишина давила. Но рядом с родными становилось чуть легче, чуть теплее.       Она ещё немного постояла в дверях, глядя на дочерей — таких разных, но в этот момент до боли похожих. Затем тихо, почти неслышно прикрыла дверь. Ноги сами понесли её к кабинету отца.       Он всегда много работал, проводил в кабинете бесконечные часы, но никогда не запрещал дочерям туда заходить. Теперь Вальбурга с удивлением думала, как их крики, беготня и бесконечные игры не мешали ему сосредоточиться. Хотя, возможно, мешали, просто он об этом никогда не говорил.       Она приоткрыла дверь. Взмахнула палочкой, и свечи одна за другой вспыхнули мягким светом. Внутри было непривычно пусто, слишком тихо. Но даже в этой тишине ощущалось его присутствие: очки, аккуратно убранные в ящик стола, исписанные пергаменты, книги, раскрытые на закладке. Вальбурга опустилась в его кресло и глубоко вдохнула. Воздух всё ещё хранил знакомый, родной запах.       Она достала ключ и отперла отцовский сейф. Внутри лежало его завещание. Бумаг было много — аккуратно сложенные, с подписями, гербами, печатями. Внукам он оставил крупные суммы и часть семейных ценностей. Вальбурге и Кассиопее — родовые поместья, загородные дома. Не забыл он и тётю Чарис, выделив ей щедрую долю. Но среди всей этой законченной, чётко выстроенной документации лежал один лист, незаверенный, без подписи. Он не успел.

Завещание

      Я, Поллукс Сигнус Блэк, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, свободный от действия чар, зелий, заклятий или иного воздействия, способного повлиять на мою волю, настоящим документом излагаю свою последнюю волю и распоряжения относительно принадлежащего мне имущества.       Я завещаю своей дочери, Седрелле Белвине Уизли (в девичестве Блэк), следующее:       — денежную сумму в размере пятисот тысяч (500 000) галлеонов;       — все драгоценности, некогда мною ей подаренные при жизни;       — поместье семьи Блэк, расположенное в Хогсмиде, со всеми его строениями, землями, артефактами и иным имуществом, к нему прилагающимся.       Настоящим подтверждаю, что вышеуказанное имущество переходит в полноправное владение Седреллы Белвины Уизли с правом распоряжаться им по своему усмотрению, включая право передать его в наследство своему сыну и его потомкам.       Прошу исполнить мою волю в точности и с уважением, как подобает последнему слову отца и главы рода.       Вальбурга прикрыла глаза. Никому она ещё не рассказывала об этом решении отца. Он составил завещание в последние часы своей жизни, буквально перед смертью, и тогда, слабеющим голосом, попросил её исполнить его последнюю волю.       Она сидела, вертя документ в руках. В своё время, когда Седрелла сбежала, она чётко заявила, что ей не нужна никакая помощь. Тогда отец, в порыве гнева и боли, официально отрёкся от неё. Как глава рода Блэк, он имел полное право лишить её имущества, наследства, даже имени. И он это сделал. А теперь — вот это: наследство для предательницы крови… Болезнь, видно, окончательно выела ему мозги.       Вальбурга подняла руку с завещанием над свечой, собираясь просто сжечь его, забыть, будто ничего и не было. Но вдруг почувствовала странное, почти физическое ощущение, будто на неё смотрят две пары глаз: отца и матери, с фотографии на столе. Совестью Вальбурга никогда не отличалась, по крайней мере себе она в этом не признавалась. Но сейчас, похоже, она всё-таки проснулась. Тихо, но упрямо.       Вальбурга не собиралась прощать сестру. Никогда. Но пятнать память родителей она не осмеливалась. Седрелла отвернулась от семьи, предала их, но Вальбурга не могла ответить тем же.       Она медленно опустила руку, аккуратно развернула пергамент и положила его обратно на стол. Достала фамильную печать, скрепила документ и, немного помедлив, поставила свою подпись, подтверждая его подлинность.

***

      Орион застёгивал пуговицы на рубашке, готовясь к похоронам. Завтрак он пропустил — есть не хотелось, в горле стоял ком. Вместо этого налил себе крепкий кофе и устроился в кресле. До начала процессии оставалось ещё достаточно времени. Взмахнув палочкой, он включил радио. Страна всё ещё находилась в трауре после трагедии в Хогсмиде, и эфир заполняли лишь новостные программы. Сейчас шло интервью с Гарольдом Минчумом, чей голос Орион узнал сразу.       — …Дженкинс виновна в случившемся на Хогсмидской ярмарке, — громко вещал голос из радиоприёмника. — Она самоуверенно проигнорировала письмо бристольцев. Да-да, именно бристольцев, потому что давайте, наконец, признаем: они вернулись. Госпожа Министр, вопреки советам множества специалистов, дала добро на проведение ярмарки, фактически вручив преступникам все карты в руки. А теперь, вместо того чтобы искать виновных, она ищет козлов отпущения. Уже полетели первые головы: мэра Феркла заставили подать в отставку, из Министерства массово увольняют мракоборцев. У меня только один вопрос: за что? За то, что они первыми бросались в огонь, вытаскивая раненых? За то, что, рискуя собственной жизнью, спасали чужие — из-за её халатности?       Орион усмехнулся, делая глоток горячего кофе.       — Герой, — насмешливо протянул он. — Где ж ты был во время ярмарки, а?       — …Я считаю, что сейчас первостепенная задача — это поиски бристольцев. Эти террористы опасны. Они терроризировали страну двадцать лет назад и продолжают делать это сейчас. Нужно пресечь это на корню. И несмотря на наши… разногласия с мадам Дженкинс, я готов всецело содействовать в поимке бристольцев. Потому что, в отличие от госпожи Министра, для меня важны безопасность граждан и благополучие страны, а не собственное тёплое местечко.       — Ты бы с радостью свою задницу на это тёплое местечко усадил, — проворчал Орион, морщась, и махнул палочкой, выключая радиоприёмник. Больше ему не хотелось слушать эту лицемерную болтовню.       После своего политического фиаско Дженкинс стремительно теряла позиции. Минчум же, не теряя времени, начал выстраивать крепкую оппозицию. Если раньше он сосредотачивался на дискредитации противников, теперь занялся собственной репутацией, умело превращая себя в символ борьбы с бристольцами. И что хуже всего — народу это нравилось. Рейтинги Минчума резко пошли вверх.       Борьба шла и в стенах Визенгамота. Несмотря на усилия Лестрейнджа, Баркли становился всё влиятельнее, уверенно привлекая новых союзников на свою сторону. В Министерстве всё чаще шептались о возможности импичмента Дженкинс. И если это случится — а вероятность с каждым днём лишь возрастала — главным претендентом на кресло Министра Магии станет Минчум.       Орион не верил ни единому его слову о «беспокойстве за судьбу страны». Он слишком хорошо знал Минчума: его улыбки, умение говорить то, что от него хотят услышать, и подстраиваться под обстоятельства. Сейчас тот просто ловко использовал трагедию и хаос, чтобы укрепить свои позиции. Стоит ему только занять кресло Министра, как маска заботливого патриота слетит в тот же миг, и перед всеми вновь предстанет тот самый честолюбивый, хитрый и опасный Гарольд Минчум.       В дверь постучали, и в спальню заглянул Сириус.       — Пап, тебя мама зовёт. Она в кабинете дедушки, — сказал он.       Орион молча допил кофе, поставил чашку на каминную полку и взял с вешалки траурную мантию. Уже подходя к двери, он обернулся к сыну:       — Где Регулус?       — Без понятия, — пожал плечами Сириус, не поднимая глаз и засунув руки в карманы. — Я за ним не слежу.       — А должен, — жёстко сказал Орион. — Он твой брат, Сириус. Ты — старший. Он — твоя ответственность.       Сириус вскинул брови и приподнял подбородок.       — Дядя Альфард тоже твой брат. Ты знаешь, где он сейчас?       Орион резко ударил кулаком о стену, и глухой звук эхом отозвался в коридоре.       — Не смей так со мной разговаривать, — процедил он сквозь зубы. — Сегодня похороны твоего деда. Всем тяжело. И твои фокусы здесь совершенно неуместны. Хоть раз в жизни побудь нормальным сыном.       — Как прикажете, лорд Блэк, — с вызовом произнёс Сириус, демонстративно задрав голову. Его голос дрогнул, но он тут же отвернулся и пошёл по коридору, обиженно ссутулив плечи.       Орион смотрел ему вслед с напряжённой челюстью, сжимая кулаки до побелевших костяшек. От Сириуса всегда одни неприятности. Вечно спорит, дерзит, выворачивает всё наизнанку. Копия Альфарда…       Орион почувствовал, как в груди снова поднимается злость, но заставил себя остановиться. Сегодня не день для ссор. Он глубоко вдохнул, пригладил волосы, поправил ворот мантии и направился в сторону кабинета тестя, стараясь сосредоточиться на главном.

***

      Аврора завершала приготовления. Движения были размеренными, почти механическими, каждое давалось с усилием. Она натянула чёрные перчатки, стараясь не дрожать, и медленно закрепила шпильками в волосах чёрную фату — символ глубокой скорби, который по древней традиции должны носить ближайшие родственницы покойного.       Голова продолжала нестерпимо болеть. Короткий тревожный сон не принёс облегчения, и с самого утра Аврора едва держалась на ногах. Но независимо от самочувствия она обязана быть на похоронах. Это её долг. Это её семья.       Собрав волю в кулак, она сделала несколько глубоких вдохов и опустила фату на лицо. Взгляд и без того двоился, а полупрозрачная ткань лишь усилила рябь в глазах. Неспешно, стараясь сохранить достоинство и не выдать слабости, Аврора открыла дверь спальни и вышла в коридор, где уже витала тяжёлая, плотная тишина предстоящего прощания.       Аврора медленно спускалась по лестнице, стараясь не потерять равновесие. Домашние эльфы, завидев её, один за другим опускались на колени, склоняя головы в знак скорби и уважения к семье, которой служили. Когда она подошла к дверям, те бесшумно распахнулись, пропуская её наружу.       На улице стояла неожиданно ясная погода, словно сама природа противоречила общему настроению. Солнце мягко освещало двор, снег искрился под его лучами — слишком красиво и спокойно для такого дня.       Тишину нарушали только воро́ны. Они сидели повсюду: на крыше поместья, на деревьях, на изгородях, не умолкая ни на мгновение. С детства Аврора привыкла к их карканью и обычно не обращала внимания на этих птиц. Но сегодня всё было иначе. Их присутствие не просто ощущалось — оно давило.       — Все только тебя и ждут, — произнесла мать, не скрывая раздражения.       — Успокойся, времени ещё достаточно, — спокойно ответил отец, стараясь сгладить напряжение.       Аврора встала рядом с Регулусом и взяла его за руку. Ей было трудно сосредоточиться: пульсирующая боль мешала собраться, мысли путались, будто сквозь туман. Но она заставила себя отбросить всё лишнее и представить нужную точку — аббатство. К счастью, оно находилось неподалёку от Кроуфорда, и трансгрессия не должна была забрать слишком много сил.       Она сжала ладонь брата крепче, глубоко вдохнула, и через мгновение их тела закрутило в вихре. Когда всё прекратилось, они стояли перед массивными тёмными дверями Абердинского аббатства. Аврора на миг зажмурилась — от внезапного света, от боли в голове, от подступившей тошноты, — но удержалась на ногах.       — Ты в порядке после трансгрессии? — спросила она, глядя на Регулуса из-под фаты.       — Да, — кивнул он, стараясь держаться спокойно, хоть и выглядел бледнее обычного.       Они вошли в аббатство. Просторные залы наполнял мягкий свет, переливавшийся в витражах, и пространство уже медленно заполнялось гостями. Тяжёлые приглушённые шаги, шелест мантий, едва слышный шёпот — всё сливалось в ровный, почти священный фон, предвещавший скорое начало церемонии.       Гостей сегодня ожидалось много, несколько сотен. Помимо семьи и ближайших друзей, в аббатстве собрались представители всей британской аристократии без исключения. Даже те, с кем отношения у Блэков давно охладели, не посмели проигнорировать это прощание: слишком весомой фигурой был умерший. Прибыли даже Гампы, несмотря на собственную утрату. Их траур был ещё свеж, но они сочли своим долгом почтить память главы рода Блэк.       Среди гостей выделялась верхушка Министерства: Министр Магии в сопровождении советников, начальников департаментов и членов Визенгамота. Следом прибыли иностранные делегации — французы, немцы, итальянцы, несколько послов из Восточной Европы и представители Международной конфедерации магов.       — Мерлин, сколько же их здесь, — простонала Аврора, пытаясь разглядеть сквозь фату череду гостей, непрерывно входящих в аббатство.       — Аврора, прекрати, — одёрнула её мать с едва уловимой угрозой в голосе, не замедлив шага.       — Я просто не понимаю, зачем делать шоу из похорон, — возразила Аврора. — Дедушка терпеть не мог эти официальные сборища. Он бы предпочёл скромное прощание в кругу семьи, а не парад из сотен чужих людей, имён которых даже не знал.       — Похороны в нашей семье не про прощание, — твёрдо произнесла мать. — Это демонстрация силы и власти. Они все здесь не потому, что скорбят, а потому что не осмелились бы не прийти. Стоит Блэкам щёлкнуть пальцами, и они приезжают. Все. Отбрасывают дела, откладывают совещания, отменяют приёмы. Потому что похороны одного из нас важнее всего остального.       Она на мгновение обернулась и смерила Аврору строгим взглядом.       — Сегодня они будут кланяться, лепетать соболезнования и делать вид, что скорбят. Не верь им и не жди искренности. По-настоящему сожалеют лишь единицы. Остальные пришли потому, что боятся или хотят остаться в нашем фаворе. И это правильно. Мы не нуждаемся в их сочувствии. Главное — чтобы даже в трауре наш род оставался велик, чтобы каждый, кто войдёт в эти стены, понимал: Блэки не слабеют.       Аврора не ответила. Просто молчала. В словах матери был смысл, и она это понимала. Понимала, что та пыталась сказать, что хотела донести. Но согласна ли она с этим, ещё не решила.       Прошло около получаса, прежде чем все гости собрались. Огромное аббатство с его высокими сводами и витражными окнами теперь было заполнено людьми. Аврора, разумеется, сидела с семьёй в первом ряду, как и положено. Хотя, будь у неё выбор, она предпочла бы затеряться в самом конце зала, подальше от чужого внимания.       Она ощущала на себе сотни взглядов — тяжёлых, изучающих, бесстыдно пронзающих. Но куда труднее было выдержать не взгляды, а чувства: чужое горе, жалость, равнодушие, скуку, неприязнь — всё это переполняло её.       Фата немного спасала. Полупрозрачная вуаль хоть и не скрывала её по-настоящему, но дарила иллюзию укрытия, пусть хрупкую и мимолётную. Казалось, между ней и остальным миром возникла тонкая граница, едва ощутимая, но необходимая, чтобы не сорваться.       Заиграл орган: тяжёлые, протяжные аккорды разнеслись под сводами, возвещая начало церемонии прощания. Двери аббатства отворились, и внутрь вошли священнослужители в рясах. На плечах они несли гроб из эбенового дерева — абсолютно чёрный.       Все присутствующие поднялись, склоняя головы в знак уважения. Почти одновременно они подняли вверх палочки, и их кончики засветились мягким белым светом. Так волшебники отдают последние почести усопшему, освещая ему путь в иной мир.       Когда гроб несли мимо, Аврора подняла взгляд и увидела его. Дедушка лежал с закрытыми глазами, казалось, он просто спит. Руки были сложены на груди в замок, лицо спокойное. На нём была парадная мантия, на груди — ордена: государственные и международные, знак его заслуг и влияния. На пальце — фамильное кольцо. Сам гроб был покрыт штандартом с гербом Блэков. Даже мёртвым он выглядел величественно.       Когда гроб установили на постамент, к кафедре вышел Архиепископ. Он лично должен был провести церемонию — редкая честь, выпадающая лишь немногим. Под сводами аббатства разнёсся его глубокий, звучный голос, заполняя пространство:       — В этот день скорби и памяти мы собрались под сенью древнего и святого Дома Божьего, дабы проститься с человеком, чьё имя навеки вписано в летопись Магической Британии. Поллукс Сигнус Блэк, лорд Блэк, был не просто наследником великого рода. Он стал его опорой, его голосом, его лицом. Более пятидесяти лет он вёл свою семью — дольше, чем кто-либо до него, — и вёл с честью, с достоинством, с неизменной верностью долгу. Он посвятил себя не только семье, но и служению обществу. Начав путь в Визенгамоте, он вскоре прославился как человек слова и принципа, мудрый в суждениях и твёрдый в решениях. Когда над Европой опустилась тень войны, когда восстал Геллерт Грин-де-Вальд и мир оказался на грани гибели, именно он, Поллукс Блэк, принял на себя тяжесть ответственности. Он стал Президентом Международной конфедерации магов в один из самых мрачных часов нашей истории и смог удержать шаткий мир, восстановить доверие, зажечь свет надежды. Его голос звучал от Лондона до Нью-Йорка, от Хогвартса до Дурмстранга, и везде ему внимали с уважением. Сегодня мы склонили головы не только в скорби, но и в благодарности. Мы чтим его путь. Мы чтим его имя. И пусть память о нём не угаснет в сердцах тех, кто будет идти следом.       Аврора почти не слушала речи Архиепископа. Его слова проходили мимо неё, словно сквозь толщу воды. Ей это было не нужно. Всё, что она хотела знать о дедушке, она уже знала. Знала лучше, чем кто-либо в этом зале.       Она смотрела на его лицо — безмолвное и спокойное, понимая: это последняя встреча. Последний взгляд, последний момент рядом. Больше не будет его улыбок, не будет тёплой ладони на плече, привычного взгляда, наполненного тихой гордостью. Ещё немного, и гроб закроют, унесут, спрячут в фамильный склеп. Навсегда.       Мысль сжала грудь железным обручем. Воздуха не хватало, мир стал тесным. Всё внутри неё будто сжималось, сковывалось страхом, горечью, пустотой. К глазам подступили слёзы. Тело дрожало, и, не в силах сдержаться, она всхлипнула.       — Прекрати сейчас же, — прошипела мать ей на ухо. — Не смей показывать слабость на людях. Это никому не нужно.       Слова ударили точно в самое больное место. Аврора сжала губы, закрыла глаза и глубоко вдохнула, стараясь подавить подступающую волну гнева и бессилия. Всё тело дрожало от усталости, боли и напряжения. Если бы это был чей-то другой похоронный день, она бы, не задумываясь, сорвала фату, плюнула на все правила, на мамины упрёки, на чужие взгляды — и просто ушла. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда, от показного траура и пустых слов. Но это был её дедушка. Самый родной, самый любимый. Аврора не могла и не имела права опозорить его память.       Внезапно она почувствовала, как кто-то крепко сжал её ладонь. Аврора вздрогнула, открыла глаза и встретилась со взглядом Регулуса. Он стоял рядом, чуть ближе, чем раньше, и смотрел на неё с такой серьёзной, спокойной уверенностью, будто знал всё, что творилось у неё внутри. Ни слов, ни укоров — только тихая, твёрдая поддержка. И в этом взгляде было то, чего ей сейчас так не хватало: понимание и принятие.

***

      Церемония прощания тянулась мучительно долго. Майкл стоял в стороне, ощущая, как усталость медленно стягивает плечи. Он никогда не любил подобные мероприятия. Архиепископ говорил неспешно, возвышенно, словно намеренно растягивал каждую фразу. И вот, наконец, прозвучали последние слова, и толпа зашевелилась: наступил этап формальных соболезнований.       — Первый раз вижу Розье грустным, — произнёс Майкл, разглядывая Эвана.       Тот стоял рядом с сестрой и кузенами, ссутулив плечи, не пряча свою печаль, и в этом было что-то необычное. Обычно несмолкающий, вечно улыбающийся, сегодня он будто сдулся, потускнел.       — Неудивительно, — отозвался Люциус. — Сам факт, что их дедушка умер, тяжело принять. А если вспомнить, сколько он мучился перед смертью…       Майкл перевёл взгляд на Аврору. Она стояла неподвижно, с чёрной фатой, спадающей до груди, и сквозь полупрозрачную ткань почти невозможно было разглядеть её лицо. Только по сжатым рукам и едва заметному напряжению плеч он понял: ей очень плохо.       — Люциус, — раздался хрипловатый голос мистера Малфоя из-за спины.       Майкл обернулся одновременно с Люциусом и увидел его отца. Несмотря на то что тот уже несколько недель боролся с тяжёлой формой гриппа, он всё-таки прибыл на церемонию. Выглядел он, откровенно говоря, нездорово: лицо осунулось, кожа стала почти восковой, скулы заострились.       — Здравствуй, дядя, — вежливо протянул руку Майкл.       — Здравствуй, — кивнул мистер Малфой, отвечая на рукопожатие вяло, с усилием, словно простое прикосновение требовало от него силы воли. Он прикрыл рот аккуратно сложенным платком, несколько раз прокашлялся и, только после этого, обратившись к Люциусу, негромко добавил: — Пойдём. Надо выразить соболезнования Блэкам.       — Конечно, отец, — без промедления отозвался Люциус.       Он коротко взглянул на Майкла, чуть кивнул, почти извиняясь, и пошёл за отцом. Вскоре их фигуры скрылись за спинами гостей. Нотт остался стоять один среди звона голосов, шелеста мантий и запаха ладана, от которого уже кружилась голова.       Воспользовавшись тем, что все были заняты разговорами, Майкл решил ненадолго выйти наружу, чтобы выкурить сигарету и хотя бы на минуту сбежать от удушающей атмосферы. Он развернулся и уверенно направился к выходу, но почти сразу пожалел об этом. Прямо у дверей, как назло, стояли его родители, беседуя с Пруэттами.       Майкл замер, надеясь, что его не заметили, и уже собирался тихо отступить назад, как раздался знакомый голос:       — Майки, милый, подойди, — позвала мать, заметив его.       Майкл едва слышно выдохнул сквозь стиснутые зубы и, опустив плечи, нехотя направился к ним.       — Ты куда-то собрался? — спросил отец, оглядев его с головы до ног.       — На улицу. Голова разболелась, — ответил Майкл, стараясь не встречаться с ним взглядом.       — Неудивительно. Здесь и правда душно, — поддержала миссис Пруэтт. — Молли тоже жаловалась, что у неё болит голова. Сходите вместе подышите воздухом. Полегчает.       — Спасибо, не надо. У меня уже прошла голова. Прямо моментально, — холодно произнесла Пруэтт, скрестив руки на груди.       Они переглянулись с матерью. Обмен взглядов был коротким, но многозначительным.       — Значит, просто составишь компанию, — непоколебимо сказала миссис Пруэтт, даже не удосужившись скрыть приказной тон.       — Да, идите, проветритесь, — добавила мама, мягко подталкивая Майкла к двери.       — Прошу, — Майкл улыбнулся настолько неискренне, насколько только мог, и сделал приглашающий жест рукой, будто зазывая её в пропасть.       Молли фыркнула, не удостоив его взглядом, и с явным раздражением пошла вперёд. Оба прекрасно понимали: как бы ни старались уклониться, родители всё равно будут продолжать устраивать эти «случайные» встречи. Это было не в первый раз и вряд ли в последний.       Они вышли на улицу под пристальным взглядом Арчи. Рыжая ведьма семенила впереди, всем своим видом выражая недовольство. Майкл только сильнее пожалел, что поблизости не оказалось подходящей ямы — глубокой, мрачной, да ещё и с лопатой рядом, чтобы сразу закопать её и навсегда забыть.       Брата этой фурии Майкл ненавидел по вполне понятным причинам — из-за Авроры. А вот с Молли всё было предельно просто: они терпеть не могли друг друга с самого детства — искренне, глубоко и взаимно. Он отлично помнил один из первых инцидентов: обе семьи гостили у Блэков, дети были вынуждены играть вместе, и Молли, как всегда, довела его до белого каления каким-то особенно нудным замечанием. Майкл, не придумав ничего лучше, кинул её куклу в камин. Кукла красиво сгорела, принося ему искреннее удовлетворение. Молли, разумеется, тут же побежала стучать. В результате Майкл получил домашний арест и трёхчасовую лекцию от отца о правилах приличия.       С тех пор мало что изменилось. Они с Молли ссорились при каждом удобном случае, и с каждым разом становилось только хуже. Зачем родители продолжали устраивать этот цирк под названием «соединение семей», Майкл не понимал. Скорее Земля столкнётся с Солнцем, чем он добровольно станет терпеть Пруэтт.       Когда они отошли достаточно далеко, чтобы скрыться из виду родителей, Майкл остановился, облокотился о ближайшее дерево и достал сигарету. Взмахнул палочкой, и слабое пламя на миг осветило его лицо, прежде чем погаснуть. Он затянулся и выпустил дым.       — Мерлин, Нотт, убери свои вонючие сигареты, — поморщилась Пруэтт, бросив на него возмущённый взгляд через плечо.       — Не любишь запах? — лениво спросил он, подходя ближе.       — Терпеть не могу.       Он сделал ещё шаг, затянулся и с демонстративной медлительностью выдохнул дым прямо ей в лицо.       — Привыкай, суженая моя. Тебе ещё всю жизнь со мной маяться. Пока смерть нас не разлучит. В радости и в горе. В болезни и здравии. В богатстве... и, упаси Мерлин, в бедности. Хотя если мы всё-таки окажемся бедны, — с ухмылкой добавил он, — я тебя первым делом задушу.       — Какой же ты мерзкий, — сквозь зубы сказала она.       Майкл бросил на неё испытующий взгляд.       — А давай, раз уж мы наконец остались без надзора, поговорим как взрослые. О нашем прекрасном будущем браке, ведь именно этого хотят наши родители, правда? Чтобы мы повзрослели, взялись за ум и построили счастливую семью. Так вот: счастливым этот брак не будет. Я не стану хорошим мужем. Даже терпимым не буду. Я устрою тебе худший союз за всю историю волшебного мира. Можешь не сомневаться.       — Не устроишь, — ответила Молли с непоколебимой уверенностью. — Я за тебя не выйду. Не переживай.       И прежде чем он успел что-то сказать, она выхватила у него сигарету, бросила её на дорожку и с яростью растоптала каблуком.       — Всё в порядке? — спросил Арчи, подойдя к ним, и озабоченно глядя на сестру.       — Нет! — рявкнула Молли и, развернувшись на каблуках, направилась обратно к аббатству.       Майкл даже не повёл бровью. С полным безразличием потянулся за новой сигаретой.       — Очаровательна, правда? — протянул он.       — Не смей обижать мою сестру, — твёрдо сказал Пруэтт, глядя на него в упор.       — В задницу идите. Ты, твоя сестра, вся эта блядская помолвка, — сказал Майкл, даже не пытаясь сдержаться. — Не я это придумал.       — Врезал бы тебе, — медленно покачал головой Пруэтт. — Но не могу.       — Что такое, малыш Арчи? — ухмыльнулся Майкл. — Ручки трясутся? Или боишься меня?       — Сегодня похороны деда Авроры. Я не собираюсь устраивать здесь драку, как бы ты ни пытался меня спровоцировать. В отличие от тебя, я умею думать не только о себе, но и о тех, кого люблю, — сказал Пруэтт и, не дожидаясь ответа, пошёл вслед за сестрой.       Майкл остался стоять. Его пальцы сжимались на палочке в кармане. Всё внутри зудело от ярости. Одно движение, одно заклинание — и нет Пруэтта. Один всполох зелёного света. Но… это была территория аббатства. А здесь такие вещи, увы, не проходили.

***

      Время близилось к полуночи. Том сидел на диване в гостиной, уткнувшись в справочник для подготовки к ЖАБА. Экзамены приближались, и он намеревался сдать их безупречно.       Школьная программа казалась Тому поверхностной и ограниченной. На уроках преподавали лишь основы защитной магии, боевую — только на старших курсах и в усечённой, безопасной версии. О тёмной магии не говорили вовсе. Том считал подобное деление на светлое и тёмное наивным и узколобым. Магия — цельная, единая. Невозможно постичь её суть, если смотреть только с одной стороны.       Том перелистывал справочник по Истории магии, повторяя ключевые даты восстаний гоблинов. В этот момент дверь тихо отворилась, и в комнату вошла Аврора.       Выглядела она измученной и уставшей. Под глазами проступали тёмные круги — следы бессонных ночей и постоянного напряжения. Плечи были опущены. Походка стала медленной и неуверенной, будто каждый шаг давался с усилием. В оливковых глазах не осталось и следа того яркого, живого блеска, который Тому всегда так нравился. Всё это не удивляло — последние события сломили её. Она тяжело перенесла теракт на ярмарке. Слишком многое увидела, ещё больше почувствовала. А смерть дедушки окончательно добила её.       Сразу после похорон она вернулась в Хогвартс вместе с братьями и сёстрами. Том так и не успел с ней поговорить — всё это время Аврора проводила с семьёй, особенно с младшими, тревожась за их состояние.       — Как Регулус с Нарциссой? — спросил Том, откладывая справочник на стол.       — Неплохо. Заснули. Мы с Беллой их уложили, — тихо ответила Аврора.       Она села на диван, сняла туфли и, не сказав больше ни слова, легла рядом, положив голову ему на грудь. Том обнял её, мягко проводя рукой по волосам.       — А ты как? — спросил он.       — Плохо, — прошептала она, закрыв глаза и уткнувшись ему в грудь. — Я думала, не переживу сегодняшний день. Все эти люди… Мерлин, даже вспоминать противно. Они рыдали, вздыхали, твердили, как им жаль. «Примите наши соболезнования. Какая утрата. Какой был человек…» Одни и те же фразы, по кругу. Я выслушала их, наверное, три сотни раз. Знаешь, сколько из них были искренними? От силы десяток. Я не говорю, что все обязаны были любить моего дедушку, — она на секунду замолкла. — Но ведь можно было хотя бы не лгать.       Сам Том не чувствовал особого горя из-за смерти дедушки Авроры. Он ведь толком его и не знал — видел всего один раз в жизни, слышал о нём лишь по рассказам Авроры и Эвана. И всё же, узнав о его смерти, Том испытал тревогу. Не из-за старика, а из страха за Аврору. Видеть, как она страдает, мучается, плачет, — для него это было сродни пытке. Даже хуже: пытку можно стерпеть, это — нет.       Том не ожидал, что способен на такое. Всю жизнь он был один. Не привязывался, не боялся за других, потому что у него попросту никого не было. Но с появлением Авроры что-то в нём треснуло, сдвинулось. Он понял: её боль не просто тревожит его. Она стала важнее, чем его собственная.       Том посмотрел на неё. Аврора поморщилась, стиснув зубы.       — Что такое? Голова? — обеспокоенно спросил он.       — Да. Всё ещё болит.       — Не слишком ли долго у тебя этот приступ? Ты говорила, что раньше они длились не больше пары дней.       — Просто слишком много всего произошло, — устало выдохнула Аврора. — Когда начинается приступ, я стараюсь держаться подальше от людей. В такие дни сложно контролировать силу: я ощущаю чужие эмоции всё время. Они накладываются, путаются, давят. Сегодня было слишком много людей, слишком много чувств. Я просто устала. Нужно немного отдохнуть, и через пару дней всё пройдёт.       — Я посплю сегодня у себя, чтобы не мешать тебе, — предложил Том после короткой паузы.       — Нет, — прошептала Аврора и прижалась к нему. — Умоляю, не оставляй меня. С тобой мне легче.       Она вцепилась в него, словно боялась, что он исчезнет, растворится.       — Тише, — прошептал Том, обнимая её крепче и мягко касаясь губами её виска. — Я не оставлю тебя, моя птичка.       Он задержал дыхание, глядя на неё, и тихо добавил, едва шевеля губами:       — Никогда.       Это было не просто слово — клятва, обращённая не к ней, а к самому себе.       Аврора ничего не ответила, лишь сжала его ладонь. Том наклонился к ней, вдыхая тонкий аромат пиона и ванили. Сейчас она казалась такой хрупкой, такой уязвимой в его объятиях. Но он знал: она не такая. Она сильная. Необычайно сильная.       Большинство на её месте давно бы сломались, испугались, сдались. А она выдержала. Ей стоило нечеловеческих усилий прожить этот день, пропуская через себя слишком многое — чужие эмоции, собственное горе, изнуряющую усталость. И всё же даже после этого она нашла в себе силы поддержать семью.       Том не уставал ею восхищаться. Она была исключительной. Единственной.       — Пойдём спать, Ави, — тихо сказал Том.       Ответа не последовало. Он приподнял голову и посмотрел на неё. Аврора уже спала, ровно дыша и чуть слышно посапывая. Том замер, стараясь не шевелиться и почти не дышать — лишь бы не разбудить её.       Аккуратно, не выскальзывая из объятий, он достал палочку и притянул плед, укутывая её, чтобы она не замёрзла. Затем он опустил голову рядом, закрыл глаза и уснул, ощущая её дыхание у себя на груди.