Сказки

Беляночка и Заряночка так сильно любили друг друга, что даже если шли куда-нибудь, то всегда держались за руки. Беляночка часто спрашивала:

— Скажи, мы же никогда с тобой не расстанемся?

— Ни за что на свете! — отвечала ей Заряночка.

Если бы это был один эксперимент… о, если бы это был только один эксперимент! Алекс избегал смотреть в зеркала не потому, что опасался увидеть там что-то инородное, а потому, что хорошо знал, что именно увидит. Седина на висках. Запавшие глаза, белки которых покрывала сеточка воспалённых кровеносных сосудов. Если бы эксперимент был один… но он не был один. Раз за разом, снова, и снова, и снова… «Начните заново». Это Алекса всегда злило. Даже тогда, когда он не мог себе позволить злость. Начните заново — как будто он сам не стал бы начинать заново, каждый раз, снова, и снова, и снова… как будто ему нужен был чей-то совет! — Вы выглядите усталым, Алекс. — Я могу нормально функционировать. — Это ведь не то, что я говорила. Он огляделся, пытаясь отыскать взглядом ненавистную Январь, и, наверное, это было проявлением слабости. Той самой, в которой его обвинял отец. Ему нужен был буфер в виде Январь, или Игве, или Сары Элазар, чтобы говорить с Михайлой. Иногда ему казалось, что белая подсветка подмигивает особенно холодно, когда оператор Илюшиной обращается к нему. Разум вообще начинает играть с тобой в странные игры, если долго не видишь перед собой других людей. Он лично нанимал Михайлу на работу. Разумеется, с такой должностью ей полагалось личное интервью с ним — после всех интервью и отборов, что она уже прошла. Эдакий финальный босс в конце особо сложного уровня. — Может быть, сегодня я могу заменить вас. — Это не будет рационально. Весь смысл ведь в том, чтобы пробудить воспоминания, — Алекс смерил жёлтого оператора холодным взглядом и добавил совершенно безжалостно, смакуя эту самую безжалостность, как дорогое вино. — Морган должна видеть человека, а не висящую перед ней в воздухе машину. Илюшина ничего не ответила на это. Оператор завис в воздухе, словно ожидая продолжения, но Алексу нечего было добавить. — Что вы читаете сегодня, Алекс? Он едва не подпрыгнул от неожиданности, но это была всего лишь Январь. Невыносимая Январь с её невыносимым голосом, который невыносимо хотелось перепрограммировать… Алекс знал, что никогда этого не сделает. — «Schneeweißchen und Rosenrot». Старая немецкая сказка… Беляночка и Розочка, — пояснил Алекс зачем-то, понимая, что Январь уже и без его пояснений прошерстила всю базу сказок и узнала всё, что ей было нужно. — Очень нестандартный выбор, — через пару секунд отреагировала та. — Я вижу её в сказках братьев Гримм и в Альманахе Гауфа. Но… — У нас эта сказка называлась иначе, — внезапно подала голос Илюшина, и Алексу потребовалось с несколько мгновений, чтобы осознать, что оператор обращается именно к нему, а не к Январь. Ведь Январь, сто тысяч раз на дню повторяющая одну простую истину, действительно не была человеком. — И как же? — Алекс спросил только потому, что почувствовал укол стыда за свою прежнюю несдержанность. — Мы называли её «Беляночка и Заряночка». Я хорошо её помню. — Я буду читать сам. Возможно, это прозвучало гораздо более резко, чем следовало, но Алексу было наплевать. Он вошёл к Морган, открывшей свои прекрасные глаза, полные звёзд и бесконечной тьмы, и начал ещё до того, как опустился на своё место: — На краю леса, в маленькой избушке, одиноко жила бедная вдова. Перед избушкой у нее был сад, а в саду росли два розовых куста. На одном из них цвели белые розы, а на другом — красные. И были у нее две дочки. Одна белее белой розы, другая — румяней красной. Одну прозвали Беляночкой, другую… Он запнулся, а потом почему-то прочитал совсем иначе: — Заряночкой. Морган заинтересованно склонила голову на бок, как делала это тысячу раз до Талоса, и поёрзала на своём месте, пытаясь устроиться поудобнее. Этому мешали крепления, удерживающие её в одном положении, но она не жаловалась. — Заряночка очень любила бегать по полям и лугам, собирать на них самые красивые полевые цветы, слушать пение птиц. А Беляночка больше сидела дома… Ночью подсветка делала бассейн очень голубым и очень таинственным. Это противоречило логике. Казалось бы, какие тайны, если всё видно? Редким тёмным силуэтам место только у бортиков, но в самой воде люди были отчётливо видны. Правда, выглядели немного нелепо, если смотреть на них сверху вниз, как часто и смотрел Алекс. Морган любила плавать ночью. Она прыгала в воду легко и изящно, и так же легко и изящно скользила в ней. Руки мерно вздымались над головой, и со стороны она очень походила на птицу. Может быть, даже на журавля со старых китайских изображений. Они так же вытягивались на ширмах и гравюрах, как Морган вытягивалась в воде, быстро покрывая расстояние от одного бортика до другого. Алекс наблюдал за ней, мысленно восхищаясь целеустремлённостью сестры и её красотой. Здесь, на Талосе, легко было оставаться в роли наблюдателя, в этом ему помогал его пост CEO и полномочия, дававшие ему неограниченный доступ. На Талосе вообще всё казалось реальнее и проще, чем на Земле, где приходилось чётко следить за периодичностью их встреч и за тем, чтобы не позволить себе лишнего. Чтобы не попасться. Алекс сто тысяч раз на дню думал о том, как выглядит со стороны, держал себя максимально строго и всё равно получался на фотографиях залётных папарацци посредственно. Морган была живой, экспрессивной и бурно жестикулировала, и каждую вторую её фотографию можно было брать на обложку какого-нибудь глянцевого издания вроде «Молодые лидеры». Из темноты в голубую воду прыгнула ещё одна фигура. Судя по цельному купальнику, это была женщина. Она поплыла так же легко, как и Морган, пусть и чуть медленнее, и вскоре Алекс наблюдал уже за двумя скользящими в воде фигурами, тёмными на фоне подсветки. Кто это был? Сара? Даниэлла? Он щурился, пытаясь определить, но с такого расстояния это было невозможной задачей. Фигуры поравнялись, поплыли рядом, в одном темпе, и, вынырнув у дальнего бортика, замерли в воде. Морган вытянула руки, укладывая их на покрытый плиткой пол, и к ней присоединилась и вторая пловчиха. Алекс некоторое время наблюдал за тем, как они о чём-то говорят, потом вдруг понял, что с Морган говорит Михайла Илюшина, и удовлетворённо кивнул, довольный тем, что разгадал эту загадку. Он лично нанимал Михайлу, и был уверен, что сумел найти себе прекрасного специалиста ещё до того, как предложил ей работу. Умная, живая, она не лезла за словом в карман, оставаясь при этом вежливой, и не терялась, когда он задавал каверзные вопросы. Михайла смутно напомнила ему о Морган, и… Морган громко засмеялась, когда Михайла плеснула в неё водой, и принялась удирать по воде от собеседницы. Та что-то крикнула — из-за эха невозможно было разобрать, что именно — и пустилась вдогонку. Это словно пробудило Алекса ото сна. Он вдруг понял, что наблюдает за двумя молодыми женщинами, которые понятия не имеют о том, что на них кто-то смотрит, и почувствовал удушающую волну стыда. Это было странно, ведь он ничего не сделал, у него не было дурного умысла, но… Но он предпочёл ретироваться из бассейна. Алекс не мог вспомнить чётко тот момент в своей жизни, когда осознал, что отец его не любит. Пожалуй, доктор Коль задохнулся бы от восторга, если бы узнал об этом, и расписал бы себе план сессий на три года вперёд. Алекс знал наперёд все вопросы, которые ему мог задать Маттиас, но не понимал, зачем эти вопросы нужны. Отец его не любил, и это не было его личной драмой, это был лишь факт биографии. Отец любил Морган. И Алекс знал это даже тогда, когда сомневался, что Уилльям Ю вообще способен на такое чувство. Уильям никогда не снисходил до дочери, общаясь с ней изначально так же, как общался со взрослыми. Сто тысяч «почему», которые маленькая Морган обрушивала на всех вокруг, не пугали его — с удивительным терпением и спокойствием он объяснял, показывал, учил и выслушивал. Когда в пять лет Морган объявила, что решила стать ниндзя, Уильям посоветовал ей научиться прятаться и маскироваться, а также замирать без движения на долгое время. Потому что движущиеся объекты человеческий глаз цепляет сразу же. Морган училась быть ниндзя три дня, а потом её интерес перекинулся на другую тему. Алекс любил мать, и та платила ему взаимностью. Уильям казался ему таким же чужим и посторонним, каким, как потом уже он понял, казался Уильяму и сам Алекс. Иногда Алекс думал о полотне Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына». Глупо было проводить такие параллели, но в те дни, когда на Талосе ещё кипела жизнь, Алекс иногда представлял эту картину, ворочаясь в постели. Изображение словно выплывало к нему из темноты, и Алекс чувствовал первобытный ужас: где-то в этой темноте сидит голодный и безумный Сатурн, поджидая своего сына, чтобы схватить его и запихать в свой жадный, окровавленный рот. Сыну Сатурна нужно было научиться не допускать ошибок. Иногда — в основном, в те редкие моменты, когда бурбона оказывалось чуть больше, чем следовало — Алекс думал о том, что когда-нибудь наберётся смелости и задаст Уильяму уже давно мучающий его вопрос: почему ты не можешь любить меня безусловно, как должен любить ребёнка родитель? В глубине души Алекс знал ответ. Потому что они — Ю. — … Заряночка отодвинула тяжёлый засов, и когда дверь отворилась, то страшно удивилась и испугалась, потому что за ней был вовсе не бедный путник, замёрзший в зимнюю стужу, а медведь, — Алекс поднял взгляд на тифона, но не увидел его. В кресле сидела Морган, и её большие глаза блестели любопытством. Нет ничего страшнее закрытой двери. Кто это говорил? Хичкок? Боятся ли тифоны? Или страх — это слишком человеческая эмоция для них? Алекс снова перевёл взгляд на экран, не заметив за собой, что послал своей верной слушательнице ободряющую улыбку. В сказке всё будет хорошо. — Он просунул свою большую голову внутрь, отчего обе девочки закричали от страха, но медведь вдруг заговорил человеческим голосом. Прошу вас, сказал он, не пугайтесь. Я не сделаю вам ничего плохого. — Я не сделаю вам ничего плохого, — тихо повторила Морган, и сердце Алекса упало куда-то в район желудка. — Я ужасно замёрз, — хрипловато продолжил он. — Прошу вас, пустите меня к себе погреться. — Пустите меня к себе… Он извинился, сказав, что должен сделать перерыв. Морган проводила его взглядом до двери. — Тифон учится, — Январь не могла хмуриться, потому что оставалась оператором, но Алексу достаточно было её голоса. Он прикрыл на мгновение глаза, позволяя безжалостной логике машины терзать его мечту. — Прежде для того, чтобы повторять фразы, им нужно было обращаться к Кораллу. Или к памяти вида. Теперь он повторяет то, что говорите вы, Алекс. — Это значит, что эксперимент уже успешен. Тифоны обучаемы. — Это значит, что вы можете быть скомпрометированы, Алекс. Если телепатические способности тифонов позволяют ему подключиться к вашим речевым центрам, к вашей памяти… — Это не телепат там, за стеклом, — резко оборвал Январь Алекс, зачем-то ткнув пальцем в сторону. — Весь эксперимент завязан на восстановлении памяти. Ты хочешь, чтобы мы остановились тогда, когда только получили положительный результат? — Но можно ли это считать положительным результатом? — подала голос Даниэлла. — Сара? — Оценивать риски сейчас уже поздно. Мы не имеем достаточной информации, — резко отозвался оператор Элазар. — Можно, — огонёк жёлтого оператора мигнул, и Михайла подлетела ближе к стеклу. Окуляр её объектива расширился и вернулся к прежним размерам. — Всё, что не отсутствие результата, положительный результат. — Я вынужден согласиться с Алексом и Михайлой, — подал голос интеллигентный Игве, мнения которого никто не спрашивал. — Это не успех, но не успех пока. — В любом случае, — вступил Алекс, поражаясь тому, как вообще оказался в ситуации, когда ему перечат операторы. — Мы будем продолжать до победного конца. — Неумение признавать ошибки — это свойство человека. Однако… — Январь любит слушать собственный голос, — сердито заметила Илюшина. И уже спокойнее добавила. — Нужно продолжать. «Жёлтый Тюльпан» пользовался популярностью, и музыка там никогда не смолкала, только становилась тише иногда. Многие после смены шли именно сюда, но не столько ради выпивки, сколько ради людей. Алекс сперва сомневался в целесообразности бара на станции, но позже осознал его необходимость. Здесь сотрудники величайшей корпорации в мире могли общаться в неформальной обстановке, а алкоголь помогал преодолевать первоначальную неловкость. Здесь даже была сцена. Алекс всегда располагался за теми столиками, где стояли диваны, потому что долго сидеть на стульях, пусть даже и с высокими спинками, было ужасно неудобно. Лучшие дизайнеры воплотили мечту в стиле арт-деко, и мечта эта радовала дорогими материалами и чёткими линиями, но Алекс, зная о своём телосложении, порой чувствовал себя элементом арт-нуво, который по ошибке пришёл на чужую вечеринку. Запоздавшим и старомодным. Он вежливо хлопал тем смельчакам, которые поднимались на сцену, чтобы попробовать свои силы в караоке, но сам и помыслить не мог о том, чтобы к ним присоединиться. Не собирался он изменять привычкам и в этот раз. В «Жёлтом Тюльпане» всё затянули гирляндами в виде летучих мышей, а на столиках установили миниатюрные тыквы-свечи, и именно так Алекс вспомнил, что где-то на Земле празднуют Хэллоуин. Снующие операторы не только брали заказы, но и предлагали посетителям угощение или розыгрыш. — Угощение, — произнёс Алекс, отвечая на вопрос. — Розыгрыш! — отозвалась Морган одновременно с ним, с интересом глядя на оператора. Тот помедлил пару мгновений, а потом положил перед Алексом леденец на палочке, который достал из своего корпуса. — Розыгрыш! — радостно повторил он, и осыпал их разноцветным конфетти. Морган рассмеялась, а Алекс со вздохом посмотрел на разноцветные кружочки бумаги, попавшие ему в бокал. — Кажется, инструкции по концепту «Угощение или розыгрыш» оказались не самыми чёткими, — заметил он. Морган взяла леденец, который достался брату, и повертела их в руках. — Угощать должны были мы. — Так веселее… а у тебя теперь есть леденец. Правда, без сахара, очень полезный. Обещают мятную свежесть, — заметила она, отдавая сладость брату. — М-м-м, можно было с тем же успехом пожевать зубную пасту. Для мятной свежести. — Ты сегодня ужасный ворчун, — добродушно заметила Морган. — Эх, нужно мне было тоже выбирать угощение. — Держи, — Алекс вложил ей леденец в ладонь, улыбаясь. В бар вошла новая группа людей, и вскоре на сцену взобрались первые отчаянные храбрецы — Сара Элазар и Даниэлла Шоу. Морган взяла себе вина, подвинулась, чтобы к их столику смогли подсесть доктор Игве и Беллами. Сильвен некоторое время молча слушал, как громко и искренне поёт Сара, а потом вздохнул: — Мисс Элазар владеет голосом. Умеет заставить слушать. — Это ты к тому, что она фальшивит, Сильв? «Сильв» сделал вид, что подобное предположение его шокировало, но они с Морган обменялись ухмылками. Алекс приподнял уголки губ и сделал глоток своей выпивки. Проглотив кружочек конфетти, но сделал вид, что всё в порядке. Сильвен Беллами был «Сильв» только для Морган, и это Алексу доставляло пару-тройку неприятных моментов каждый раз, когда времени хватало об этом подумать. Хотелось бы увидеть выражение лица Беллами, если бы к нему попробовал обратиться так кто-то другой. — Ганс! Ганс, идите к нам! — помахал рукой Беллами, и в их полку прибыло. Ганс Кельструп подтащил к их столику стул одной рукой, а в другой держал мартини, в котором плавала не оливка, а… — Груша? Нет, серьёзно? Это консервированная груша? — Морган округлила глаза. Келструп довольно приосанился. — Доставка с Земли. Я вам скажу просто: красиво жить не запретишь. — Мне кажется, это надругательство над мартини, Ганс, — меланхолично заметил Сильвен, рассматривающий кусочек груши в бокале примерно с тем же выражением, с которым отреагировал бы на червяка на её месте. — Вы явно психопат. Выраженный социально-опасный элемент с тенденциями к публичным извращениям. — Меньше бы вы с Колем общались, солнышко вы наше светлое, — не остался в долгу Келструп. — О чувствах много говорить нельзя, а то станете совсем уж нежной фиалкой. В обморок падать начнёте… — Только в ваши объятия, Ганс! — Сильвен Беллами. Человек, который в обморок падает исключительно прицельно, — фыркнула Морган и, раскрыв леденец, сунула его в рот. Алекс предоставил Беллами и Кельструпу развлекаться взаимной пикировкой, а сам вступил в беседу с Игве, который едва мог сдержать своё возбуждение от известия о том, что ТранСтар ведёт переговоры с Густавом Лейтнером. В какой момент Морган отделилась от их компании он не заметил. Только понял вдруг, что Беллами подвинулся к нему ближе, вежливо предлагая место Кальвино, и Алекс оказался заперт на диванчике. — Это официально теперь сосисочная вечеринка, — заметил Келструп. — Что? Какая? — непонимающе переспросил Кальвино, и Беллами закрыл ладонью лицо, чтобы не рассмеяться в голос. — Келструп имеет в виду, что мы теперь здесь исключительно мужской компанией, — с олимпийским спокойствием пояснил Алекс. — А… да. Мисс Ю отправилась к подругам… — покивал тот, но Алекс это уже и сам видел. Морган стояла рядом с Сарой Элазар и Михайлой Илюшиной, и внимательно слушала то, о чём говорила последняя. Алекс знал это, потому что Морган всегда выжидающе склоняла голову, когда сосредотачивалась на чужих словах. Сара первая захохотала, искренне и громко, к ней присоединилась Морган, а Михайла только улыбнулась и развела руками. В баре снова стало людно. Операторы вопрошали «Угощение или розыгрыш?», в воздух то и дело взмывали облачка конфетти, которые сопровождали взрывы смеха. —… хорошо. Нужно чаще устраивать такие праздники. — Немного несерьёзно. Да. Но людям надо… надо отдыхать, да. — Как там? Про лучшие умы Талоса? Это мы, между прочим. Алекс не слушал болтовню. На сцене кто-то очень красиво выводил «Heroes», и Алекс вдруг впервые в жизни осознал, что можно почувствовать себя по-настоящему одиноким и посреди шумного бара. Морган куда-то исчезла, он чувствовал это, и потом уже он понял, что исчезла она не одна. — Это к лучшему всё. Теперь, когда мы начинаем эксперимент. Алекс слышал в голосе сестры горечь. Ну и не нужно. Ну и не очень-то и хотелось. Зелён виноград. Он сел рядом, скользнул ладонью по обнажённой спине Морган, оглаживая линию позвоночника. Склонился к её плечу и коротко поцеловал. — Отец бы знаешь что сказал? Он едва не поморщился. Упоминание об отце вышло каким-то неуместным, неприятным вдвойне, если не втройне. Не в постели, не теперь, когда волосы Морган, обычно собранные в пучок, струились по её плечам чёрными змейками. Ядовитые они или нет — это уж как повезёт. — Он сказал бы, что нельзя макать кисть в корпоративные чернила, — безжалостно произнесла она, и в этот момент Алексу захотелось схватить Морган, невозможную Морган, в охапку, сжать в объятиях и никогда больше не отпускать. «А ты здорово ревнуешь, да?» — спросила у него Морган когда-то. И он здорово ревновал, дурак, к молодым серфингистам, которые, рисуясь, укрощали волны. Заряночка очень любила бегать по полям и лугам, собирать на них самые красивые полевые цветы, слушать пение птиц. Морган ещё в детстве мать прозвала вечным двигателем. Она и на станции умудрялась быть везде — и в Саггите, и на обшивке, и в лабораториях, и в его кабинете в дендрарии, откуда можно было рассматривать Пифей. А Беляночка больше сидела дома с матерью и помогала ей по хозяйству… как Михайла Илюшина помогала обеспечивать жизнедеятельность всей станции. Морган не подалась к нему, но и не отстранилась, и Алекс обнял её, зарываясь пальцами в чёрные волосы и перебирая их бездумно. Отец сказал бы… Алексу ясно было, что отец так сильно любит Морган, что никогда не признает ни одного мужчину достойным её, равным ей. И он согласен был в этом с отцом, но в последнее время не мог не задаваться вопросом: если Уильям Ю никогда не признает рядом с Морган, любимой своей дочерью, ни одного мужчины, то что насчёт женщины? Алекс никогда прежде не задумывался о том, как сильно ему не нравится эта сказка, и теперь он понимал, почему именно. В этой сказке не было места для Принца. Принц там был медведем, тем, от кого поначалу в страхе бежали обе сестры. У Принца, обращённого злобным гномом-карликом в медведя, были свои дела и заботы: он охранял свои сокровища, рыскал по всему свету, пытаясь отыскать того самого из подземных жителей, кто от своей злобы и зависти обратил его в медведя. Беляночка и Заряночка прекрасно справлялись и жили безо всяких принцев и безо всяких медведей, приходящих погреться в лютую стужу у чужого камина. И если в конце сказки, где всё, как водится, завершилось свадьбой — ты выйдешь замуж за меня, а твоя сестра станет женой моему брату! — Беляночка и Заряночка из старой избушки переехали во дворец, то кого это сделало счастливыми? Матушку, которая переехала с ними? Принца-медведя и его брата, которые получили по жене каждый? Но были ли счастливы Беляночка и Заряночка, что променяли тёплый и тихий домик в лесу и возможность целый день бродить по полям и лесам, слушая пение птиц и сплетая венки из цветов, на холодное великолепие королевского дворца? Талос не был королевским дворцом. Талос был божественным чертогом, взиравшим с орбиты на свою родную планету.