Сережки в паутине веков.

Раннее утро окутало поместье Фудзимото холодной дымкой. Владычица дома, Камелия, в полном молчании проделала путь в горы, к одиноко стоящему храму, где обитала знахарка их клана. Древний обычай предписывал советоваться с этой старухой о судьбе и имени будущего наследника. Считалось, что имя, данное ею, определит всю жизнь ребенка. Паланкин остановился у подножия мшистых каменных ступеней. Служанки помогли госпоже выйти, и она, подобрав полы своего дорогого кимоно, медленно направилась к черному входу в святилище. Воздух внутри был густым и тяжелым, пахло сушеными травами, пылью веков и дымом ладанных палочек. Стены, окрашенные в цвет ночи, поглощали скудный свет масляных ламп. На полках, уходящих в темноту под потолок, теснились статуэтки богов и духов: Аматэрасу о-миками, Великой богини, освещающей землю; грозного Сусаноо-но-Микото, повелителя бурь и Подземного царства; прародителей Идзанаги и Идзанами. В полумраке поблескивали корешки древних свитков с рецептами снадобий. Дверь скрипнула, пропустив трех женщин. Впереди шла сама Камелия ее голубые глаза, редкие для этих мест, сияли как сапфиры в бледном лице, а волосы цвета каштана струились по спине до самых щиколоток. Роскошное кимоно с узором из пионов и шелковая оби говорили о ее статусе. На шее поблескивал кулон из уникального камня, что добывали только в шахтах клана Фудзи. Позади, скромно опустив головы, следовали две служанки в простых одеждах, их волосы были туго стянуты в пучки и удержаны скромными канзаши. — Не место тут простым служанкам! Подите прочь! — прошипела старуха из тени. Ее морщинистый палец, похожий на скрюченную ветвь, ткнул в сторону служанок. Те, фыркнув, но не осмелившись перечить, покорно ретировались. — Чего ждешь? — желчные глаза целительницы уставились на Камелию. — Садись же скорей и говори, зачем пожаловала. Женщина с трудом преодолела внезапный озноб и опустилась на предложенную циновку. — Я… я хочу знать судьбу ребенка, что ношу под сердцем, — выдохнула она. — Дай руку, — старуха протянула свою ладонь, кожу на которой покрывал причудливый узор из морщин и прожилок. Холод прикосновения заставил Камелию вздрогнуть. Долгие минуты старуха водила костяшками пальцев по ее ладони, что-то бормоча себе под нос. Наконец, она подняла взгляд, и в ее глазах не было ничего человеческого лишь бездна знания о грядущем. — Этого ребенка нарекут Изуми. — Но… это имя… оно означает «несущая боль»? — неуверенно прошептала Камелия, сердце ее бешено заколотилось. — Не перебивай! — костяшки пальцев старухи впились в ее запястье. — Так и будет. Она всю жизнь будет нести людям несчастья и мучения. Станет источником скорби для всех, кто ее полюбит. Камелия попыталась вырвать руку, но хватка была железной. — Цыц! — старуха притянула ее ближе, и ее шепот стал подобен шипению змеи. — Она встретит мужчину, чья душа окажется столь гневной и проклятой, что сама она будет обречена страдать от этой связи тысячи лет! — Ты спятила! Люди не живут так долго! — Камелия с силой дернула руку и наконец освободилась, потирая покрасневшее запястье. — Что бы ты ни замышляла, своей судьбы ей не избежать. А теперь убирайся с моих глаз, — старуха откинулась назад, растворяясь в тени. Камелия, не помня себя, вскочила и бросилась к выходу. Уже на пороге ее догнал последний, леденящий душу шепот: — Придя в этот мир, она принесет невыносимую боль и своему отцу. Считая все услышанное бредом старой карги, Камелия с силой хлопнула тяжелой деревянной дверью и выбежала на холодный горный воздух. — Ну, что сказала знахарка? — у подножия лестницы ее ждал муж. Фудзикимо был статен и грозен, с волосами чернее смолы и пронзительными карими глазами. Шрам, пересекавший его веко, придавал его взгляду суровость. Взгляд Камелии метнулся, она не находила слов. — Камелия? — муж положил ей на плечо тяжелую руку в дорогой перчатке. — Все в порядке? — Она… она сказала, что дочь нужно назвать Азуми, — выпалила она, заглядывая ему в глаза и пытаясь уловить в них сомнение. — И что у нее будет прекрасная, счастливая судьба! Три месяца спустя. Раннее утро в поместье Фудзимото было нарушено суетой у госпожи начались схватки. Весть о начале родов пронеслась по дому радостной волной: все готовились к появлению наследника. Фудзикимо ожидал в своем кабинете, погруженный в полумрак. Он вознес молитвы Микоками, богу детей, взывая о здоровье и крепости своего сына. Он был уверен родится мальчик, продолжатель рода, а старуха несла бред. В опочивальне Камелии царило напряжение. Несколько опытных акушерок хлопотали вокруг роженицы. Воздух был густым и горячим, пахло кровью и травами. — Потерпите, госпожа, скоро все закончится, — причитала старшая из повитух, Сакура, вытирая пот со лба госпожи. Но боль накатывала с новой, невыносимой силой. В ее сознании всплыли слова знахарки «Придя в этот мир, она принесет боль и своему отцу…» Ужас охватил Камелию. Неужели это ее смертный час? Она уже не могла сдерживаться и кричала, чувствуя, как жизнь уходит от нее вместе с каждой новой судорогой. После долгих мук в комнате раздался пронзительный, чистый крик новорожденного. — Госпожа, у вас прекрасная дочь! Здоровая и крепкая! — радостно произнесла Сакура, протягивая завернутого в шелк младенца. Но Камелия ничего не слышала она давно лежала без сознания, бледная, как полотно. Когда акушерка с ребенком на руках вышла к Фудзикимо, он по ее лицу все понял. Он не видел младенца, он видел лишь тень на лице повитухи. — Говори, — его голос прозвучал тихо и страшно. — Господин… у вас родилась дочь. Она здорова. Но… — женщина опустила голову, — Госпожа больше никогда не сможет иметь детей. Роды были слишком тяжелыми. Ее организм… он не выдержит такого снова. Врач сделал все, что мог. Фудзикимо замер. Он не видел счастливой судьбы дочери. Он видел конец своего рода. Он видел смертельную бледность любимой жены. Предсказание старухи, о котором он, конечно же, узнал, сбылось с пугающей точностью. Боль, острая и всепоглощающая, пронзила его сердце. И в этой боли, в тишине опустевшего коридора, родилось имя для его дочери. Имя, которое он прошептал с горечью и принятием судьбы. — Изуми. *** — Если ты ещё не умер, значит, боги милуют тебя, Цукихико. Ты рождён для великой цели. — Девушка с волосами цвета воронова крыла сидела под раскидистым деревом, укрываясь в тени от палящего солнца. Ее звали Азуми. Рядом с ней, прислонившись спиной к стволу, сидел молодой человек. Его кожа была неестественно бледной. — Нам нельзя видеться. Я не знаю, что это за болезнь, — прошептал он, отводя взгляд. — Мне всё равно — Ответила Изуми. — Но мне нет — голос его был тверд. — Хорошо. Я приду, когда зацветёт сакура. И тогда ни на шаг не отойду от тебя, договорились? — она сказала это легко, почти игриво, зная, что весна уже не за горами. Это была маленькая хитрость, чтобы подарить самой себе надежду. — Хорошо — глубоко вздохнув сказал мужчина. — Не забудь! Я приду, когда зацветёт весна! Спустя несколько недель надежда Цукихико иссякла. Лекари разводили руками. Народные снадобья не помогали. Отчаяние заставило его обратиться к последнему врачу. И он помог. Но от человеческой пищи его тошнило. Выйдя однажды в сумерках на крыльцо, он на мгновение подставил руку под последний луч солнца. Раздалось шипение, плоть почернела и обуглилась. Но в следующее же мгновение, на его глазах, кожа восстановилась, будто ничего и не было. Он больше не был человеком. *** — Господин, прошу вас, не входите! Госпожа Азуми тяжело больна! Она никого не принимает, боится заразить! — Изыди, — сквозь стиснутые зубы прошипел Цукихико. Его глаза сверкнули в темноте коридора, и служанка, в ужасе отшатнувшись, пропустила его. Он распахнул дверь в опочивальню. Воздух был густым и сладковато-приторным. Азуми сидела на полу, пытаясь дрожащими руками поднять упавшие палочки для еды. Ее пальцы не слушались. При его появлении она вздрогнула, и это движение вызвало новый приступ кашля глухого, разрывающего, с кровавыми брызгами на изможденных губах. Цукихико шагнул вперед. — Не подходи! — выкрикнула она, отползая и прижимая окровавленную ладонь ко рту. — Почему? — его голос звучал глухо. — Ты можешь заразиться...Лекари бессильны, — она горько улыбнулась. — Найди себе другую невесту, Цукихико. Я всё равно долго не протяну. — Пойдем — предложил он, отчаянно пытаясь вернуть хоть крупицу нормальности. — Но у тебя же... из-за лекарства... аллергия на солнце? — Сейчас ночь, Азуми. - Потерев переносицу сказал он. — А, точно... — она тихо рассмеялась, и этот звук был похож на предсмертный хрип. — Интересно, когда у меня пропадет вкус? — она прикоснулась пальцем к своим губам. Он помог ей подняться. Ноги ее подкашивались. Трижды она чуть не падала, но каждый раз отстраняла его руку, бормоча: «Я сама». Они вышли в сад. Азуми глубоко вдохнула ночной воздух и тут же согнулась пополам от нового приступа кашля, хватая ртом воздух, которого ей вечно не хватало. Он смотрел на ее мучения, и в его душе что-то надломилось или его это уже раздражало? Он не мог ее вылечить. Но он мог даровать ей силу. Силу, которую теперь носил в себе. Он мог спасти ее, даже если ценой будет ее человечность. — Прости, Азуми, — прошептал он, и в его голосе звучала бесконечная скорбь. Он резко вонзил острый, как клинок, ноготь в ее запястье. Девушка вскрикнула от неожиданности и боли. Не зная точной дозы, он влил в нее слишком много своей демонической крови. — Цу... Цукихико... что... что это? — ее глаза расширились от ужаса, голос был лишь хриплым выдохом. Она испустила последний вздох у него на руках. Он просидел так всю ночь, смотря на ее бездыханное тело, даже не прикоснувшись к ней. На рассвете он отнес ее в спальню и уложил на постель. Когда служанки вошли утром, их крики огласили поместье. — Господин Фудзикимо! Госпожа Камелия! Они... они... — Одна из них, не договорив, рухнула в обморок. Несколько дней спустя. Тот, кто когда-то был Цукихико, а теперь носил имя Кибуцуджи Мудзан стоял у ворот поместья Азуми. Он решил в последний раз взглянуть на ее могилу, прежде чем навсегда стереть ее из своей памяти. Но едва он переступил порог, его обоняние, обостренное до сверхъестественных пределов, уловило знакомый, сладковатый запах человеческой крови. Он витал повсюду. Пройдя по коридорам, уставленным телами слуг и родственников, он не нашел среди мертвых лишь одного человека. Ее. — Цукихико... что ты со мной сделал? Это случилось когда ты… Голос прозвучал сзади. Он обернулся. Это была она. Ее кимоно было залито кровью, лицо искажено маской ужаса и отвращения. В ее глазах горел фиолетовый узор, а изо рта еще сочилась алая влага. — Ты стала демоном, — тихо произнес он. — Теперь ты никогда не заболеешь. — Я убила их! Всех! — ее голос сорвался на высокую, истеричную ноту. — Ты... ты превратил меня в монстра?! Как ты мог?! — Даю тебе слово я никогда не прочту твои мысли — Сам не до конца понимая зачем это говорит сказал Мудзан. — Где ты был? — закричала она, слезы крови струились по ее щекам. — Где ты был, когда я умирала? Где ты был сегодня ночью? — Подойди ко мне, — его голос был ледяным и властным. — Я ненавижу тебя! — выкрикнула она и, развернувшись, с демонической скоростью умчалась прочь в предрассветную тьму. Мудзан сразу догнал ее, схватив ее за подбородок он с силой надавил на него, проходя пальцами насквозь ее кожи ее щек, раздавливая ткани и кости. Когда в ее глазах и голосе появилась нестираемая боль он отпустил ее. Азуми упала на землю держась за свое лицо которое за несколько секунд полностью, мыщца за мышцей, нерв за нервом восстановилось. — Вот видишь, я даровал тебе совершенство.