Где-то вдалеке лают собаки, вдали лают

Домовладелец боялся. Бледного мужчину? Людей, что заполонили его дом? Смерти? Возможно, все вместе. Тревога разъедала его душу, паранойя сжала сердце. Он чувствовал, как бледный следил за ним, выжидал. Он знал, что если отдернет шторку в одну из ночей, то увидит его. Его естество: белесые ровные зубы с кровоточащими деснами; непропорционально длинные конечности; кожу, которая будто не подходила ему, даже это лицо, которое было не его. Украдено, отобрано. Все было изуродовано, выгнуто, осквернено грязью, кровью и болью. Все в нем было неестественное, гротескное, мертвое. Иное. Пришелец. Но что-то и узнаваемое, родное. Как такое может быть? Он не знал. Он слышал, как тот постукивал по окну. Он точно знал, что тот улыбается, каждый раз. Насмехается над ним, довольствуется его беспомощным положением, смакует его страх. — Ты слышишь меня. Не спишь. Испуган, как маленький зверёк. Чего ты ждёшь? Бледный заговорил. Он чего-то хочет от него, но домовладелец не понимает. Ничего не понимает. — Подойди ко мне, сюда. Не страшись. И он повинуется, подходит к окну. Раздвигает шторы, хотя обещал себе этого не делать. И взглянул на него так легко, что сам этому удивился. Хотелось вглядываться, дотронуться. До чего-то настолько близкого, похожего... Родственного. Бледный улыбается, но теперь не так устрашающе, не так, как возле двери. Успокаивающе. Взгляд смягчается, что-то прорывается... Не человеческое, но знакомое, что клубится внутри домовладельца, растет. — Ты это чувствуешь? Перемены. Ты меняешься. Но он молчит, крутит головой. В нем будто ничего уже не осталось, чему там меняться? И пока думает, продолжает смотреть на бледного мужчину. Не может отвести взгляд, цепляется за то, что не чувствовал уже так давно. Понимание. — Я не знаю... Не понимаю. Слышен лающий смех. — А что ты можешь знать? Ничего. Зато я знаю. Мы похожи. И ты это чувствуешь. Бледный выжидает. Может, не хочет уходить? Так же прикован, как и домовладелец. Тяжело разъединиться, когда наконец-то нашел то, что искал. — Мы ещё увидимся. Он остался наедине с самим собой. Один на один со страшной ночью, под пронизывающим взглядом беспощадного августовского месяца. Ложится на кровать, прислушивается к биению. Надеялся, что оно само остановится, его измученное сердце. Тук-тук. Тук-тук. Так громко, что больно. Голова трещит, сердце ноет от тоски, от грусти. Кровать проваливалась куда-то — он проваливался. "О если б я мог сейчас умереть", — промелькнуло в голове. Поддаться гниению, отдаться земле — дать прибежище червям, новым росткам. Прогрызут его кожу, прорвут ее. Его могильный курган прогреет последний раз беспощадное солнце; и тогда все наконец закончится. Он найдет покой. Но пока надо спать. Обход людей, проверка. Маленькая девочка плачет, дочь соседа, просит утешения, тянет его за свитер. В ее глазах мольба: верни папу. Губы шевелятся, но уста немы: слова застыли в горле, встали комом. Глаза жгут слезы, они прокладывают влажную дорожку по щеке навстречу к обрыву, чтобы сброситься с него — скатиться с ее челюсти. Но он не знает, как реагировать. Тогда на него накатил ужас из-за того, что он не способен чувствовать. Он стоит перед заплаканной девочкой — но не чувствует. Совесть мертвым грузом улеглась где-то глубоко внутри. Не шевелится. — Выпей воды. Твой отец умер, смирись с этим. И это все, что он смог сказать. Он идёт в гостиную. Там сидит высокий мужчина из бара. Смотрит вникуда: пусто, тупо. В промокшей рубашке, в поту, лицо жирное. Курит, будто желает выгнать весь кислород из лёгких и заполнить его горьким дымом. Взглянул на домовладельца, но не с обычной недоброжелательностью, а с грустью. С просьбой о человеческом: посиди рядом, поговори со мной. Взгляни на меня, посмотри на меня. Но домовладелец не решается поднять глаза, смотрит только на грязный пол, присматривается, как бы залезть под половицы и похоронить себя там. Они уже прочувствовали смерть: засохшая кровь не солжет. Домовладелец ощущает, как его пожирают взглядом. Он хочет посмотреть на мужчину, но не может. Как не мог посмотреть на отца. На жену. Только на бледного — на потустороннее. Он хочет отпугнуть одиночество, но что-то внутри, такое чужеродное, отталкивает его от человеческого жеста. Тянет обратно, в убежище сожалений и скорби. Как бы ему хотелось поговорить, глупо пошутить. Но он поворачивается спиной. Высокий мужчина смотрит на него взглядом, пройденным сквозь года и чувства. Он остановился на нем в поволоке слез, вспорхнул, как птица, едва тронув ветку, и улетел; осталось только вытереть слезы. Мужчина заплакал. Но домовладелец не заметил. Не захотел. Он идёт в кабинет, пропускает радио. Ему ничего больше не нужно знать, для себя он уже все понял. "Что я понял?" Что-то глубинное, чему не нужны слова. Что-то человеческое умирает в нем, оставляет его. Боится проверить признаки, боится признаться себе. Поэтому только открывает дверь в кабинет, кое-как передвигает ноги: раз и два, раз и два. Вперёд одной, потом другой. Чувствует тяжесть в теле, словно катит тяжёлый камень в гору. И как же душно. Мужчина в кресле, весь в разноцветных одеяниях, замечает его. И улыбается, раскрывая белые ровные зубы. Домовладелец проверил его вчера, но не полностью. — Я вижу, ты сильно устал, друг мой. Почему не дашь себе отдохнуть? Такой приятный, льющийся голос. Успокаивающий, словно теплое, материнское прикосновение. Ласковый. Но он помнил, что случилось с бедной воспитательницей: ее убила рыжая женщина, вся перекошенная, с выступающим плечом. Так боялась быть гостем, но оказалась им. (Может ли он сам быть им?) Его невнимательность привела к тому, что умер жестокой смертью невинный человек, который хотел спасти детей. Теперь этих обеих уже нет. Но есть этот мужчина в зелёной кепке. Слишком радостный, слишком доброжелательный. Глаза скрыты под кепкой, лишь украдкой можно заметить подвижные морщинки. — Мне нужно тебя проверить. — Что ты хочешь проверить, друг мой? И он показывает ему: подмышки, руки, глаза, свою ауру. Домовладелец в раздумьях: что-то здесь не так. Его внутреннее чужеродное существо подтверждает это: оно откликается. Да-а, он такой же нездешний, посторонний. "Как и я" Если они так похожи, зачем он стреляет в него? У него не было ответа на этот вопрос. Мужчина лишь в последний раз улыбнулся, с небольшой печалью. — Друг мой... Этой ночью КЧС забрали людей: высокого мужчину и девочку. И он ничего не почувствовал. Что-то внутри ещё больше растет, заполняет его. Откусывает кусочки, проникает в самую глубь. Оно дойдет до души, совсем скоро. И что же тогда от него останется? Он слышал, как вдалеке собаки лают где-то, вдали лают. "Будут править собаки" И сердце говорило ему: не страшись. Он зажал в ладонях лицо, все в бороздах скорби, но услышал оглушительный стук в дверь. Он пришел. Оно пришло. Но домовладелец не стал отвечать. Тело замерло, холод сковал конечности. "Вот и все" Сердце заныло, живот скрутило. Все внутри перевернулось, даже то нечто, что зреет внутри. "Вот и все" Как же бьётся громко сердце. Он слышит, как кто-то — что-то, — выбивает его дверь. Не захотелось ждать гостю. И он слышит, как тот идёт к нему. — А ты все дома сидишь, совсем один. Скрипучий голос донёсся вдали, такой резкий, неприятный. Звенит в ушах, будто отпечатывается там: надолго запомнишь, быстро вспомнишь. — Как же так, тяжело же одному. Оно все ближе подкрадывается, а глазеньки сверкают в темноте. Конечности хрустят, зубы скалятся. Это одиночество крадётся к нему, одинокая смерть. Его кошмар во плоти: такой омерзительный и уродливый. "Не страшись" — твердит нечто внутри. Оно плачет, вздыхает, опадает. Резонирует с бледной тварью. Будто они вдвоем пытаются сказать ему об этом. — Не страшись, — повторяет бледный мужчина. Он встаёт в проёме, сложив руки, как и всегда. Домовладелец видит очертания кривой улыбки, но понимающей. Он чувствует, как это нечто внутри тянется к этому существу. Они словно слеплены из одного материала: из печали, скорби, смерти. Из одиночества. — Ты боишься, я чувствую это. Да-а-а, страх клокочет внутри, сердце охает. Ещё не остановилось. Не захотелось? Домовладелец не знает, что ответить. Он смотрит на него со страхом, но и с какой-то надеждой... На избавление. — Мы не так сильно отличаемся. Мы похожи, с тобой похожи. Особенно сейчас. Бледный делает шаг вперёд с той же улыбкой, глаза даже не закатаны. — И ты жаждешь ее объятий, но сам боишься. Бои-и-ишься. Но я помогу. Поэтому я здесь. Он подходит к домовладельцу, кладет грязные ладони на потное лицо. Всматривается в него, замечает, что он уже меньше боится, больше привыкает. Проводит большим пальцем по иссохшим губам. Глаза смотрят вглубь: в его душу. Или в ее остатки. Ладони движутся ниже, смыкаются на шее. Хруст. Бледный мужчина пододвигает остывающее тело к себе, обхватывает руками его голову, слегка приобнимает ее. Нежно целует в лоб. — Поэтому я здесь.