Notre-Dame de la Douleur

      Он случился не в порыве страсти или ярости. Он случился в обычный вечер, когда они сидели на кухне и пили чай. Маргарет уехала к сестре. В доме была только тишина.              Гермиона поставила чашку на стол. Звук оказался слишком громким.              — Я тебя ненавидела. Все эти годы.              Драко не поднял глаз.              — Я знал.              — Ты ломал мои игрушки. Портвал мои вещи.              — Чтобы другие не могли к ним прикоснуться.              — Ты не давал мне дружить ни с кем.              — Чтобы ты принадлежала только мне.              Она сжала кружку так, что пальцы побелели.              — Я мечтала, чтобы ты исчез.              — Я исчезал. Ты искала.              Они говорили ровными, усталыми голосами. Как будто зачитывали протокол давно завершенного дела.              — Ты держал меня, когда она била.              — Да.              — И я ненавидела твои руки больше, чем ее линейку.              — Потому что они были единственным, что у меня было.              Она встала, подошла к окну.              — Мы могли бы стать нормальными.              — Нет. Слишком поздно.              Он тоже встал. Остановился за ее спиной.              — Я благодарен тебе.              Она обернулась, удивленная.              — За что?              — За то, что выжила. Если бы ты сломалась тогда, я бы не выжил сейчас.              Она посмотрела на его лицо. На синяки, которые только начали сходить. На шрам на виске.              — Я тоже. Благодарна. Хотя не должна бы.              Он протянул руку. Не чтобы дотронуться до нее. Просто ладонью вверх. Как тогда, в детстве, когда они тайком делились краюхой хлеба.              Она посмотрела на его руку. На старые шрамы. Потом медленно положила свою поверх его.              Не было страсти. Не было прощения. Было лишь молчаливое признание: они — часть друг друга. Не из-за травмы. А вопреки ей.              — Что теперь? — спросила она.              — Не знаю. Но теперь — вместе.              Впервые за много лет это слово не звучало как приговор.              Его слова повисли в воздухе, и что-то в ней надломилось. Не тихо, а с грохотом.              «Вместе? — ее голос сорвался, превратившись в лезвие. — Ты называл это «вместе»? Когда ты ломал мою жизнь? Когда ты смотрел, как она меня унижает, и не шевелил пальцем?»              Она рванулась к нему, не для объятий — ее пальцы впились в ворот его рубашки.              «Ты держал меня! Держал, пока она... А потом приходил ночью, как ни в чем не бывало, с краденой едой, как будто это могло все исправить!»              Он не оттолкнул ее. Его руки сомкнулись на ее запястьях, не чтобы остановить, а чтобы удержать эту бурю.              «А что я еще должен был делать? — его голос был хриплым, низким, вырванным из самой глотки. — Позволить ей сломать тебя окончательно? Я был ребенком! Ребенком, которого заставили быть тюремщиком!»              «Ты мог защитить меня!»              «ЧЕМ? — он рявкнул в ее лицо, тряся ее так, что зубы стучали. — Словами? Она смеялась бы! Я защищал тебя единственным способом, которым мог — становился частью твоей боли, чтобы ты не осталась с ней одна! А потом я шел и меня рвало от стыда и ненависти к себе! Ты думаешь, мне это нравилось?!»              Слезы, наконец, хлынули из нее горячими, солеными потоками. Она била его кулаками по груди, по плечам, без сил, без смысла.              «Я ненавидела тебя! Я молилась, чтобы тебя забрали, чтобы ты исчез!»              Он поймал ее лицо в свои ладони, заставил смотреть на себя. Его глаза горели.              «А я молился, чтобы ты осталась жива. Всегда. Каждую секунду. Когда ты болела, когда она запирала тебя в подвале... Я сидел у двери и слушал, как ты дышишь. Это было единственное, что имело значение».              Ее ноги подкосились, и они оба рухнули на пол. Она рыдала, захлебываясь, ее тело выло от выпущенной наружу боли двадцати лет. Он прижимал ее к себе, его собственное тело содрогалось в немом рыдании.              «Ты... ты все портил, — всхлипывала она, уткнувшись лицом в его шею. — Всех парней. Всех друзей».              «Потому что они не видели тебя настоящую! — его пальцы впивались в ее спину. — Они видели удобную девочку, умную девочку! Они не видели ту, что выжила! Ту, что выжила, черт возьми, вместе со мной!»              Они лежали на холодном полу кухни, два искалеченных существа, наконец-то сорвавших маски. Не было красоты в этом падении, только сырая, кровавая правда.              «Я не знаю, как любить по-другому, — прошептал он, его губы коснулись ее виска. — Только так. Больно. Целиком».              «Я тоже, — выдохнула она. — Боюсь, что иначе... исчезну.»              Он отодвинулся, чтобы посмотреть ей в лицо. Слезы оставили грязные дорожки на его щеках.              «Никогда. Я никогда не дам тебе исчезнуть. Даже если для этого мне придется сжечь весь твой мир дотла.»              И в этой ужасной, токсичной клятве она наконец нашла то, что искала всю жизнь. Не спасение. Не исцеление. А окончательное, безоговорочное признание. Они были домом друг для друга. И домом этим был "Вулрин Хоум". Они наконец перестали из него бежать.