Desine sperare, qui hic intras.

      

II.

      

Фердинант Люк, октябрь 1984.

«Fade to Black» (Metallica)

      Сначала Ванесса подумала, что снова в Казальвьери. Комната была тёплая, воздух пах лавандой, а где-то вдалеке звучали голоса — глухие, будто из-за стены.       «Голоса», — в полусне подумала Ванесса и резко открыла глаза. Солнце уже стояло высоко.       — Чёрт. — Ванесса подскочила, сбросив одеяло.       В дверь постучали.       — Можно? — голос Софии прозвучал мягко, но с тем оттенком, когда человек уже всё понял и даже не злится.       — Уже можно, — буркнула Ванесса, натягивая футболку.       Сестра вошла, улыбаясь в уголках губ:       — Доброе утро, соня. Утренняя молитва давно закончилась, дети уже в столовой. Я уж думала, что ты решила проспать сегодня всё на свете.       — Наверное, Господь решил, что я заслужила лишние полчаса, — пробормотала Ванесса, заправляя волосы за ухо.       — Он великодушен, — спокойно ответила София. — Но не настолько, чтобы каждый день давать тебе спать до завтрака. Пойдём.       Ванесса вышла в коридор, оглядываясь — прошлой ночью она толком ничего не успела разглядеть. Сейчас же взгляд скользил по светлым стенам, которые изредка украшали картины, обилию цветов на окнах и в коридоре, старому паркету, потёртому от частого хождения по нему. Всё вокруг выглядело аккуратно и даже как-то…       «По-домашнему», — подумала Ванесса.       По массивной деревянной лестнице они спустились вниз. Ванесса почувствовала запах свежего хлеба. Живот скрутило от голода. София отворила дверь в небольшой зал — столовую. За длинными деревянными столами сидели дети, от семи до шестнадцати лет. Кто-то разговаривал, кто-то уже жевал, косясь украдкой на новенькую.       — Вот, знакомьтесь, — сказала София громко, и несколько десятков голов повернулись в сторону Ванессы. — Это Ванесса Салливан. Приехала вчера.       В ответ раздался приглушённый шёпот и перешёптывания.       — Приятного аппетита, — сухо бросила Ванесса, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.       Две головы поднялись. Первая — светлая, лохматая, с прищуром, будто девочка сразу решала, стоит ли вообще тратить на новенькую время. Вторая — тёмноволосая, с мягкой, почти прозрачной улыбкой.       «Вчерашние любопытные», — Ванесса окинула их взглядом — на вид лет 7, не больше.       — Это Хайникель и Юмико, — сказала София. — Девочки, это Ванесса.       — Привет! — первой пискнула тёмненькая, с улыбкой до ушей. — Ты спала долго! Мы думали, ты не придёшь!       — Доброе утро, — тихо ответила Ванесса, не зная, куда деть руки.       — Я Юмико, — представилась девочка. — А это Хайни. Только она не любит, когда её так зовут.       — Потому что это глупо, — буркнула Хайникель, не поднимая глаз от тарелки. Но потом всё же бросила взгляд на Ванессу — короткий, оценивающий. — Ты из Ватикана, да?       — Почти, — ответила та. — Из Казальвьери.       — О, это далеко? — удивилась Юмико, широко распахнув глаза. — Там есть море?       — Нет. Только церковь и противные мальчишки, — сказала Ванесса, чуть улыбнувшись.       Юмико засмеялась, прикрывая рот ладонью. Хайникель фыркнула, но уголок губ дрогнул.       — Хочешь хлеб с мёдом? — Юмико пододвинула ей миску. — София не ругается, если берёшь добавку.       — Спасибо, — сказала Ванесса.       Немного помолчали. Девочки что-то шептали друг другу, а потом Юмико наклонилась ближе и доверительно сказала:       — Мы видели, как ты вчера приехала отцом Андерсоном.       — Я заметила. Шпионы из вас так себе.       — Юмико просто бывает очень шумной, — Хайникель наконец посмотрела на Ванессу.       — Неправда, — возмутилась девочка. — Это вообще ты предложила!        Ванесса неторопливо жевала хлеб с мёдом, запивая его молоком. Вмешиваться в спор двух семилеток желания не было.       — София сказала, что у тебя есть тётя. Тогда почему тебя отправили сюда? — Хайникель прищурилась.       — Учиться, — коротко ответила Ванесса.       — Ты хочешь стать священником? — спросила у неё Хайни.       — Ты чего? Она же девочка, — удивилась Юмико.       — И что?       — Девочки не могут быть священниками, — заявила Юмико с умным видом, а потом указала на Софию. — Девочки становятся как сестра София.       Ванесса невольно улыбнулась:       — Я не собираюсь становиться ни священником, ни уж тем более монахиней.       — А я бы хотела стать такой, как сестра София, — мечтательно добавила Юмико.       — Скууучно, — Хайникель зачерпнула ложкой ещё немного мёда и положила в тарелку Юмико.       Из открытого окна послышался знакомый голос. Ванесса повернула голову — во дворе в тени дерева стояли двое. Андерсон — легко узнаваемый по высокому силуэту и белым перчаткам — что-то говорил юноше лет шестнадцати. Тот стоял прямо, с напряжённой спиной, в безупречно выглаженной рубашке. На лице — не мальчишеская дерзость, а почти вызов.       — Максвелл, — сказала Хайникель, следя за её взглядом. — Он здесь дольше всех.       — И, конечно, самый умный, — добавила Юмико с улыбкой.       — И самый противный, — поправила Хайникель.       Ванесса чуть прищурилась, наблюдая, как Андерсон кладёт руку Максвеллу на плечо и говорит что-то негромко. Тот кивает, но во взгляде проскальзывает упрямство. Максвелл ещё что — то говорил Андерсону, жестикулируя, будто спорил. Священник слушал спокойно, терпеливо. Потом что-то сказал — коротко, жёстко. Максвелл опустил голову.       — Хм, — только и сказала Ванесса. — Поняла.       — Что поняла? — спросила Юмико.       — Что у меня будет интересная жизнь, — ответила Ванесса и взяла ещё кусок хлеб с мёдом.       Девочки засмеялись.       И вдруг ей стало немного легче.       После завтрака София повела Ванессу по приюту.       Дети уже разошлись — младшие во двор, старшие в учебную. Столовая быстро опустела, но в коридоре ещё витал тёплый запах хлеба.       — Здесь утром всегда немного шумно, — сказала София, поправляя чётки на поясе. — Но это шум живых. Так что я не жалуюсь.       — Не сомневаюсь, — отозвалась Ванесса, шагая рядом.       Монахиня улыбнулась краешком губ, не обижаясь, а лишь отметила про себя: «острый язык, но без злобы». Они прошли по длинному коридору первого этажа.       — Вот здесь — классы. — Она остановилась у широкой двери. За стеклом — ряды парт и меловая доска. У доски стояла женщина в очках, разъясняя что-то латинскими словами. Дети — кто постарше, лет по двенадцать, — сидели тихо, сосредоточенно.       — Учительница — сестра Эстер, — тихо пояснила София. — Преподаёт грамматику, историю и священные тексты. У нас дети разного возраста, но разделены по уровню, не по годам.       — То есть как? — спросила Ванесса, наклоняясь ближе к стеклу.       — Кто хоть иногда не путает первое и третье склонение — идёт к Эстер, кто понимает, что написал Вергилий в «Энеиде» — идёт к сестре Мартине, — спокойно ответила София.       Ванесса усмехнулась:       — Тогда пойду к Мартине.       — Хорошо знаешь латынь?       — Да. Тётя натаскивала, кажется, с самого рождения.       — Audentes fortuna juvat, — сказала София.       — Trahit sua quemque voluptas, — парировала Ванесса.       Сестра София улыбнулась.       Они прошли мимо небольшого внутреннего сада — низкий фонтан, круглая клумба с розами, скамейка, на которой сидела пара младших детей и рассматривала улитку.       — Здесь дети проводят свободное время. Когда не учатся и не молятся. А таких часов немного, — сказала София.       — Вы их, выходит, воспитываете с утра до ночи?       — А ты думала, Царствие Небесное само себя заслужит? — лукаво ответила монахиня.       Ванесса не удержалась от короткого смешка:       — Мне оно уж точно не светит.       — Это ты зря. Господь любит всех своих детей. Даже, если они упорно этого не принимают.       — Угу, а кого — то «особенно» любит, — буркнула Ванесса.       — Уже жалуешься на судьбу? — спросил преподобный Андерсон, подходя к ним.       — Только начала, — невозмутимо ответила Ванесса.       — Придётся заканчивать. Пошли.       — Куда?       — На поиски ответов, — и не дожидаясь, развернулся и направился в глубину сада.       Ванесса кивнула Софии и поспешила за ним. На один его шаг ей приходилось делать два, но она всё же догнала священника. Немного прошли молча, но Ванесса всё же решилась задать вопрос, который её мучил со вчерашнего вечера:       — Padre, — она подняла голову, чтобы видеть его лицо, — а почему я живу отдельно от остальных?       — Тебе не нравится комната?       — Нравится. Просто я там как прокажённая, — повторила она свои вчерашние слова.       — Так будет… надёжнее.       — Ты же хотел сказать «безопаснее», да? — Ванесса остановилась.       Андерсон тоже остановился, повернулся к ней.       — Нет. Или у тебя в планах спалить здесь всё?       — Пока нет.       — Ну, если надумаешь, то хотя бы предупреди. — Он развернулся и пошёл дальше. Ванесса усмехнулась и пошла следом. Они уже давно вышли из оживлённой части сада, обошли приют с правой стороны и остановились у старого погреба, заходящего под землю.       Ванесса рассматривала стену, пока Андерсон открывал старую дверь с кляксами ржавчины. Кое — где облупилась белая краска, а, если подойти ближе, то можно было увидеть сетку трещин, которая тянулась под самую крышу.       — А если серьёзно? — Ванесса задрала голову на шум — из — под черепицы выпорхнул голубь.       — Если серьёзно, — Андерсон щёлкнул замком и распахнул дверь — в тёплое октябрьское утро потянуло холодом. — Скоро все будут от тебя требовать очень многого. Поэтому наслаждайся покоем, пока такая возможность есть.       — Значит, ты не солгал, когда сказал Софии, что хочешь, чтобы мне было спокойнее, — Ванесса улыбнулась.       — Лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томлением духа. (Екк.4,6). Спускайся.       Ванесса шагнула на старые каменные ступени, с них посыпалась мелкая крошка.       — Выглядит надёжно, — она поджала губы, но наступила ещё на одну ступень ниже.       — Погребом уже давно никто не пользовался. Здесь твои фейерверки лишнего внимания не привлекут.       — Padre, а тебе не кажется, что так отзываться о святом огне немного кощунственно? — Ванесса обернулась. Андерсон ещё стоял наверху у дверей. Солнце за спиной преподобного слепило и было тяжело разглядеть выражение его лица.       — Пока я не видел ни того, ни другого. Здесь, кстати, нет электричества.       Дверь захлопнулась, щёлкнул замок. Из темноты прозвучал голос:       — Но я могу дать тебе зажигалку.       — Спасибо. У меня своя есть.       Ванесса вдохнула, медленно выдохнула — на кончиках пальцев заблестел слабый огонёк.       «Давай-ка ещё», — она смотрела на огонь, который медленно, но всё же становился ярче.       — Хорошо. — сказал Андерсон, он стоял на ступеньку выше. Ванесса даже не услышала, как он спустился.       — Я же уже пробовала сама. Но, — она помедлила, не отводя взгляда от огонька, который сейчас по силе мог сравниться с парой свечей.       — Но?       — Его тяжело держать, — Ванесса скривилась, вспоминая, сколько недель ей потребовалось, чтобы обуздать это крошечное пламя. Как раз при первой попытке пострадал диван. Тогда она не рассчитала, насколько мощным может быть её пламя. — Я его чувствую, но он будто живой и плохо даётся.       — Поэтому вы и используйте печати.       Ванесса посмотрела на Андерсона — пламя бликами отражалось в стёклах очков.       — Но для них ещё рано. А пока держи это, — он достал из кармана фонарик. — Внизу выключатель.       — Ты же сказал, что здесь нет электричества, — прошипела Ванесса, но фонарик забрала. Пламя на пальцах потухло.       — На лестнице нет.       Ванесса молча включила фонарик и спустилась вниз. Клацнул выключатель, освещая большую комнату, с выложенными коричневым кирпичом стенами и земляным полом, несколько деревянных стоек вдоль стены, пара старых лавок, одна из которых заваливалась на бок, а в углу — ящик с песком и железное ведро.       Ванесса остановилась в центре, крутанула фонарик в руке, указав им на ящик с песком:       — Тушить меня будешь?       — Если потребуется.       — Очень смешно, — сказала Ванесса и бросила Андерсону фонарик. Тот поймал его не глядя.       — А теперь показывай. — Он опустился на ящик у дверей, полез в карман за сигаретами, но встретившись с Ванессой взглядом передумал. — Только в полную силу, а не как на лестнице.       Ванесса хмыкнула:       — Тогда тушить придётся тебя.       — Показывай.       Ванесса вздохнула, расправила плечи и подняла ладони. Воздух в подвале чуть дрогнул. На кончиках пальцев вспыхнуло крошечное пламя — ровное, но неяркое. Она нахмурилась, сосредоточилась, пламя выросло, на мгновение колыхнув воздух вокруг.       Но спустя секунду вспыхнуло слишком сильно, будто вырвалось из-под контроля.       Андерсон не шелохнулся.       — Спокойнее, — сказал он тихо.       — Я спокойна! — Бросила Ванесса. Пламя метнулось в сторону, обожгло стену. На кирпиче остался черноватый след.       Она опустила руки, тряхнув нервно пальцами.       — Прекрасно, — процедила. — Сейчас скажешь, что я не готова.       — Нет, — ответил он. — Просто ты торопишься.       — Я не тороплюсь, я пытаюсь, — резко сказала Ванесса. — Разве не для этого я здесь?       — Для этого. Но сила не любит спешки.       Андерсон встал и подошёл ближе, став за её спиной.       — Ты слишком много вкладываешь в каждое движение. Думаешь, если давить, то подчинится. Ты сама сказала, что он живой. Попробуй не давить, а понять.       — Легко говорить, — буркнула она.       — Я и не говорю, что легко. Давай ещё раз.       Он остался стоять на том же месте, словно его не пугала перспектива быть подожжённым. Ванесса сжала зубы и попробовала снова.       Пламя вновь началось с кончиков пальцев и пошло на ладонь. На мгновение Ванесса что-то почувствовала, какой-то отклик, но тут же огонь полыхнул ещё сильнее, чем в прошлый раз и лизнул потолок, едва не задев единственную лампу. От резкого потока воздуха вокруг лампа закачалась, бросая тени по стенам.       Ванесса хотела выругаться, но сдержалась, сжав губы. Андерсон протянул руку и остановил качающуюся лампу.       — Ещё раз, — его голос звучал ровно и это отчасти успокаивало.       Ванесса прикрыла глаза и попыталась нащупать силу. В Казальвьери у неё это выходило пару раз, но всего лишь на миг. Она не знала, как правильно к ней подступиться — огонь выходил то совсем крошечный, почти как свечной, то рвался изнутри зверем, сжирая всё на пути. Но самое страшное было в другом. Ванесса чувствовала, что это только начало. Внутри поселилась уверенность — она может больше.       Но Андерсон не просил больше.       Ей вспомнился вчерашний день. Как она сорвалась на тётю, доведя её до слёз, как увидела первый раз Андерсона, как села в машину, понимая, что теперь её жизнь не станет прежней. Казалось, будто прошла вечность, а не сутки.       Она вздохнула, не открывая глаз, больно прикусила губу.       Пальцы, ладонь и выше. Пламя заструилось ровным столпом, равномерно вытягиваясь к потолку.       «Красиво», — подумал Андерсон.       Ванесса наконец открыла глаза. Огонь переливался в нескольких сантиметрах от её лица, будто красовался. Жара не было, лишь мягкое тепло как от летнего ветра. Она улыбнулась — пламя дёрнулось и потухло.       — Хорошо, — священник всё ещё стоял в шаге от неё.       Ванесса кивнула, не оборачиваясь и сказала:       — Ещё раз.       Андерсон ничего не ответил.       Спустя 6 часов и несколько выкуренных Андерсоном сигарет, Ванесса держала огонь ровно и двумя руками. Но не больше десятка секунд.       

***

      На небольшой кухне, как и утром в столовой, пахло чаем и хлебом. Свет лампы падал золотистыми пятнами на стол и пол. София стояла у раковины, раскладывая посуду, когда дверь скрипнула, и на пороге появилась Ванесса — взъерошенная, с пылью на рукавах и усталостью на лице.       — Господи, дитя, да ты ж как из шахты, — сказала София, поворачиваясь.       — Почти, — буркнула Ванесса, снимая рубашку и отряхивая пыль. — Только глубже.       — Хоть поешь, — София поставила перед ней тарелку с супом. — Иначе упадёшь прямо здесь.       Ванесса не возражала. Она помыла руки, опустилась на стул и съела половину молча, глядя в окно, где на стекло уже ложились капли вечернего дождя.       Сестра София села рядом. Ванесса продолжала смотреть в окно, мешая ложкой тёплый суп. Несколько минут они просто слушали, как капает вода из крана.       — Что это у тебя на футболке написано? — спросила София, указывая на красные потёртые буквы.       — AC/DC. Группа такая. Вам не понравится, — добавила Ванесса без тени улыбки.       — Возможно, — ответила София, усмехнувшись. — Но название звучит многообещающе.       Ванесса чуть дернула уголком губ.       — Как первая тренировка? — спросила монахиня, как бы между делом.       — Ну, я не сожгла приют, уже неплохо.       — А соблазн был?       — Немного.       — Значит, нам сегодня повезло.       В этот момент дверь осторожно приоткрылась — и в проёме показались две знакомые головы.       Юмико и Хайникель.       Обе в пижамах, босиком, как два воробья.       — Сестра София… — Юмико выглянула из-за двери. — Можно?       — Уже поздно, девочки. Что-то случилось?       — Мы… — Хайникель толкнула её вперёд. — Мы не поняли домашнее задание.       — По какому предмету? — София устало потерла переносицу.       — Латынь, — пискнула Юмико. — У нас склонения перепутались.       — Завтра с утра объясню, — сказала София, махнув рукой. — Сейчас уже поздно.       — Но мы пытались! — Юмико почти подпрыгнула. — Мы спорим с Хайни уже час, и всё равно не получается!       — Ты не спорила, ты просто не слушала! — обиженно фыркнула Хайникель.       София вздохнула и уже открыла рот, чтобы вежливо выставить их обратно, но Ванесса отложила ложку и сказала, не поднимая головы:       — Давайте сюда.       — Что? — София удивлённо моргнула.       — Тетрадки. Давайте. Пока не передумала.       Юмико оживилась, метнулась к столу, волоча за собой Хайникель. Они уселись рядом, открыли свои тетради — в них были аккуратные, но сбивчивые строчки.       — Второе склонение, — сказала Ванесса, бросив взгляд. — Substantivum neutrum. Средний род.       Девочки синхронно уставились на неё, будто она только что сотворила чудо.       — Что это значит? — спросила Юмико.       — Что у вас всё наоборот, — ответила Ванесса и подтянула к себе листок. — Смотрите.       Она взяла карандаш и начала медленно писать, объясняя коротко и ясно. Без сюсюканья, без снисходительности. Девочки внимали, стараясь не моргать.       — Видите? — она чертила окончания на полях. — «Bellum», «Belli». Если запомните одно — запомните всё склонение.       — А «Rosa»? — спросила Хайникель.       — Первое. Женский род. Совсем другое.       — А почему? — вмешалась Юмико.       — Потому что латынь придумали мужчины, — устало сказала Ванесса, подперев подбородок рукой.       София хмыкнула:       — Педагогика у тебя своеобразная.       — Но эффективная, — пожала плечами Ванесса.       Минут через двадцать обе девочки уже повторяли окончания в унисон, стараясь не путаться, а Ванесса тихо подсказывала, если сбивались.       Когда наконец Хайникель уверенно произнесла все шесть форм, Ванесса кивнула:       — Всё, хватит. Идите спать, пока я не заставила склонять по третьему.       Юмико заулыбалась, обняла её за плечо (на долю секунды — и тут же отпустила):       — Спасибо!       — Не за что, — буркнула Ванесса, пряча улыбку в кружке.       Когда дверь за ними закрылась, София покачала головой:       — Такими темпами ты не заметишь, как станешь им старшей сестрой.       — Замечу, когда начнут дерзить, — ответила Ванесса, поднимаясь. — А пока просто помогла с домашкой.       София мягко улыбнулась, глядя ей вслед:       — Конечно. Просто домашка.       Телефон в коридоре приюта стоял новый — белый, с громоздкой трубкой и без шнура. Ванесса сняла её и поднялась к себе в комнату. Набрав родной номер, она прикрыла глаза и опустила голову на подушку. Вот тётя Елена сидит на диване, скорее всего, вышивает под бормотание телевизора. Резкая трель телефона заставляет её плечи вздрогнуть. Она машинально смотрит на часы, оценивая, кто бы мог позвонить в такой час, но уже знает ответ.       — Алло? — голос тёти Елены прозвучал тихо, будто издалека, сквозь шипенье телефонной связи.       — Это я, — сказала Ванесса.       — Ванесса! Господи, как же я ждала твоего звонка. Как ты, милая? Всё ли хорошо?       Девочка открыла глаза, смотря как колышутся тени от деревьев на выбеленном потолке.       — Нормально, — ответила она. — День был… длинный.       — Устала? — мягко спросила Елена.       — Скорее, просто непривычно. Здесь всё другое. Даже воздух. И стены пахнут не воском, а чем-то вроде… старых книг и хлеба.       На том конце послышался лёгкий смех.       — Пахнет домом, значит.       Ванесса хмыкнула, но ничего не ответила.       — Ты сегодня тренировалась? — спросила Елена, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       — Да, — Ванесса перевернулась на бок и уткнулась лбом в подушку. — С утра до вечера.       — И как прошло?       — Нормально, — сказала она, но потом, после короткой паузы, добавила: — Наверное.       — Наверное? — переспросила тётя.       — Он… — Ванесса помолчала, подбирая слова. —Андерсон. Он не похож на других.       — В каком смысле?       — Обычно, когда со мной говорят про силу, звучит либо страх, либо восторг. Он не делает ни того, ни другого. Просто смотрит и говорит вещи, которые сначала раздражают, а потом… остаются.       — Например?       — «Ты торопишься», — ответила Ванесса тихо. — Или «Попробуй не давить, а понять». Глупости вроде бы. Но когда он это говорит — веришь.       Елена не перебивала. Слышно было только её дыхание.       — Он будто знает, что я могу… больше, — продолжила Ванесса. — Но не говорит прямо. Проверяет.       — Тебе не страшно рядом с ним? — спросила Елена.       — Нет, — после паузы сказала Ванесса. — Не страшно. Скорее… настораживает. Он всё делает спокойно, но есть что-то в голосе — будто он может стать другим в любой момент. И не потому, что злой. Просто умеет.       — Умеет что?       — Быть опасным. И в этом — спокойным.       Елена тихо перекрестилась, хотя Ванесса не видела.       — Опасность не всегда зло. Иногда это просто сила без маски.       — Я знаю, — ответила Ванесса. — Но мне не по себе, когда она в человеке, а не в стихии.       — Он тебе не враг, — сказала Елена мягко. — Он просто живёт так, как учит: рядом с огнём, но не в нём.       — Может быть. Но я всё время думаю — он ждёт, когда я оступлюсь, или когда смогу.       Тётя улыбнулась — слышно было даже по дыханию.       — А ты не спрашивала?       — Зачем. Он всё равно ответит так, что не пойму.       — Тогда слушай не слова. Людей с верой лучше понимать по паузам.       Ванесса посмотрела на лампу под потолком.       — Он сказал, что я должна наслаждаться покоем, пока могу, — произнесла она наконец.       — Мудрый совет.       — Только когда он говорит «покой» — звучит, как будто впереди не жизнь, а буря.       Елена тихо засмеялась.       — Ты слишком внимательная для своих лет, Ванесса. Это и хорошо, и опасно.       — Опасность — часть обучения, — отозвалась Ванесса, невольно повторив интонацию Андерсона.       — Вот и запоминай, — сказала тётя мягко. — Пока не начнёшь говорить, как он.       — Уже поздно, — улыбнулась Ванесса. — Кажется, заразно.       На другом конце Елена вздохнула, но не тревожно — почти с теплом.       — Тогда пусть заражает терпением, а не войной.       — Посмотрим, — сказала Ванесса. — Он ещё не показал, кто он на самом деле.       — А ты?       — Я тоже, — прошептала она.       Тишина растянулась. Только лёгкое потрескивание линии и где-то вдали колокольный звон вечерней службы. — А дети там какие? — спросила Елена, стараясь сменить тему.       Ванесса задумалась.       — Разные. Есть пара совсем маленьких — всё время носятся. Есть старшие, которые стараются казаться взрослыми. Сегодня познакомилась с двумя — Хайникель и Юмико. Им по семь.       — И как они тебе?       — Хайникель — как кошка, постоянно настороже. Но… не глупая. А Юмико — наоборот. Смеётся, даже когда не надо. Странно, но… я не устала от них. — Девочка чуть усмехнулась. — Хотя думала, что захочу сбежать через час. Сейчас вот мучили меня склонениями по латыни.       — Видишь, — мягко сказала Елена. — Может, тебе там и правда будет неплохо.       — Посмотрим, — тихо ответила Ванесса. Она провела пальцем по свежей чуть шершавой краске на стене. — Здесь всё как будто ждёт, когда я привыкну. Даже стены.       — Главное — не спеши. Всё, что нужно, придёт со временем.       — Ага. — Голос Ванессы стал тише. — Спасибо, тётя.       — Ты уже поужинала?       — Да. Сестра София дала какой-то странный суп, но вкусный. Она… добрая.       — Добрые люди встречаются чаще, чем кажется, Ванесса.       — Иногда, — задумчиво произнесла девочка. — Но всё равно, хорошо слышать твой голос.       — И мой тебе, родная. — На том конце тётя чуть вздохнула. — Береги себя, ладно? И будь… хотя бы немного послушной.       — Постараюсь, — ответила Ванесса так, что обе знали — не постарается.       Елена улыбнулась сквозь тишину.       — Я люблю тебя.       — Знаю, — сказала Ванесса. — И я тебя.       Она нажала отбой на трубке, полежала ещё немного, слушая, как тихо щёлкает в аппарате пустой гудок. Потом провела ладонью по холодной поверхности, будто прощаясь, и пошла обратно вниз, чтобы положить телефон.       

***

      Коридор был тихим, только дождь за окном мерно стучал по стеклу.       Ванесса подошла к лестнице, но боковым зрением заметила, как из другого конца коридора идёт София — с тяжёлой бутылью и небольшой лейкой в руках. Ванесса поспешила навстречу и перехватила бутыль.       — Аккуратно, дитя. Тяжёлая, — сказала София, чуть улыбнувшись.       — Я привыкла, — ответила Ванесса.       Она выпрямилась рядом, и София заметила, что девочка была выше её почти на полголовы.       — Куда? — спросила Ванесса.       — Наверх, — отозвалась София. — Цветы ждут воды. Им всё равно, ночь или день.       Ванесса кивнула и пошла рядом, придерживая бутыль обеими руками.       София шла чуть медленнее, чем обычно; на её поясе тихо звенели ключи, а с каждым шагом подол платья задел перила, словно шуршал тканью по дереву. Лестница поскрипывала, и от звука казалось, будто весь дом слушает их разговор ещё до того, как он начался.       — Ты поздно, — сказала София. — Не спится?       — Звонила домой.       — М-м. Тёте? Как у неё дела?       — Всё как всегда, — ответила Ванесса. — Только без меня.       София слегка кивнула. Поставила лейку на подоконник, коснулась земли в горшке.       — Тебе тяжело сейчас, — согласилась она. — Но скоро привыкнешь. — София улыбнулась. — Да и к тому же, скоро выходные. Сможешь съездить домой.       Ванесса ничего не ответила. Взяла у неё лейку, аккуратно полила один из цветков.       — Говорят, у тебя сегодня была тренировка, — тихо сказала София.       — Да.       — Ну и как отец Андерсон?       — Не такой, как я думала, — сказала она после короткой паузы. — Он… внимательный. Слишком.       — Это плохо?       — Нет. Просто иногда кажется, будто он слышит даже то, что я не говорю.       София чуть усмехнулась, не глядя.       — Он всегда был такой. Не любит говорить впустую.       — Но и не молчит просто так, — добавила Ванесса.       — Вот это уже тонкое наблюдение, — сказала София и повернулась к ней. — Он, знаешь ли, из тех, кто слишком много держит при себе.       Ванесса нахмурилась.       — Почему?       — Может, потому что знает, что сила — штука шумная. А тишина держит её в узде.       Они постояли молча. За окном дождь стал гуще, бил по стеклу, будто старался что-то сказать сам.       — А вы давно его знаете? — спросила Ванесса.       — Достаточно, чтобы не пытаться угадывать, что он думает, — ответила София, аккуратно поливая цветок.       Ванесса смотрела, как вода медленно уходит в землю.       — Он не похож на священника.       — Почему?       — Он… слишком… — Ванесса запнулась. — Смотрит будто что-то ищет.       София опустила лейку, задумалась на мгновение.       — Может, потому что он и правда ищет, — сказала она тихо. — Мы все ищем. Только кто-то — ответы, а кто-то — тех, кто их выдержит.       Ванесса не ответила.       София чуть наклонилась к цветку, встряхнула листья и добавила почти небрежно:       — Он не боится тебя, — произнесла она спокойно, почти шепотом. — Но в этом, пожалуй, его самая большая осторожность.       Ванесса подняла взгляд:       — А надо бояться?       София улыбнулась — устало, но по-доброму.       — Нет. Просто помнить, что вы оба играете с огнём. Только каждый — своим.       Она подняла пустую бутыль, направилась дальше по галерее, сказав напоследок:       — Спасибо за помощь, Ванесса.       Ванесса осталась стоять у окна, слушая дождь и чувствуя, как слова Софии тихо оседают где-то внутри — не ответом, а знаком вопроса.       

***

      Утро началось с подозрительной тишины.       Слишком подозрительной — особенно для среды.       Ванесса проснулась не от колокола, не от голоса Софии, не от гулкой суеты детей, спешащих на завтрак.       Проснулась от того, что кто-то на неё… смотрел.       — …Ты уверена, что она живая? — прошептал чей-то голос.       — А если тронуть? — осторожно добавил другой.       Ванесса открыла глаза и встретилась взглядом с двумя парами испуганных мальчишечьих глаз — лет по одиннадцать каждому.       — А если я трону вас, то живыми вы точно быть перестанете, — зевнула она, натягивая одеяло повыше. — Что нужно?       — Мы… — первый протянул тетрадь, исписанную латынью и кляксами. — Сказали, что ты можешь помочь.       — Кто сказал? — нахмурилась Ванесса.       — Все, — хором ответили оба.       Она устало выдохнула.       — Конечно, все. Может, ещё сам Господь подтвердил?       — Нет, но сестра София сказала, что ты «умная девочка с характером».       — С характером — это да, — пробормотала Ванесса, откидывая одеяло. — А вот насчёт умной, я уже сомневаюсь. Ладно, садитесь. Только быстро. И не дышите на меня — я злая с утра.       Через пять минут их стало четверо.       Через десять — шестеро.       А потом в комнату вошла сияющая Юмико, гордо заявив:       — Я же говорила, она всё знает!       — Прекрасно, — простонала Ванесса. — Теперь я ещё и чудо приюта. Осталось только нимб дорисовать.       — Тебе не пойдёт, — сказала Хайникель, усевшись на подоконник, за неимением свободных мест.       Ванесса ухмыльнулась и ничего не ответила.       — А как переводится «gloria in excelsis Deo»? — поднял руку мальчишка с веснушками.       — «Слава в вышних Богу». А теперь — «слава тишине», если вы хоть минуту помолчите, — отрезала она.       Минуту все молчали. Потом кто-то шёпотом спросил:       — А ты почему не ходишь на молитву?       Ванесса взглянула на него — спокойно, без злости.       — Потому что я уже давно знаю, что прошения не работают, — ответила она тихо. — Только действия.       Дети притихли, не до конца поняв смысл, но почувствовав, что лучше не спорить.       Когда в дверном проёме появилась высокая фигура, Ванесса сидела на кровати ещё с несколькими ребятами, вокруг громоздились тетради, пара книг, кто — то успел запустить бумажный самолётик, который теперь одиноко валялся у стены. Она была странно спокойна — как будто всё происходящее ей и правда нравилось, хоть она и притворялась, что нет.       — Deus meus… — раздался знакомый голос. — Что тут у нас? — голос был низкий, знакомый.       Андерсон стоял в проёме — сутана чуть сбилась, волосы влажные после дождя.       Дети выпрямились мгновенно.       — Отче! — хором вскрикнули дети.       — Сидеть, — сказал он спокойно, но с лёгкой усмешкой. — Я не экзаменатор. Пока.       — Мы занимаемся! — Юмико сияла.       — Вижу, — сказал он. — И, судя по звуку, очень усердно.       Юмико тут же спрятала тетрадь за спину, Хайникель старательно уткнулась в учебник.       — Простите, — пробормотала девочка, неловко слезая с подоконника.       Он посмотрел на Ванессу:       — Ты устроила утренние курсы?       Ванесса бросила на него косой взгляд:       — Нет, эти курсы пришли сюда сами.       Дети захихикали — они уже поняли, что Ванесса хоть и могла казаться строгой, но это была лишь видимость.       Андерсон обратился к детям:       — Ладно, герои, марш на завтрак.       — Но мы почти закончили! — пискнула Юмико.       — Почти — не считается, — сказал он, и, несмотря на мягкий тон, все как по команде поднялись и потянулись к двери.       Когда за последним закрылась дверь, комната опустела.       Андерсон усмехнулся, склонив голову:       — Видимо, Господь решил испытать твоё терпение раньше, чем я думал.       — Угу. Шестью вопрошающими детьми, — отозвалась Ванесса. — Думаешь, это наказание?       — Скорее проверка.       Она подняла на него глаза — холодные, но уже не такие колючие как вчера.       — Тогда, боюсь, я её провалила.       — Нет. Но про покой уже можешь забыть.       — Недолго я им наслаждалась.       — И всё же, — сказал священник, разглядывая беспорядок, оставленный после детей. — Ты с ними справилась.       — Будто бы у меня был выбор, — привычным тоном ответила Ванесса.       Андерсон усмехнулся краем губ, скрестив руки.       — Выбор есть всегда. Даже если кажется, что нет. — Он сделал шаг к окну, где на стекле дрожали блики утреннего света. — Просто иногда правильный путь не тот, который проще.       Ванесса фыркнула:       — Звучит как цитата из ваших.       Он кивнул чуть заметно.       — «И кто примет одного такого ребёнка во имя Моё, тот Меня принимает».       Она посмотрела на него чуть дольше, чем собиралась.       — Только я их не принимала. Они просто пришли.       — Иногда и этого достаточно, — тихо сказал он, направляясь к двери. — Господь ведь не уточнял, по расписанию ли это должно происходить.       Он вышел, оставив лёгкий запах ладана и дождя.       Ванесса осталась сидеть на кровати. На стекле дрожал тонкий луч света, в воздухе — детский смех, который ещё не успел осесть в тишину. Ванесса прикрыла глаза, вздохнула и стала собираться на завтрак. Накинув свитер, она спустилась вниз.       Юмико и Хайникель уже ждали у дверей столовой. Юмико подпрыгивала, как всегда.       — Мы сегодня будем сидеть с тобой! — объявила она, не спрашивая.       — Вы и так со мной сидите, — сказала Ванесса.       — Но сегодня — официально. — уточнила Хайникель, и впервые за всё время в её голосе не было осторожности.       Столовая гудела, как обычно, но теперь этот шум не резал слух.       Андерсон сидел за дальним столом, с чашкой кофе и видом человека, который смирился с хаосом как с формой молитвы и разговаривал с Софией. Он слушал, кивал, но глазами всё равно иногда возвращался к залу — следил за своими. Он встретился с Ванессой взглядом — лёгкий, спокойный, без слов. Она чуть приподняла бровь: всё нормально.       Ванесса села. Молча разлила чай, передала корзинку с хлебом.       Юмико пыталась выудить последнее варенье из банки, Хайникель спорила, что надо делить поровну.       Кто-то рассказывал, как ночью видел сову за окном, кто-то уверял, что это был демон. Юмико изо всех сил доказывала, что у сов просто «лица подозрительные».       — Это называется «дисковидное строение черепа», — заметила Ванесса.       — Вот! — обрадовалась Юмико. — Даже Ванесса говорит, что у них череп странный!       — Я не это сказала, — поправила она, но поздно — спор уже разгорелся.       София проходила между столами, подливая молоко и кивая каждому, кто её благодарил.       — А ты, дитя, хоть немного поспала? — спросила она, остановившись рядом с Ванессой.       — Достаточно, чтобы отличить сову от демона.       София улыбнулась, тихо, как умеют те, кто пережил бурю и теперь ценит любую тишину.       — В будущем тебе это поможет.       Смех, звон, запах хлеба.       Ванесса медленно отпила чай и поймала себя на мысли, что впервые за эти дни не ждёт, когда всё закончится.       После завтрака дети обречённо разбрелись на занятия.       У Ванессы день начинался с физики. Учитель Мелони — высокий, сухой мужчина с мелом, въевшимся в пальцы, — стоял у доски и чертил формулы так сосредоточенно, будто от них зависела судьба вселенной. На задней парте кто-то зевнул, другой уронил карандаш. За окном шёл дождь, и редкий стук капель гулко отдавался в тишине.       — …и потому, если тело погружено в жидкость, — начал он вновь, словно не замечая полусонных лиц, — на него действует выталкивающая сила. Закон Архимеда.       Он обернулся, взгляд скользнул по рядам и остановился на Ванессе:       — Салливан, как вы думаете, почему свинец тонет, а дерево — нет?       Ванесса сидела ближе к окну, глядя на отражение света в стекле.       — Потому что у свинца плотность больше, — ответила она спокойно. — Сила выталкивания меньше силы тяжести.       — Верно, — учитель чуть оживился. — А если мы изменим давление?       — Тогда изменится плотность жидкости.       — Прекрасно, — сказал он, и в голосе впервые прозвучала искренняя радость. — Значит, кто-то сегодня слушает.       Мальчишка с соседней парты тихо прыснул от смеха, но учитель сделал вид, что не заметил. Он продолжил объяснять, теперь обращаясь в основном к Ванессе — не специально, просто она одна отвечала.       К концу урока остальные уже почти спали. Он вытер доску, оставив облако белой пыли в воздухе.— Всё, на сегодня достаточно, — сказал он наконец. — Можете идти.       Дети поднялись, зашуршали бумагой, высыпали в коридор. Ванесса тоже встала, но учитель окликнул:       — Ванесса, подожди минуту.       Она обернулась.       Мелони стоял у окна, глядя, как солнце стыдливо пробивается сквозь оставшиеся тучи.       — Вы неплохо рассуждаете, — сказал учитель, не поворачиваясь. — Редко встретишь ученика, который не просто запоминает, а понимает, почему что-то падает или плывёт.       — Это несложно, — ответила она. — Вещи ведут себя по законам. Люди — нет.       Он усмехнулся, наконец взглянув на неё.— Философия в тринадцать лет. Вы мне нравитесь, Салливан.       — Сочувствую, — сказала Ванесса. — Обычно это заканчивается плохо.       Учитель тихо засмеялся — устало, но искренне.       — Видите, вот ради этого я и держусь за этот предмет. Не за формулы. За редкие моменты, когда с кем-то можно говорить.       Она не знала, что ответить, просто кивнула.       — Идите, — сказал он мягко. — И… не торопитесь с выводами о людях. Они, знаете ли, иногда тоже подчиняются законам — просто другим.       Ванесса вышла. В коридоре шум стоял уже привычный — кто-то спорил о домашнем задании, кто-то гонял мячик из бумаги.       Юмико с Хайникель заметили её и тут же подбежали: делились впечатлениями от утренней латыни, перебивая друг друга. Ванесса только кивала — слова сливались в гул.       Среди этого шума она почувствовала чей-то взгляд. Обернулась — у стены стоял тот самый мальчик, которого она видела накануне рядом с Андерсоном.       «Максвелл», — вспомнила она его фамилию.       Он чуть улыбнулся и коротко кивнул. Ванесса ответила тем же.       В класс латыни она вошла позже остальных — младшие снова засыпали вопросами.       — Новенькая? — спросила сестра Мартина, не поднимая головы от журнала.       — Да, — коротко ответила Ванесса.       — Тогда садись рядом с Энрико.       Максвелл поднял светлые глаза. Лёгкое движение головы — будто уступал место не из вежливости, а из снисходительности.       Ванесса молча села. Перед ним — раскрытый Цицерон, поля в аккуратных заметках.       — Сегодня продолжаем «De officiis», — сказала Мартина. — Долг, честь и разум — три вещи, без которых не бывает человека. Энрико, начинай.       Он начал читать ровно, почти музыкально, но без надрыва. Голос звучал спокойно и ровно. Ванесса слушала, не поднимая взгляда, но чувствовала: каждое слово он произносит так, чтобы его слышали все. И как ни странно, остальные ребята даже переставали шептаться, когда он говорил.       — «Nihil honestius quam virtutem…» — прочитал он и перевёл: — «Нет ничего благороднее добродетели».       — Хорошо, — кивнула Мартина. — А теперь ты, Ванесса.       Она взяла книгу, нашла нужную строку и начала без запинки.       Голос у неё был ниже, чем ожидалось, с тихой хрипотцой, будто усталость в словах тлела медленно, но уверенно.       — «Non nobis solum nati sumus…» — «Мы рождены не только для себя».       Максвелл скользнул по ней взглядом — коротко, оценивающе. Она почувствовала это, но не отвела глаз от книги.       Сестра Мартина кивнула одобрительно:       — Прекрасно. Вы изучали раньше?       — Да. У меня был хороший учитель, — коротко ответила Ванесса.       — Значит, вы к нам по адресу, — сказала сестра. — Латынь любит тех, кто понимает.       Она продолжила урок — склонения, разбор текста. Иногда Ванесса ловила на себе взгляд Максвелла, и, не глядя прямо, знала: он проверяет, совпадает ли её перевод с его.       Когда урок закончился, и класс зашумел, он сказал негромко, будто между делом:            — У тебя правильное произношение.       — Спасибо.       — Но ты читаешь, как будто споришь с текстом.       Ванесса усмехнулась:       — Привычка.       Энрико посмотрел на неё чуть внимательнее, но ничего не ответил, лишь взял тетрадь, закрыл книгу и, проходя мимо, бросил коротко:       — Думаю, тебе надо от неё избавляться.       Ванесса проводила его взглядом, чуть прищурившись, и только тогда заметила, что улыбается — едва заметно, как человек, который почувствовал начало игры, ещё не зная правил.       

***

      После занятий, впервые за день довольствуясь минутами покоя, Ванесса решила наконец зайти в библиотеку.       Она оказалась небольшой — узкое окно, старый стол, несколько потемневших от времени шкафов и камин, которым, похоже, не пользовались годами. Возле камина — диван, немного перекошенный, но мягкий.       Ванесса пробежалась взглядом по полкам — ничего примечательного: мировая классика, кое-что на латыни, много религиозной литературы. Конечно, ей хотелось увидеть здесь хотя бы простенький трактат по какой-нибудь демонологии, но Ванесса знала, что такие вещи хранятся только в Ватикане.       Она села за стол, разбирая тетрадь по латыни. После урока хотелось просто тишины — без чужих взглядов и вопросов.       «Нужно успеть сделать хотя бы немного до тренировки», — Ванесса раскрыла учебник и постучала карандашом по столешнице. Мысли уже были не здесь, а внизу — в подвале, среди кирпичных стен со следами гари от огня. Её огня.       Снаружи поднялся ветер, вновь нагоняя тучи.       — Не думал, что здесь будет бывать кто — то ещё. — раздался голос у дверей. — Кроме меня и учителя Андерсона, конечно.        «Учителя?» — Ванесса подняла голову. Ей было непривычно слышать, чтобы кто-то так говорил о преподобном.       На пороге стоял Максвелл. Он уже не казался таким приветливым, как был перед уроком латыни. Его взгляд изучал, пытался что-то найти в Ванессе, но та лишь усмехнулась:       — Теперь будет.       Девочка вновь вернулась к латинскому языку, но внутри всё напряглось. Она уже чувствовала — Максвелл что — то хотел от неё.       Он привычно опустился на диван, положив рядом книгу. Волосы аккуратно зачёсаны, рубашка без единой складки — будто жизнь проходила мимо него, боясь прикоснуться. В лице — лёгкая усталость и что-то похожее на любопытство.       — Ты не из разговорчивых, да? — голос звучал немного вальяжно. Ванесса вновь усмехнулась — этот тип начинал раздражать, хотя ещё ничего не успел сделать.       — Что тебе надо? — Она вскинула голову и посмотрела прямо ему в глаза.       Энрико улыбнулся, но в этой улыбке не было симпатии, лишь холод.       — Всего лишь хотел поближе познакомиться с будущей коллегой.       — С коллегой? — переспросила Ванесса.       — Да, — Максвелл кивнул, а потом нарочито удивленно продолжил: — Учитель Андерсон тебе разве не говорил? — Он остро выделил последние слова и посмотрел на неё долгим, испытывающим взглядом.       «Какие к чёрту коллеги? Этот дохляк метит в Искариоты? Хотя, чему я удивляюсь. Может они там все такие», — пронеслось в голове у Ванессы, она с силой сжала карандаш.       Максвелл довольно улыбнулся, увидев смятение на её лице. Он хотел ещё что-то добавить, но дверь резко распахнулась:.       — Нашлась. — В дверном проёме стоял Андерсон, на его пальто ещё блестели дождевые капли.       Ему хватило доли секунды, чтобы почувствовать витающие в комнате напряжение. Он перевёл взгляд с Ванессы на Максвелла.       Энрико поднялся.       — Добрый день, учитель.       — Максвелл, — кивнул Андерсон. — Опять прячешься среди книг?       — Лучше, чем среди детей, — спокойно ответил тот.       Андерсон чуть усмехнулся, но взгляд у него стал жёстче:       — Может, когда-нибудь ты научишься не прятаться вообще.       — Может, — коротко сказал Максвелл. — Если вы научите.       На миг между ними повисло молчание.       Андерсон перевёл взгляд на Ванессу:       — Идём.       Она поднялась, прошла мимо Максвелла, даже не взглянув на него. Тот чуть повернул голову:       — Удачи.       Ванесса ничего не ответила и вышла в коридор. Андерсон напоследок смерил взглядом своего ученика, будто спрашивая: «что ты ей сказал». Но Максвелл лишь улыбнулся.       Священник в несколько шагов догнал Ванессу и спросил:        — Как он тебе?       — Не нравится, — ответила Ванесса сразу. — Он сказал, что мы с ним будем коллегами.       Она остановилась и посмотрела на Андерсона, ожидая ответа.       — Скорее всего. Максвелл очень умён, — он сделал паузу. — И амбициозен.       — Мне казалось, что это плюс среди церковников, — бросила Ванесса зло. Ей не хотелось признавать, но отчего — то слова Максвелла её задели. Андерсон действительно не сказал, что готовит к службе у Искариотов не только её.       Андерсон сложил руки на груди и непривычно строго посмотрел на Ванессу:       — Вот значит, как ты нас называешь.       Ванесса растерялась, поняв, что сморозила глупость. И впервые в споре посмотрела в сторону.       — Я… — она поджала губы. — Это к тебе не относится, — пробурчала смущённо Ванесса и рискнула поднять глаза на священника.       — Допустим, — тихо сказал Андерсон. — Но ты слишком быстро решаешь, кто чего стоит.       — Просто не люблю, когда со мной играют, — отрезала она. — Особенно те, кто прячется за веру.       Он чуть приподнял бровь, но не ответил сразу.       — Это не игра, — наконец сказал он спокойно. — Мы не выбираем, где окажемся. Только то, что сделаем, когда туда попадём.       Она усмехнулась — коротко, устало:       — Сомневаюсь, что Бог мне что-то выбирает.       — Может, и не Бог, — ответил он. — Но вера всё равно найдёт дорогу. Даже если ты не называешь её этим словом.       Его голос был не наставлением, а признанием — будто он говорил не ради неё, а потому что хотел верить сам.       Ванесса не нашла, что ответить.       В груди всё ещё оставалось раздражение — за Максвелла, за приют, за то, что её жизнь расписана кем-то другим.       Но в его голосе она услышала не упрёк. Тепло, простое, как рука на плече.       — Ты упрямая, — сказал он, чуть мягче. — И это неплохо. Просто не дай этому стать твоей верой.       Она хмыкнула, не поднимая глаз:       — А что, если уже стало?       Андерсон ничего не сказал. Только коротко кивнул, будто понял больше, чем хотел.       Ванесса шла рядом, чувствуя, как злость растворяется — не из-за слов, а потому что он не обиделся. Как будто видел в ней не ошибку, а что-то ещё.       И это вселяло спокойствие.       На улице ещё витала сырость после дождя, которую безуспешно пыталось высушить уже прохладное октябрьское солнце.       Погреб встретил их тем же запахом сырости и пыли, только теперь на стенах кое-где виднелись следы вчерашних вспышек — потемневший кирпич, потрескавшаяся штукатурка.       — Следы славного сражения, — пробормотала Ванесса.       — Следы нетерпения, — поправил Андерсон, опускаясь на знакомый ящик. — Сегодня попробуем по-другому.       Она стояла посреди комнаты, скрестив руки.— По-другому — это как? — Без злости. — Я вчера не злилась. — Злилась. На себя. На огонь. На всё сразу.       Она хотела возразить, но промолчала. Вместо этого сняла куртку и положила на лавку.       — Хорошо, — сказала тихо. — Только не говори, что мне нужно «расслабиться». Особенно после Максвелла.                          — Не скажу, — он кивнул. — Скажу — дыши.       Она подняла ладони, вдохнула. Воздух был холодным, но внутри уже шевелилось знакомое тепло.       — Помни, — сказал он спокойно, — не командуй им.       — Я не командую.       — Командуешь. Даже когда молчишь.       Она бросила на него раздражённый взгляд, но сдержалась. Огонь загорелся быстрее, чем вчера — ровнее, послушнее. Он будто узнал её.       — Не дави, — сказал Андерсон. — Просто чувствуй, пока не станет твоим дыханием.       Пламя появилось быстрее — горячее, чем прежде. Сначала ровное, потом рывком вырвалось вверх, зацепило стену. На кирпиче остался новый чёрный след.       — Прекрасно, — пробормотала она.       — Нет, — сказал Андерсон. — Это честно.       Он подошёл ближе, кивнул.       — Давай ещё. Не торопись, — тихо сказал Андерсон, не двигаясь с места. — Это не приказ. Это разговор.       — С ним трудно разговаривать, — пробормотала Ванесса. — Он… упрямый.       — Как ты, — заметил он.       Она хмыкнула, но не отвлеклась.       Пламя слегка качнулось, будто действительно ответило.       — Не дави, — повторил он. — Просто держи.       Она закатила глаза, но послушалась. Теперь пламя было мягче — меньше силы, больше внимания. Она тянула его вверх не давлением, а дыханием. Огонь слушался. На мгновение показалось, что воздух стал теплее, будто подвал ожил.       — Так. — Голос Андерсона стал тише, почти на выдохе. — Видишь? Это не борьба.       — Звучит, как будто ты учишь меня молиться.       — А ты пробовала?       — Когда-то, — сказала она. — Не сработало.       — Может, ты просила не то.       Она усмехнулась, не открывая глаз.       —Не думаю, что формулировка имела значение.       Он молчал. Лишь шагнул ближе, поправил угол её руки.       — Держи так. Не отвлекайся.       Пламя качнулось, но не исчезло. Легло ровным языком вдоль пальцев, как будто слушало.Ванесса закрыла глаза. Сердце билось в том же ритме, что и огонь.       — Хорошо, — сказал Андерсон. — Ещё.       Она послушалась. Пламя стало сильнее, но не сорвалось, как раньше. Оно тянулось, плавно изгибаясь, будто следуя за её вдохом.       — Вот так, — тихо произнёс он. — Не борись.       — Я не борюсь, — прошептала она. — Просто… разговариваю.       Он не ответил. Только смотрел.Когда пламя наконец потухло, в погребе повисла тишина — густая, как дым.       — Устала? — спросил он.       — Нет, — соврала Ванесса.       И вновь сосредоточилась. Пламя вытянулось — ровное, устойчивое, словно внутри наступил короткий момент покоя. Потом дрогнуло. На лице промелькнуло что-то — воспоминание, тень. Огонь снова сорвался, ударил вверх, рассыпался в искры. Ванесса резко разжала пальцы.       — Проклятье.       — Почти получилось, — сказал Андерсон. — Но лучше, чем вчера.       — Это не «лучше», это просто дольше до взрыва.       — А дольше — уже победа.       Она усмехнулась — коротко, без радости.       — Ты всегда так спокойно говоришь, будто тебя не пугает, что я могу случайно поджечь весь этот подвал.       — Я живу с верой в чудеса, — ответил он. — К тому же, рядом с огнём безопаснее, чем рядом с теми, кто его боится.       Он прошёлся взглядом по следам копоти на стене, потом на неё:       — Ещё раз. Последний.       Она кивнула, выпрямилась, закрыла глаза.Теперь не давила, не злилась — просто позволила тому, что внутри, выйти ровно, без рывка. Пламя вспыхнуло, мягкое, золотистое, и не погасло. Ладони были спокойные. Огонь стоял ровно, колеблясь от дыхания.       — Хорошо, — сказал Андерсон. — Держи. Не думай.       Она стояла так несколько секунд — пять, десять, может, больше, и в темноте вдруг ощутила — не жар, а ритм. Как дыхание, но не её. Словно пламя само выбирало частоту, и если подстроиться — оно слушается.       — Вот, — услышала она голос Андерсона где-то сбоку. — Не пытайся управлять. Позволь быть.       — А если… оно не захочет слушаться?       — Тогда ты узнаешь, что такое настоящая работа, — сказал он спокойно. — Но не сегодня. Сегодня — просто держи.       Она сделала шаг вперёд, расправила плечи.Пламя выросло. Не рывком — плавно, как дыхание. Тепло обволокло комнату. Свет дрожал на стенах. На мгновение показалось, будто всё стало легче.       — Сколько? — спросила она.       — Двадцать одна секунда, — ответил он, глянув на часы.       — Лучше, — кивнула Ванесса.       — Лучше, — подтвердил он. — Но ты всё ещё напряжена.       Он подошёл ближе, встал сбоку:       — Смотри. Не из силы — из себя. Дыхание, не давление.       Он протянул руку, будто помогал поймать равновесие.Ванесса повторила движение — выдохнула, чуть опустила плечи. Пламя стало мягче, прозрачнее.       — Вот, — сказал он. — Теперь оно твоё.       Она открыла глаза. Пламя мерцало у кончиков пальцев — ровное, устойчивое, почти красивое.       — Чувствуешь?       — Да, — тихо сказала она. — Оно не хочет уйти.       — Не гони. Пусть само.       Они стояли так несколько секунд. И вдруг она поняла — не боится.Не его, не пламени, не себя.       Когда огонь медленно погас, тишина стала ощутимой. Она кивнула.       — Почти держалось.       — Почти — это хорошо. С остальным разберёмся.       Он подошёл ближе, взял её куртку со стола и протянул:       — На сегодня хватит, — сказал он.       — А завтра? — Ванесса забрала куртку у него из рук.       — Завтра — без подвала.— Это приговор?       — Это отдых.       — Угу. Так и поверила.       Андерсон усмехнулся, закурил, не глядя на неё:       — Думаешь, я не умею давать людям передышку?       — Думаю, ты просто не умеешь останавливаться, — ответила она.       Он глянул поверх очков, с усталым интересом:       — Говорит человек, который чуть не спалил стену, потому что не хотел остановиться.       — Я тренировалась, — буркнула она.       — А я — наблюдал. Разница невелика.       Они оба молчали. Воздух в погребе был тёплым, пах пеплом и чем-то ещё — живым, как после грозы.Пламя на стене догорело, оставив едва заметный след копоти.       — Ты знаешь, — тихо сказал он, — иногда важно просто позволить себе выдохнуть.       — Не умею, — призналась она.       — Научишься. Или сгоришь.       — Отличный выбор, — усмехнулась Ванесса.       — Я реалист, — ответил Андерсон, выдыхая дым. — Иногда пепел — единственный способ понять, что огонь был настоящим.       Она посмотрела на свои ладони — холодные, дрожащие, но без боли:       — Пожалуй, завтра всё-таки попробую отдохнуть.       — Без фанатизма, — сказал он. — Ты и отдых превратишь в работу.       Ванесса хмыкнула, накинула куртку и направилась к лестнице:       — Значит, у нас это обоюдное заболевание.       Он коротко засмеялся — низко, по-настоящему:       — Похоже, да. Только я старше, у меня хроническая форма.       Она оглянулась на него из проёма:                   — А я, значит, — осложнение.       — Ещё какое, — сказал он.       Когда она поднялась наверх, Андерсон остался внизу. Долго смотрел на тёмные следы на стене, потом пробормотал вполголоса, будто себе: «Ибо Бог наш есть огонь поядающий.»       Дым от сигареты поднялся вверх, растворяясь в воздухе — почти так же, как пламя у её пальцев минуту назад.