Исповедь трёх блезницов.

Утро встретило Лололошку тяжёлым дыханием. Казалось, сам воздух в комнате стал вязким, будто заполненным пеплом. Каждое движение отзывалось тупой ломотой в мышцах, как будто он всю ночь таскал на себе бетонные плиты. Височная боль стучала глухо, в ритме сердца, словно кто-то гвоздил изнутри череп. А глаза... глаза просто отказывались работать. Он медленно сел на край кровати. Пальцы дрожали, когда он провёл ими по лицу. Подушечками нащупал отёкшие участки под глазами, сухость кожи, болезненные впадины у висков. Всё болело. Всё. Он обхватил лицо ладонями, локти упёр в колени и замер. Дышал. Просто дышал. Каждый вдох давался с усилием, как будто воздух был с сопротивлением, как будто даже он — против него. В голове крутилась одна-единственная мысль:" Ты должен. Ты обязан." Неважно, сколько боли. Неважно, что говорят остальные. Он спасёт их. Джона. Ви. Любимых. Родных. Не чудовищ — братьев. Кто, если не он? Он встал. Ноги подкашивались. Шёл в ванную как через вязкий мрак. Зеркало встретило его безжалостной правдой, бледное лицо, синеватые круги под глазами, казавшиеся почти фиолетовыми. Припухшие веки. Красные белки. Щеки в сером налёте усталости. Волосы спутаны. Даже губы — пересохшие, потрескавшиеся. Он не мог на это смотреть. И не мог отвернуться. — Ты не сломаешься. Не сегодня, — прошептал он самому себе. Голос прозвучал чужим, хриплым, поломанным. Он открыл холодную воду, подставил ладони и с силой плеснул на лицо. Раз. Второй. Третий. Ощущение ледяных капель, стекало по щекам, по шее, врезаясь в кожу, пробуждая нервы. Он вздохнул резко, чуть не закашлялся — но не остановился. Открыл аптечку. Достал охладительный роликовый гель с экстрактом ромашки и кофеина — он всегда держал его «на всякий случай». Взял ещё кубики льда из морозилки, обернул их в тонкую салфетку и начал водить по щекам и векам. Лёд жёг, но это была нужная боль — такая, которая заставляет вернуться к жизни. Методично, шаг за шагом, он приводил себя в порядок. Как на автопилоте. Смыл остатки усталости очищающей пенкой, вытер лицо мягким полотенцем. Сделал массаж вокруг глаз — точечно, надавливая на впадины. Потом нанес крем с дренажным эффектом, густо, похлопывая пальцами. Несколько капель сыворотки под глаза. И сверху — привычная матирующая эмульсия, чтобы кожа не блестела. Губы — бальзам с ментолом. Волосы — расчесал, сбрызнул водой, пригладил. Пока он занимался этим, в голове звучал только один голос — его собственный. И он повторял: " Ты нужен им. Ты будешь сильным. Тебя не сломать. Не сейчас. Не в их отсутствие. " Полчаса спустя в зеркале смотрел не измученный парень — а человек, который снова взял себя в руки. Следы ночи всё ещё были — лёгкие, тонкие. Но они не мешали видеть главное: в глазах Ло, несмотря на боль, всё ещё горел свет. Свет надежды. Он выдохнул, провёл рукой по волосам. Теперь — завтрак. Телу нужна энергия. И после — бой. С законами. С системой. С самим собой. Затем он направился на кухню. Туда, где всё застыло, как в музее последних часов до катастрофы. Там, где всё — даже беспорядок — напоминало о том, каким было "до". Стол усеян крошками. В углу — чашка, в которой давно высохший чай оставил коричневые следы на стенках. Кофе на столешнице засох жёсткой коркой. Ложка прилипла к блюдцу. Полотенце скомкано на ручке духовки. В воздухе витал затхлый запах, смешанный с остатками жира и чего-то кислого. Но он не отвлёкся. Не позволил себе замереть. Всё — по порядку. Как в допросе. Как в отчёте. Он включил плиту. Огонь щёлкнул и зажёгся с характерным вспышко́вым звуком. Металл сковороды быстро начал набирать жар. Он достал яйца — два, достаточно. Потом — тонкие слайсы бекона. Соль. Чёрный перец. Не специи, а именно — механика. Ритуал выживания. Жар нарастал, и с первым соприкосновением бекона с металлом воздух наполнился густым, насыщенным ароматом жира. Он не чувствовал голода. Не чувствовал ничего. Только действие. Шшшш. Бекон начал скручиваться от жара. Потом — аккуратно, почти машинально — он разбил яйца, стараясь не допустить попадания скорлупы. Белок зашипел, зазолотился. Желтки остались целыми. Идеально. Он стоял, не мигая, наблюдая за процессом. Рука сама перевернула бекон. Рука сама выключила плиту. Рука сама переложила всё на тарелку. Он ел молча. Словно не человек, а программа, запущенная на автоматическое поддержание функции. Жевал, не чувствуя вкуса. Глотал, не чувствуя сытости. Он питался — чтобы не упасть. Только и всего. Каждый кусок отдавался в животе тяжестью, а не теплом. Он медленно протянул руку к аппарату, открыл контакты. Прокрутил. Нужное имя нашлось сразу. Он нажал. Гудок. Один. — Алло? — голос ответил быстро, нервно. — Сан-Фран? Это Ло. На том конце провода — тишина. Потом: — Господи, Лололошка... Я слышал. Это правда? Голос был не обвиняющим, нет. Скорее — испуганным. Недоверчивым. Как будто человек до последнего надеялся, что это слухи. — Да, — выдохнул Ло, не давая себе и секунды на сомнение. — Я... мне нужно, чтобы ты стал их адвокатом. И чтобы ты сделал невозможное. — Ло... — начал Сан-Фран, и в его голосе была боль. — Ты понимаешь, в чём они обвиняются? Это не... это не мелочь. Это двадцать семь. Двадцать семь убийств. Серийных. С отягчающими обстоятельствами. Он говорил с усилием, будто сам не верил в то, что произносит. — По статье 105 УК, часть вторая — пункты А, В, Д. Убийство двух и более лиц. С особой жестокостью. По предварительному сговору. Это... Ло, это пожизненное. В лучшем случае — двадцать пять лет. Без шансов на условно-досрочное освобождение. Ни одного. Ло закрыл глаза, стиснул зубы. — Вививилка — основной исполнитель, — твёрдо произнёс он. — Джон... вероятно, соучастник. Он знал. Он... не остановил. Но он не участвовал напрямую. — Даже соучастие в таком... — Сан-Фран замолчал на мгновение. — Ло, ты знаешь, как это звучит? Он сам себя загнал. Даже если он просто молчал, это уже 33-я статья. Соучастие. Покрытие. Несообщение. А с такой тяжестью — он тоже кандидат на пожизненное. — Я не прошу тебя вытащить их в герои. — Ло говорил ровно. — Я прошу... сохранить им шанс. Хоть какой-то. Если сможешь — играй на психиатрии. Давлении. Джон... он впечатлительный, он зависим. Он мог действовать под влиянием Ви. Если представить Вививилку как манипулятора — возможно... — Возможно, удастся представить Джона как ведомого. А Вививилку — как невменяемого. — Да, — подтвердил Ло. — Хорошо, — наконец сказал адвокат. — Я попробую. Я... подключу пару коллег. И психиатра. Будем готовить базу. С тебя — документы и всё, что найдёшь. Послезавтра — встречаемся в СИЗО. В десять. Я оформлю допуск. Ло, ты понимаешь, шансы — ничтожные. Почти ноль. — Я понимаю, — сказал он и сбросил вызов. Разговор закончился. Ло откинулся на спинку стула и долго смотрел в окно. Потом встал. Квартира была в беспорядке: пыль на полках, грязные тарелки, сорняки на подоконнике. Он взялся за тряпку. Уборка заняла почти три часа. Он отдраил ванную, перемыл посуду, выкинул мусор, протёр полы, сменил бельё. Только когда в квартире стало по-настоящему чисто, он позволил себе вдохнуть глубже. После долгой, утомительной уборки, когда последние капли воды скатились с чисто вымытых полов, а воздух в квартире впервые за два дня наполнился лёгким запахом свежести и цитрусового моющего средства, Лололошка позволил себе откинуться на спинку дивана. Он провёл рукой по лицу, ещё ощущая под пальцами лёгкую усталость — и физическую, и душевную. Но вместе с усталостью пришло нечто ещё: лёгкое, почти незаметное ощущение порядка. Внутреннего и внешнего. Как будто мир стал хоть немного тише, послушнее. Он встал, потянулся, и направился к выходу. Было уже начало вечера. Сумерки легли на улицу мягкой дымкой, фонари начинали загораться по одному, как звёзды. Он шёл медленно, с пустыми руками — а возвращался с полными пакетами, в которых приятно гремели бутылки с соусами, пахли свежими фруктами, лежали плотные пакеты с рисом, охлаждённые креветки и хрустящий пучок кинзы. Он даже выбрал небольшой лайм — сочный, с тонкой, гладкой кожурой. Вернувшись домой, он не стал сразу приступать к готовке. Сначала — вымыл руки, переоделся в домашнее. Под закатное солнце, пробивающееся сквозь чистые окна, он начал готовить — медленно, как в старых фильмах, где каждый жест кажется осознанным. Он достал деревянную разделочную доску, острый нож, простую глубокую сковороду. Первым делом мелко нарезал чеснок — два зубчика, ароматные, с характерным щелчком под плоскостью ножа. Разогрев масло, он бросил чеснок на сковороду, и сразу же по кухне разлился тёплый, пряный запах — как будто дом вдохнул жизнь. Следом — креветки. Очищенные, слегка розовые, влажные от морской воды. Они зашипели на горячей поверхности, съёжившись и покрываясь румяной корочкой. Ло перевернул их аккуратно, деревянной лопаткой, стараясь не повредить ни одной. Затем — два яйца. Он разбил их в отдельную чашку, быстро взбил вилкой и вылил на сковороду. Яйцо схватилось почти моментально, и он начал размешивать всё вместе — получалось пёстро, ярко: белое, жёлтое, розовое. Следующим шёл ананас. Кубики золотисто-жёлтого цвета, свежие, чуть прохладные на ощупь. Он добавил их в сковороду и коротко обжарил, дав им карамелизироваться, выпустить сок. Затем — холодный вчерашний рис, слипшийся, чуть подсохший — как раз то, что нужно. Он начал перемешивать всё вместе, стараясь разломать комки, чтобы рис впитал в себя аромат всех предыдущих ингредиентов. Настал черёд соусов. Сначала — соевый, тёмный, солоноватый. Затем — капля рыбного, густого, с резким запахом. Всё перемешалось в едином облаке пара и аромата. Ло нарезал зелёный лук, выжал немного лаймового сока, кинул горсть кинзы и щепотку мелко нарезанного чили. Всё — как должно быть. Он выложил блюдо в глубокую белую тарелку. Контраст яркий: золотой рис, розовые креветки, зелёные травы, редкие красные вкрапления перца и белые полоски яйца. Кухня была наполнена ароматом — смесь сладкого, кислого, острого и солёного. Это было утешающе. Это было почти как обнимать кого-то. Он взял вилку, сел за стол, не включая свет. Солнце уже почти село, и комнату окрасили тёплые оранжево-синие тона. Ужин шёл медленно. Он ел молча, без аппетита, но и не заставляя себя. Просто — ел. Как нужно дышать. Не потому что хочется, а потому что нужно жить. Он смотрел перед собой. На противоположную стену, в пустую точку, где не было ничего — и где всё одновременно. Там были братья. Там были допросы. Стены СИЗО. Суд. Их лица. Его память. Его вина. Его любовь. Когда тарелка опустела, он отнёс её в раковину, вымыл, протёр тряпкой стол. Всё — медленно. Всё — молча. Потом прошёл в спальню. Там уже царила тишина, глубокая, прохладная. Он снял одежду, переоделся в мягкую, домашнюю футболку. Подошёл к кровати, пригладил покрывало, лёг. Под головой — свежая наволочка. Её прохлада ласкала щёку. Он лежал на спине, глядя в потолок. Несколько секунд. Несколько вдохов. Внутри всё ещё бушевал шторм — но снаружи было спокойно. Почти умиротворённо. Почти. Он закрыл глаза. "Я их спасу. Во что бы то ни стало." Эти слова прозвучали в голове, как молитва, и растворились в темноте. Он уснул не в покое — но с решимостью. Завтра будет новый день. Завтра он снова встанет. И будет бороться.

***

Утро наступило на удивление спокойно. В нём не было ни привычной после бессонницы головной боли, ни тяжёлого глухого стука в груди, от которого иногда казалось, что рёбра не выдержат. Но это было не облегчение. Это было затишье. Нечестное, обманчивое. Настроение не поднялось — наоборот, оно будто стекло по ногам, прилипло к полу в углу спальни и осталось там, в тени, как забытая вещь, с которой не хочется иметь дело. Там же, где осела надежда. Сквозь неплотно задвинутые шторы в комнату проникал рассвет. Не резкий, не слепящий — мягкий, рассеянный свет, растекающийся по стенам, по полу, по простыне, на которой лежал Ло. Лучи цеплялись за деревянную рамку кровати, гладили край подушки, где его голова провела почти всю ночь. Он не спал — точнее, не отдыхал. Сон был лоскутным, неясным, пугающим. А теперь… теперь он просто лежал. Смотрел в потолок. Пустыми, сухими глазами. Никаких мыслей. Ни одной эмоции. Только пульс — мерный, холодный, как барабан где-то вдалеке. А потом — словно оборвалось что-то внутри — он резко сел. Сбросил с себя одеяло. Опустил ноги на пол. Нужно было вставать. Жить дальше. Хоть как-то. Хоть понарошку. Он направился в ванную. Тело слушалось, но будто нехотя — движения были вялыми, как у куклы, оставленной в сырости. Включил воду. Наклонился к умывальнику. Поднял голову. Посмотрел в зеркало. Лицо. Лицо выглядело иначе. Как будто на нём побывала зима. Следы вчерашнего исчезали: отёки чуть спали, краснота вокруг глаз побледнела. Бледная кожа, синеватые тени под глазами, пересохшие губы — всё это говорило, что человек перед зеркалом не спал, не ел, не жил, а просто… выживал. Ло медленно намочил ладони ледяной водой и плеснул себе в лицо. Раз, два, три. Потом вытерся полотенцем — оно было слегка влажное, с запахом геля и чего-то домашнего. Он остановился. Присмотрелся к своему отражению. И понял — он выглядит как солдат, вернувшийся с войны. Только никто его не встречал. И войны этой никто, кроме него, не видел. Он провёл пальцами по щеке, по губам, по шее. Живой. Пока живой. Хотя и не совсем человек. Что-то между. Оболочка. Оболочка с сердцем. Аппетита не было. Совсем. Даже мысли о еде вызывали отвращение. Желудок сжался в комок, организм будто посылал сигнал: "Нет. Не сейчас. Не надо делать вид, что всё нормально". И Ло согласился с ним. Он прошёл на кухню. Свет был тусклый. На подоконнике — чашка с засохшим следом кофе, сбоку — грязная ложка. Он не стал ничего трогать. Просто включил чайник. Всё на автомате. Пока вода закипала, он молча взял чистую кружку. Высыпал в неё кофе. Растворимый. Грубый. Горький. Без сахара. Без молока. Горечь. Только она сейчас ощущалась как настоящее. Когда вода зашумела, он налил себе чашку и взял её двумя руками. Стекло обжигало пальцы, но это было даже приятно. Он прошёл к окну, отдёрнул край шторы. Мир жил. Люди шли по улицам, под ногами у кого-то катился мяч, кто-то разговаривал по телефону, кто-то смеялся. Машины гудели, маршрутки тормозили, птицы — не веря ни во что — пели. А он стоял. Наблюдал. Словно сквозь стекло. Словно издалека. Мир двигался вперёд. А он — застрял. Он допил кофе. Осталась горечь на языке, в горле, в груди. Поставил чашку в мойку. Не мыл. Просто поставил. Повернулся. Пошёл в спальню. Разделся. Домашние вещи аккуратно повесил на спинку стула. Из шкафа достал форму. Темно-синий пиджак, рубашка, брюки. Каждая пуговица на месте, каждая складка разглажена. Погоны — ровно. Всё — идеально. Он одевался молча, почти церемониально, как будто надевал доспехи. Последним жестом — застегнул шарф. Шарф — любимый. В нём было тепло, надёжно. Это был единственный предмет, в котором ещё сохранялся запах дома, настоящего, прошлого. Он аккуратно обмотал его вокруг шеи, поправил концы. В кармане — удостоверение, бумажник, телефон, ручка. Всё привычное. Всё — необходимое. Он подошёл к двери, надел обувь. Проверил всё ещё раз, привычным жестом пощупал ключи, телефон. Затем достал смартфон, открыл приложение такси. Один клик — и машина в пути. Он открыл дверь и вышел. Под ногами похрустывали сухие листья. У подъезда, на бетонной лестнице, он прислонился к перилам. Посмотрел вверх. Небо было прозрачным, бледно-голубым. Воздух — прохладным, но не резким. Скорее, обволакивающим. И всё же — ничего не чувствовалось. Даже ветер. Даже свет. Машина подъехала тихо. Такси — с ярко-зелёной полосой по борту. Молодой водитель выглянул, кивнул. — Лололошка Харрисон? Ло кивнул в ответ и, не произнеся ни слова, сел на заднее сиденье. Удобно устроился, положил руки на колени. Машина тронулась. За окном поплыли улицы, перекрёстки, парки, вывески, люди. Всё — как будто через матовое стекло. Он не моргал. Не отводил взгляда. Но и не смотрел по-настоящему. Мысли текли, как вода. Без начала, без конца. Только образы. Допрос. Джон. Ви. Их голоса. Их глаза. Тот дом. Тот подвал. Кровь. Стены. Их объятия. Тепло их кухни. Их улыбки. Их предательство. Их вина. И снова их глаза. И снова — его вина. Он закрыл глаза на минуту. Сделал вдох. Медленный. Глубокий. Его ждёт новая реальность. Новая боль. Но он был готов. Он должен быть готов. Он был на работе. И он был один. Прошло около двадцати минут, прежде чем такси свернуло на знакомую улицу. За окном — всё тот же, не слишком ухоженный фасад их отдела: серые бетонные стены, потрескавшиеся на стыках, потемневшие от времени и дождей, высокие узкие окна, часть из которых до сих пор была закрыта жалюзи. Здание словно дышало тяжестью — не только архитектурной, но и эмоциональной. Словно в этих стенах копились все чужие признания, слёзы, страхи и леденящие признания, пропитывая собой каждый кирпич, каждую ступень. Такси остановилось, и Ло медленно открыл дверь. На выдохе. Он вышел, закрыл за собой, кивнул водителю, но не сказал ни слова. Просто развернулся и направился ко входу. Его шаги были уверенными — ровными, выверенными, но внутри каждая клетка будто напряглась. Не от страха, нет. Скорее, от ожидания. Как будто сам воздух перед этим зданием был плотнее, чем в остальной части города. Порог отдела был всё тем же. Потёртая плитка под ногами. Металлические двери, немного скрипящие, когда их тянут на себя. Ло привычным движением толкнул створку и вошёл. Слева — стойка вахтёра. Старик с вечно уставшими глазами сидел, скрестив руки, подперев подбородок. Он поднял взгляд, узнал Ло и, не произнося ни слова, просто кивнул. Понимающе. Почти с сочувствием. Как человек, который не задаёт вопросов. Не потому что не хочет, а потому что знает — лучше не лезть. Ло ответил тем же кивком. Без слов. Без попытки даже изобразить вежливую улыбку. Он прошёл мимо, его шаги глухо отдавались по полу, будто здание слушало, считывало ритм. Он подошёл к лифту и нажал на кнопку вызова. Цифра «1» загорелась красным. Через несколько секунд двери сошлись со щелчком, и кабина плавно поехала вверх. Путь до третьего этажа был коротким, но внутри — растянутым. Лифт слегка гудел. Ло стоял, глядя в отражение на металлической стенке. Он не узнавал себя. Слишком сдержанный. Слишком прямой. Ни один мускул не дрожал. Но именно это и пугало. Третий этаж. Звонкий «дзынь». Двери открылись. Коридор встретил его знакомым, чуть пыльным воздухом, запахом старой бумаги, кофе, дешёвого освежителя и чего-то неуловимо металлического — то ли от проводки, то ли от самого времени. На полу — полосатый ковролин, местами вытертый. Лампы на потолке тускло мигали. Он шёл по коридору, не ускоряя шаг. Проходил мимо закрытых кабинетов, из которых доносился едва слышный шорох бумаги или голоса в переговорных трубках. Всё было так же. Но и не так. Наконец — дверь с табличкой «993». Его кабинет. Их кабинет. Он остановился. Рукоятка дверной ручки — знакомая, прохладная на ощупь. Он не спешил входить. Прислонился к косяку и прислушался. Несколько долгих секунд — ни звука. Ни скрипа стула, ни шарканья по полу, ни дыхания. Пусто. Слишком пусто. Ло взялся за ручку и медленно открыл дверь. Кабинет встретил его тишиной. Настоящей. Ощутимой. Внутри не было никого. Шторы были чуть раздвинуты, и тусклый свет ложился на две рабочих зоны — одна у окна, другая ближе к стене. В воздухе висел лёгкий запах бумаги, пластика и давно остужённого кофе. В углу — металлическая вешалка, на которой висела старая куртка Эбардо. Пустое кресло. Папки на столе — аккуратные, не тронутые. Как будто их хозяин просто вышел на минуту и не вернулся. Ло шагнул внутрь. Закрыл за собой дверь. Медленно снял шарф, небрежно повесил его на спинку своего кресла, будто и он сам не был уверен, хочет ли здесь оставаться. Он прошёл к столу, опустился в кресло и просто… замер. Тишина была абсолютной. Даже вентиляция не гудела. Только еле слышное тиканье настенных часов заполняло пространство — отсчёт секунд, размеренный, холодный. Каждый «тик» отдавался где-то в груди. Каждую секунду — будто капля. Кап. Кап. Кап. Прошло, может, минут пять. А может, десять. Он не смотрел на время. Просто сидел, слушая кабинет, как будто тот должен был заговорить с ним. "Может, Эбардо не придёт сегодня…" — подумал он. Может, совесть проснулась. Или стыд. Или просто нежелание встречаться глазами после той сцены. В глубине себя Ло хотел бы, чтобы это было правдой. Чтобы сегодня не нужно было говорить. Не нужно было притворяться. Чтобы всё осталось в прошлом — хоть ненадолго. Он опёрся локтем о стол, положил подбородок на руку. Мягкий свет из окна ложился косо через жалюзи, расчерчивая его лицо полосками. Спокойствие было хрупким, словно стекло. Но оно длилось недолго. Дверная ручка вдруг щёлкнула. Кто-то осторожно повернул её. И в следующее мгновение — дверь медленно открылась, будто и сама не решалась впустить человека внутрь. И всё же порог переступили. На фоне коридорного света, тускло просачивающегося сквозь открытую щель, показалась знакомая фигура. Эбардо. Он выглядел не так, как обычно. Уставшим. Чуть неряшливым. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, были растрёпаны, словно он не спал или торопился. Под глазами — лёгкие круги. В руках он держал подставку с двумя стаканами кофе и небольшой бумажный пакет, из которого чувствовался сладковатый аромат булочек или круассанов. Взгляд Эбардо был настороженным, даже немного виноватым. Он словно заранее знал, что сейчас не будет принят. Но всё равно пришёл. Шагнул внутрь, аккуратно притворив за собой дверь. Ло услышал, как она захлопнулась. Он повернул голову, мельком взглянул на вошедшего — и тут же отвернулся, будто ему вдруг стало интересно, что происходит за окном. Взгляд его застыл где-то в точке на горизонте, за стеклом, где дымился городской воздух и спешили люди, ничего не зная о буре внутри одного конкретного кабинета. Эбардо медленно подошёл к его столу, шаги почти неслышны на старом линолеуме. Он поставил кофе аккуратно, почти почтительно, словно извиняясь каждым жестом. Затем положил рядом бумажный пакет. Похоже, он хотел — нет, он нуждался — в этом разговоре. Молчание повисло между ними, плотное, будто тёплая ткань, от которой становилось только душнее. — Ло… — начал он тихо, голос его был хриплым, сдавленным. — Прости меня. За всё. За моё... уебанское поведение. Я не должен был так. Я просто… мне правда тяжело. Я не хотел тебя ранить. Я хотел поддержать. Просто быть рядом. Потому что ты мне... очень... — Неинтересно, — оборвал Ло, голос его был ровным, но ледяным. Он даже не повернулся. — Мы на работе. Все личные разговоры — после смены. Эти слова ударили куда сильнее, чем если бы Ло кричал. Они были отточены, как нож. Простой, прямой, режущий по живому. Эбардо застыл. Его губы чуть приоткрылись, словно он хотел что-то сказать — но слова застряли. На лице — растерянность, почти боль. Он выглядел так, будто только что наступил на собственное сердце. — Ло, пожалуйста… — прошептал он, надеясь пробить лёд хоть каплей искренности. Но Лололошка резко повернулся, и в его глазах сверкнул тот самый холод, от которого хочется отступить. — Я сказал: никаких «Ло». Мы. На. Работе. Каждое слово было чётким. Весомым. Без намёка на мягкость. Это был приказ, а не просьба. Граница. Чёткая, непереходимая. Молчание стало почти невыносимым. В этой тишине звуки с улицы казались далёкими, как из другого мира. Кабинет будто замер в напряжённом ожидании. Даже воздух стал гуще, будто наполнялся чем-то несказанным. И вдруг — стук в дверь. Чёткий, деловой. Он разрезал пространство, как вспышка. Ло обернулся. На пороге стоял один из офицеров, молодой, подтянутый, в форме, с папкой в руках и выпрямленной осанкой. Лицо — сосредоточенное, дисциплинированное. — Старший лейтенант Лололошка, разрешите доложить? Голос звучал чётко, по уставу. В нём не было ни капли личного. Ло отстранился от стола, сделав пол-оборота, и кивнул: — Разрешаю. Офицер расправил плечи: — Подозреваемые в деле “Красного убийцы” готовы к допросу. СИЗО подтвердило прибытие и подготовку камер. Машина уже подана, ждёт у входа. Пауза. Секунда. И Ло ответил коротко: — Хорошо. Выдвигаемся. Офицер вытянулся в стойку: — Есть! И тут же — второе, тихое эхо: — Есть, старший лейтенант, — произнёс Эбардо. Механически. Почти безжизненно. В его голосе не было прежней теплоты — только дисциплина. Он знал, что сейчас проиграл. И подчинился. Ло встал. Медленно, без спешки, но с той уверенной точностью, с которой он всегда двигался в рабочем режиме. Он надел шарф, поправил воротник формы. Взял со стола папку с делом — аккуратно, будто держал не бумагу, а вес судьбы. Ни единого взгляда на Эбардо. Ни слова. Ло шагнул к двери и вышел первым, оставив за собой короткий шлейф запаха табака и бумаги. Позади, в кабинете, осталась тишина. И кофе, остывающий на столе. Впереди — СИЗО. Впереди — допрос. Впереди — правда. Голая, тяжёлая, леденящая. И Ло был готов к ней. Даже если она разрушит всё до конца. Потому что теперь, в этом мраке, он знал одно: началась битва. Битва за братьев. Или против них. Но точно — с ними. По дороге до СИЗО стояла тишина. Давящая, густая, почти физическая. В салоне автомобиля будто не было воздуха — только невысказанные мысли, обиды, тревоги. Машина двигалась плавно, почти неслышно, а за её окнами проплывали улицы: дома, деревья, рекламные щиты, спешащие прохожие, уличные продавцы, — но всё это казалось Ло каким-то чужим. Отдалённым. Он не чувствовал связи с этим городом, с его жизнью, с его ритмом. Всё, что волновало сейчас — ждало впереди, за серыми бетонными стенами следственного изолятора. Эбардо сидел рядом, но даже не пытался заговорить. Он то и дело сжимал пальцы на руле, ссутулился, как будто хотел уменьшиться, исчезнуть, стать тенью. Он смотрел вперёд, не поворачивая головы, не отваживаясь даже краем глаза посмотреть на Ло. Лололошка же сидел прямо, напряжённо. Его пальцы лежали на коленях, сцепленные в замок. На лице — каменная маска. Ни выражения, ни дрожи губ, ни моргания. Только взгляд, устремлённый в одну точку за окном. В глубине зрачков отражался свет фар, дорожные фонари и тусклые рассветные облака. Но там, внутри, бушевала буря. Сердце билось тяжело, ровно, с каким-то тупым усилием. Как будто от каждого удара зависело, удержится ли он на месте, не сорвётся ли. Через сорок минут автомобиль свернул на хорошо знакомую улицу. СИЗО поднимался перед ними — мрачный, угрюмый, серый. Высокий бетонный забор с проволокой. Башни наблюдателей. Металлические двери. Узкие окна, похожие на шрамы. Здание казалось вырванным из другого мира — безрадостного, закрытого, безысходного. Машина остановилась у ворот. Эбардо что-то сказал, но Ло не услышал — он уже тянулся к ручке двери. Всё происходило словно в замедленном кадре. Он вышел первым, расправляя пальто, поправляя шарф. Глубоко вдохнул холодный утренний воздух, будто хотел заглушить внутреннюю дрожь. Эбардо вылез следом, не говоря ни слова, и пошёл чуть позади. Их встретил охранник — высокий, сухощавый мужчина в форме, с бэджиком и недоверчивым взглядом. — Старший лейтенант Лололошка? Вас ждут. Проходите, — коротко бросил он и отворил тяжёлую металлическую дверь. Проход через досмотр, проверка удостоверений, перекличка с дежурным. Всё это прошло, как в тумане. Металлический гул шагов по коридору, скрип турникета, резкий запах дешёвого дезинфектанта, и стены — выкрашенные в тусклый зелёный цвет, облупленные местами, с тусклыми лампами, которые не столько освещали, сколько создавали ощущение безвременья. По пути им навстречу попадались заключённые — кто-то в наручниках, кто-то в сопровождении охраны. Но Ло не замечал лиц. Все казались одинаковыми. Как будто сами стали частью этих стен. И вот — комната допросов. Дверь с табличкой, на которой значилось: «№994». Тяжёлая. С металлической ручкой, будто вырванной из танка. Ло остановился перед ней на мгновение. Его ладонь коснулась металла. Холодного. Безжизненного. — Готов? — вдруг спросил Эбардо сзади, очень тихо. Ло не ответил. Только коротко кивнул и толкнул дверь вперёд. Допросная комната встретила их холодом. Внутри — серые стены, обшарпанный стол с металлическими ножками, тусклый свет из-под лампы под потолком. Там не было часов, не было окон — только звенящая тишина, от которой кожа на затылке начинала пощипывать. И там было пусто. Но не долго. Скоро сюда войдут Джон и Вививилка. Скоро он посмотрит им в глаза. Скоро начнётся самое страшное. И он должен быть к этому готов. Лололошка вошёл первым. Его шаги были твёрдыми, но без прежней уверенности. Он чувствовал — в этом помещении воздух будет резать по горлу. На мгновение он остановился у стола, глядя на пустые стулья. Вскоре за ним зашёл Эбардо, молча, с привычной серьёзностью на лице. Следом — охрана с двумя фигурами в наручниках. Джон и Вививилка. Лололошка напрягся, но лицо осталось ровным. Они шагнули внутрь, сопровождаемые офицерами. Те сняли с них наручники, и братья сели за стол — напротив. Ви с лёгкой полуулыбкой, Джон — опустив глаза. Тишина, густая, как осадок. Никто не спешил нарушать её первым. Но затем, прежде чем Лололошка или Эбардо успели хоть слово сказать, Ви поднял голову. — Мы готовы сотрудничать, — произнёс он негромко, отчётливо. — Готовы рассказать всё. Без лжи. Без прикрас. От начала до конца. Он сделал паузу. — Но при одном условии: допрос ведёт только Лололошка. Один. Эбардо тут же вздёрнул голову: — Простите? Это... это не вам решать, как проходит допрос. Вы обвиняемые в деле, которое потрясло город. Вы — — Мы не торгуемся, — перебил Ви, по-прежнему спокойно. — Мы просто говорим: если вы хотите услышать всю правду — выйдите. Оставьте нас. Или не узнаете ничего. Эбардо шагнул вперёд: — Это абсурд. Ло, ты же не… Он посмотрел на Лололошку — и замер. Взгляд Лололошки был тяжёлым. Холодным. Молчаливым, но резким, как выстрел. В этом взгляде не было просьбы — был приказ. Эбардо медленно выпрямился. Моргнул. Казалось, хотел что-то сказать. Но промолчал. Только кивнул. Сдержанно. И, не сказав ни слова, вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Всё. Они остались втроём. Наступила долгая, почти болезненная пауза. Лололошка медленно опустился в кресло. Вививилка и Джон молчали. Тишина давила, как бетонная плита. И всё же в ней было что-то… живое. Тепло, искра, которую не задушили стены и допросные протоколы. Первым заговорил Джон. — Ло… — он выдохнул имя почти шёпотом. И впервые за долгое время — улыбнулся. Слабо, неуверенно. — Как же… как же мы рады видеть тебя. Ло сидел неподвижно. Только пальцы его были сцеплены в замок, слишком крепко. — Нам так жаль, — продолжил Джон, чуть наклонившись вперёд. — За всё. За то, что ты оказался втянут. За то, как это выглядело. За то, как мы молчали. За то, что ты должен был поймать нас. Разрушить… всё. Он сглотнул. На глазах заблестела влага. — Мы не пришли сюда играть. Не пришли выкручиваться. Мы хотим, чтобы ты знал. Понял. Услышал нас. Всё, что было. Всё, что мы скрывали. — Только ты, — добавил Вививилка. Его голос был ровным, но в нём пряталась усталость. — Мы не доверяем никому, кроме тебя. И мы не будем рассказывать эту историю чужим людям. Только тебе. Потому что ты... наш брат. Наш единственный. Единственный, кого мы… любим. Он сделал вдох, а затем, почти торжественно, закончил: — Это будет наша исповедь. Слово прозвучало почти как молитва. Лололошка слегка опустил голову. Он всё ещё не сказал ни слова. В груди было тяжело. Невыносимо. Он чувствовал, как по внутренним стенкам памяти начинают скрести когти. Но он не остановил их. Он смотрел на них — как на родных, как на чудовищ, как на раненых зверей. С любовью. С ужасом. Со страхом. — Говорите, — хрипло произнёс он. Вививилка посмотрел на Джона, потом на Ло. И начал. Вививилка долго молчал, словно собирался с духом. Его взгляд метался по столу, по пальцам, по белой стене за спиной Лололошки. Потом он всё же поднял глаза — и заговорил. Тихо. Сдержанно. Но в каждом слове дрожала напряжённая, сдержанная боль, как натянутый до предела канат. — Последние пять лет… — начал он, глядя в Ло. — Меня изнутри начала разъедать пустота. Чёрная, вязкая. Такая, что невозможно было ни есть, ни спать, ни дышать. Я… я слишком сильно хотел тебя, Ло. Слишком. С каждым годом становилось только хуже. Я думал, что смогу забыть. Стереть. Залечить себя другими. Но… Он опустил голову, ресницы дрожали, как у человека на грани. — Я пытался тебя найти. Искал. Сначала — в интернете, по соцсетям, по старым фотографиям, по знакомым, даже по слухам. Но… контактов с матерью у меня давно не было. Они были утеряны. Я не знал, где ты, с кем ты. Жив ли. Счастлив ли. И это убивало меня. Постепенно. День за днём. Он выдохнул, как будто освободившись от кома в горле. — Эта пустота… она стала во мне отдельной сущностью. Она жила во мне. Внутри. И я начал искать, кем бы её заполнить. Хотя бы временно. Я... я пробовал. Люди, отношения, мимолётные встречи. Я искал тебя в каждом. В каждом взгляде, в каждом жесте, в каждом голосе. Но всё было не то. Никто не подходил. Никто не был тобой. Пауза. Он улыбнулся криво, и в этой улыбке было больше боли, чем радости. — Пока… пока я не встретил его. Первого. Мою первую жертву. Лололошка не шелохнулся, но его пальцы сцепились чуть крепче. Ви продолжал: — Он был на тебя похож. Немного. Волосы, глаза, голос… что-то во взгляде. Мне показалось, что он мог стать тобой. На мгновение. Иллюзия. Я ухватился за неё, как за воздух, и потащил к себе. Словно утопающий. Он говорил почти шёпотом, словно боялся, что слова осудят его сильнее, чем всё, что случилось потом. — Я влюбился в этот образ — в тебя в нём. И хотел, чтобы он остался. Но он оказался не тем. Похож — но не ты. Он быстро иссяк, как фальшивая копия. Его голос начал раздражать. Его прикосновения — отталкивать. Я хотел уйти. Разорвать это. Его глаза на миг потемнели. В них промелькнуло то, что сдерживалось — звериное, сломанное. — Но он не хотел отпускать меня. Кричал, цеплялся. Говорил, что любит. А я… я не выдержал. Я не отпустил его. Не смог. Я привёл его к нам, домой. И… полностью сделал своим. Сломал. Перекроил под себя. Он был моим. До конца. И да, тогда… на короткое время… он заполнил пустоту. Он умолк, будто вспоминая запах, голос, страх в глазах. Затем вновь взглянул на Ло. — Но этого хватило ненадолго. Потому что всё это время я знал: это не ты. Это никто. Лишь ты — единственный, кто способен залатать дыру внутри меня. Эту зияющую чёрную дыру. Он сглотнул, и в его голосе впервые прорезалась дрожь: — Ло… я люблю тебя. Не просто как брата. Не просто как родного. Я люблю тебя всей своей изломанной, кровавой, обезумевшей душой. Я не могу без тебя жить. Не мог тогда — и тем более не могу сейчас, после того, как мы… наконец встретились. Он сделал медленный вдох, голос его дрогнул, но он продолжал: — Прошу тебя… не оставляй меня надолго без себя. Пожалуйста. Не изгоняй из своей жизни. Потому что… я не знаю, что тогда сделаю. Правда. Я боюсь себя без тебя. И затем, не спуская взгляда с Ло, он потянул руку вперёд. Медленно, словно боясь спугнуть. Но цепь наручников на столе натянулась, и не позволила ему дотянуться. Ви замер, пальцы дрожали, а в глазах стояла боль. Глубокая, невыразимая. Ло медленно посмотрел на его руку. Тонкие пальцы, знакомые до боли линии ладони, родинка на суставе, чуть побелевшие костяшки от напряжения. Он протянул свою. Тихо. Медленно. И положил свою ладонь сверху. Аккуратно, сдержанно. Но тепло. По-настоящему. Большим пальцем он медленно провёл по тыльной стороне ладони Вививилки. Кожа была прохладной, но под его прикосновением, казалось, дрогнула. Ви выдохнул — почти не слышно, как будто затаил дыхание на сотню лет и только сейчас позволил себе вдох. Они молчали. В этот момент слов не нужно было. В этот момент между ними не было ни преступлений, ни палачей, ни следователей. Только два человека. Только Ло. И тот, кто его любит. Лололошка всё ещё держал руку Ви, мягко гладя её большим пальцем. Но теперь он перевёл взгляд на Джона. Тот сидел тихо, напряжённо, будто дожидался своей очереди — и вот она настала. — А теперь твоя очередь, Джон, — голос Ло был ровным, но в нём слышалась усталость. — Расскажи мне свою историю. Только честно. Без прикрас. А после… — он на мгновение закрыл глаза, будто собираясь с силами, — после мы будем вспоминать и записывать всё, что вы делали со своими жертвами. Пойми, мне нужно знать. Всё. Не стоит ничего утаивать. Джон кивнул. Медленно. Без протеста. Он смотрел прямо на Ло, и в его глазах не было страха — только что-то странное: смесь вины, любви и тихого принятия. — Мы расскажем тебе всё, — сказал он. — Я обещаю. Он откинулся чуть назад, сцепил пальцы и заговорил. Говорил спокойно, без пафоса, без надрыва — как будто это был не допрос, а просто тихий разговор между братьями. — Моя история… не такая пышущая эмоциями, как у Ви. Я жил тихо. Спокойно. До того самого момента, как нам исполнилось пятнадцать лет и ты ушел с мамой. До этого — всё было хорошо. Потом стало… пусто. Но я привык. Я научился не вспоминать. Я вытеснил. Он вздохнул и отвёл взгляд, будто эти слова давались ему труднее, чем казались. — А потом... я просто начал жить. Не искать. Не рваться куда-то. Не мечтать. Просто жить. Без тебя, да. Иногда тосковал. Иногда ночами представлял, где ты, с кем, жив ли ты вообще. Но не хватался за это. Я… жил в тени. Занимался своими делами, работал. А Ви… он страдал. Он разлагался изнутри, я это видел. И не мог ничего сделать. Он перевёл взгляд на брата, и в его голосе зазвучала едва уловимая боль. — Иногда я помогал ему. Не напрямую. Я... прикрывал. Отводил подозрения. Убирал следы. Просто, чтобы он не сошёл с ума полностью. Иногда — да, участвовал. Один раз даже держал за руку того парня, когда Ви резал ему щёку. Я не горжусь этим. И не оправдываюсь. Это было. Я виноват. Но... Он снова посмотрел на Ло. И на этот раз — мягко, почти с любовью. — Я тоже скучал. Очень. Просто я не дал этому разъесть себя. Не стал искать замену. Не убивал. Не превращал тоску в кровь. Наверное... если бы всё продолжалось ещё лет пять или шесть — я бы тоже сорвался. Скатился. Стал бы, как Ви. Но… Джон улыбнулся. Светло, тепло, искренне. — Но судьба была добрее. Она вернула тебя. Мой дорогой братец. Лололошка долго молчал. Внутри что-то сжималось — но он держался. Кивал. Слушал. Пропускал сквозь себя. — Что ж… хорошо, — наконец выдохнул он. — Я вас понял. Теперь… Лололошка медленно отпустил ладонь Вививилки. Его пальцы, ещё мгновение назад прикасавшиеся к тёплой коже брата, теперь сжались в кулак. Он молча поднялся со стула, подошёл к столу у стены, взял оттуда служебный планшет и, с привычной холодной точностью, активировал диктофон. Раздался короткий звуковой сигнал записи. Комната будто застыла — с тихим механическим гудением техники и тяжестью неминуемых слов. Ло снова сел. Взгляд его был прямым, голос ровным, почти бесстрастным: — Джон Дейви Харрисон, — произнёс он официально. — В процессе расследования, а также при вскрытии тел жертв были обнаружены следы различных химических веществ. Более того, в подвале вашего дома нами была найдена самодельная лаборатория с реактивами, приборами и записями экспериментов. Он на секунду поднял глаза на Джона, задержал взгляд и продолжил: — Вопрос: вы лично занимались приготовлением этих веществ? — Да, — тихо, без тени сомнения ответил Джон. Его голос был мягким, почти покаянным. Ло кивнул, как будто подтверждая, что ожидал именно этого ответа, и задал следующий вопрос: — Вы вводили эти вещества в организм жертв? — Да. — Отлично. Тогда расскажите, пожалуйста, сколько, какие, когда и в каком количестве препараты вы использовали. Начните с перечня. Джон слегка напрягся, но не сопротивлялся. Он будто вошёл в режим врача или фармаколога. Голос его стал сухим, деловым, точным: — Основной препарат, с которого я начинал эксперименты, — Скополамин. В небольших дозах — 0,1–0,2 мг на килограмм массы тела — он подавляет волю, вызывает внушаемость, человек теряет критическое мышление. Однако в дозах выше 0,5 мг/кг появляются тяжёлые побочные эффекты — галлюцинации, дезориентация, резкое падение давления. Иногда — кома. Он сделал паузу, будто вспоминая. — Вторым был ГАМК-агонист, а именно — Мидазолам. В дозах до 7–10 мг внутримышечно он вызывал сильную седацию, полную расслабленность. При этом сохранялось сознание, и в этом состоянии люди были податливы. Проблема в том, что длительное использование вызывало амнезию, и Ви это раздражало — он хотел, чтобы они помнили. — Потом я начал пробовать Тиопентал натрия. Раньше его использовали как сыворотку правды. Но… он оказался слишком слабым. В основном я смешивал его с Скополамином, чтобы усилить эффект внушения. Только очень аккуратно — потому что при сочетании с алкоголем наступала смерть. Он говорил спокойно, методично, как будто читал лекцию. Ло слушал молча. Вививилка — опустил голову, будто ему было скучно или неинтересно. — Из самых эффективных — я считаю комбинацию Клонидина и Галоперидола. Клонидин снижает тревожность и подавляет симпатическую нервную систему. Галоперидол — антипсихотик. В паре они не давали человеку паниковать и делали его тихим. Мягким. Податливым. Важно: доза Клонидина — максимум 0.2 мг, иначе начинаются проблемы с сердцем. Галоперидол — не больше 5 мг в сутки, иначе возникает спутанность сознания. Лололошка кивнул, делая в планшете пометки. Голос его оставался хладнокровным: — Проводили ли вы эксперименты? Сравнивали ли воздействие комбинаций? Какие выводы сделали? — Да, — подтвердил Джон. — Я вёл журнал. Сравнивал реакции — физические, поведенческие. Самые устойчивые и управляемые состояния возникали при дозированной подаче Скополамина в сочетании с Клонидином. Никогда не смешивал с бензодиазепинами — слишком высокий риск летального исхода. Один раз попробовал добавить Феназепам — человек умер через пятнадцать минут. С того момента я исключил его. Он отвёл взгляд, в голосе впервые появилось сожаление: — Некоторые препараты вызывали сильную рвоту, спутанность речи, бессознательное мочеиспускание. Ви это бесило. Он терял интерес. Такие экземпляры он убивал раньше, чем планировалось. — Понятно, — тихо сказал Ло, не отрываясь от экрана. — И всё же, Джон… зачем? Тот посмотрел прямо ему в глаза. Никаких уловок, никаких отговорок. Только спокойная, усталая честность: — Чтобы подчинить их себе. Чтобы они были послушны. Безвольны. Влюблены, если угодно. Мне нужно было, чтобы они не сопротивлялись. Чтобы принимали то, что делает Ви. Потому что… если они начнут кричать, сопротивляться, злить его — он может стать... слишком вспыльчивым. Он теряет контроль. Он замолчал. А затем добавил: — Я... хотел сделать всё чище. Тише. Мягче. Чтобы было меньше крови. Меньше боли. Но, увы, Ло... это всё равно не спасло их. Наступила тишина. Густая, плотная, как туман. Диктофон всё ещё записывал. Шорох шагов охраны за дверью, редкое покашливание Ви, — всё это теперь становилось частью истории. Истории, которую никто не сможет забыть. — Вививилка Вильям Харрисон, — медленно начал Ло, не сводя с него взгляда. — Основным действующим лицом в этих преступлениях были вы? — Да, — спокойно кивнул Ви. — Хорошо. Вы можете рассказать, что именно вы делали со своими жертвами? И сколько их было? Если вы помните имена — прошу назвать. Вививилка глубоко вдохнул. Его голос не дрожал, но в глазах была усталость. Не сожаление — скорее признание того, что всё подошло к концу. — Их было двадцать пять. Я знаю, полиция нашла двадцать. Остальные — те, кого не нашли. Возможно, и не найдут. Они... пропали давно. — Я слушаю. — Первого звали Теренс Миллс, — начал Вививилка тихо. Голос его был ровным, почти отрешённым, как будто он вспоминал давний сон. — Он был старше меня лет на десять. Я встретил его в баре на окраине, в ту ночь, когда особенно чувствовал... пустоту. Он был в белой рубашке, расстёгнутой на груди, и говорил что-то про музыку. Я не слушал. Я просто смотрел. Он на секунду замолчал, будто проверяя, не дрогнет ли голос. Лололошка молчал. Только диктофон продолжал записывать звуки. — Он был... похож на тебя, Ло. Очень. Взглядом. Манерой речи. Я привёл его к себе. Мы жили вместе почти месяц. Всё это время я пытался убедить себя, что он — это ты. Что он может заменить тебя. Но он не был тобой. Он ошибался в словах. Спал по-другому. Смеялся иначе. Он лез в душ, когда я не просил. Он говорил, что любит, когда я молчал. Вививилка отвёл взгляд в сторону. — Я стал раздражаться. Он перестал быть похожим. Я уже знал, что всё закончится. Но не хотел отпускать. Ни его. Ни себя. Я решил, что он останется. Как память. Как доказательство, что я хоть кого-то удержал. Лололошка не моргнул ни разу. Ни осуждения. Ни жалости. Только точная фиксация каждого слова. — Потом был Карл Бишоп. Молодой. Ему было двадцать два. Худой, с острым носом, тёмной чёлкой. У него были твои глаза, Ло. Точно такие. Но он не знал, как смотреть. Не умел. Он смеялся не тем голосом. Он оказался слишком мягким. Слишком… податливым. Я любил его неделю. А потом — разлюбил. Его тело мы с Джоном увезли на лесопилку. Он помог мне. Джон, сидящий рядом, коротко кивнул. Не объясняясь. Не оправдываясь. — Третья была девушка. Мари Элстон. Ей было двадцать пять. Я познакомился с ней в книжном. Она работала там. Я задал ей вопрос о романе, которого не существовало, просто чтобы завязать разговор. Мы встретились за кофе. Потом ещё раз. Она была умной. Очень. Она говорила красиво, писала стихи. У неё было что-то от тебя — в том, как она склоняла голову, когда смеялась. Вививилка выдохнул. — Я подумал, что это знак. Что она — идеальна. Но потом я начал ловить себя на мысли, что мне не хочется прикасаться к ней. Я не чувствовал ничего, кроме скуки. И тогда… я оставил её у себя. Долго. Очень долго. Я пытался что-то почувствовать, Ло. Я правда пытался. Лололошка сдвинул брови, но не произнёс ни слова. — Четвёртым был Рэй Холл. Случайная встреча в аптеке. Я стоял в очереди, он стоял позади, комментировал название лекарства, как будто мы знакомы. Я обернулся — он улыбался. Легко, просто. Мы разговорились. Через день он уже был у меня. Он оказался слишком весёлым. Чересчур уверенным. Он пытался контролировать. Он трогал мои вещи. Он нарушал границы. Я понял — он не подходит. Он мешает. — И пятый… — Ви на секунду закрыл глаза. — Пятый — Ноа Джексон. Он был тихим. Спокойным. Слишком спокойным. Мы познакомились в музее. Он смотрел на картину, которую я ненавидел. А потом — на меня. Мы пили вино, говорили о снах. Я подумал, что он мог бы стать чем-то большим. Но он говорил, что ищет семью. Что хочет дом. Я понял — он ищет не меня. Вививилка замолчал. Лололошка слегка наклонил голову: — Дальше. Ви кивнул, словно принимая, что допрос только начинается. — Шестой, — сказал Вививилка, не поднимая глаз, — был Ник Сандерс. Высокий, сильный. Я встретил его на пробежке в парке. Он обратил внимание на мои кроссовки, мы завели разговор. Всё было… непринуждённо. Он пригласил меня на чай. А на следующий день — я уже пригласил его к себе. С ним было по-другому. Он был взрослый. Уверенный. И я почувствовал, что не могу контролировать его. Он сделал паузу. — И тогда Джон предложил попробовать кое-что. Лололошка перевёл взгляд на среднего из близнецов. Тот говорил спокойно, почти научным тоном: — Это был «мягкий» препарат. На основе скополамина. Малые дозы — 0.1–0.2 мг. Мы добавили его в чай. Он не вызывал галлюцинаций, но делал человека более внушаемым. Ник стал спокойнее, податливее. Сначала это казалось решением. — Но этого было недостаточно, — добавил Ви. — Он начал вспоминать. Пытался уйти. Сопротивлялся. А я… Я не мог отпустить. — Седьмая, — продолжил он, — звали Оливия Маркс. Я познакомился с ней в магазине. Мы спорили из-за последнего пирога с клубникой. Она выиграла. А потом я пригласил её к себе — сдаться. Она смеялась, и я подумал, что… может, всё получится. Но в её голосе не было тепла. Она слишком часто говорила о бывших. Сравнивала. Даже шутила. А я не хотел, чтобы меня сравнивали. Джон снова вступил: — В её случае мы использовали смесь феназепама и микродозы амобарбиталов. Цель — успокоение, подавление критического мышления. Первые дни работало. Она теряла временные ориентиры, становилась апатичной. Но побочные эффекты были непредсказуемыми: головные боли, заторможенность, раздражение. — Она стала путать дни, — добавил Ви. — Пыталась прятаться. Плакала ночью. Тогда я понял — это тоже не то. Это не заменяет тебя, Ло. — Восьмой был Марко Винсент. Бариста из маленького кафе у моста. Красивый. Умный. И одинокий. Он заметил мою тетрадь с записями — я делал вид, что пишу роман. Мы разговаривали часами. Он предложил встретиться. Через несколько дней он уже был у нас. — Мы использовали на нём комбинацию: клоназепам и микродоза кетамина, — спокойно объяснил Джон. — Хотели понять, можно ли вызывать состояние легкой эйфории, подавляя страх. Он стал ласковым. Почти преданным. Почти… — Но он не был тобой, Ло, — тихо добавил Ви. — Он слушал музыку, которую я не выносил. Он мыл пол не так, как ты. Он спрашивал разрешения каждый раз, когда прикасался. И от этого мне было плохо. Потому что ты бы не спрашивал. Ты бы знал. Ло не ответил. Он продолжал записывать. — Девятая… Эмма Трэверс. Художница. Я встретил её на выставке. Она стояла перед полотном, на котором была сплошная тьма, и говорила, что это — свет. Мне стало интересно. Мы пили вино. Она была загадочной. Очень красивой. Слишком. — Я был против, — вставил Джон. — Она казалась нестабильной. Но Ви настоял. Мы использовали на ней смесь на основе Zolpidem'а — чтобы усыпить тревожность, и мидазолама — для амнезии. Это дало эффект: она теряла связь с реальностью, зависела от нас. — Но потом она начала рисовать. Меня. Но не настоящего. Карикатурного. Слишком яркого. Я чувствовал себя уродом на этих холстах. Я начал ненавидеть её за это. За то, что она видела меня не таким, каким я хотел быть. Вививилка говорил всё это спокойно, будто кто-то чужой диктовал за него. — И десятый, — он чуть замедлил речь, — был парень с вокзала. Его звали Элайджа Блум. Ему негде было ночевать. Он сам подошёл ко мне. Сказал, что я «выгляжу добрым». Это было… странно. Он доверился сразу. Слишком быстро. С ним было легко. И страшно. — Мы дали ему галоперидол, — сказал Джон, почти шёпотом. — Это был эксперимент. Он стал медленным, вязким. Почти безвольным. Его было жаль. Но Ви… — Я не мог его любить, — сказал Ви. — Потому что он сам предложил себя. А мне всегда было нужно… бороться. Завоёвывать. Побеждать. Он слишком быстро сдался. И я отверг его. Лололошка сидел за столом, ни разу не прервав братьев. Его лицо оставалось таким же спокойным, будто он слушал технический отчёт, а не откровения, способные разрушить человека. Только рука крепче сжимала ручку, а строчки на планшете становились гуще. — Продолжим, — сказал он спокойно. Продолжим. Шестая по десятая жертвы. Ви продолжает исповедь, а Джон — дополняет его рассказ, раскрывая начало их «работы» с веществами и попыток подавления воли жертв. Всё описано в художественной форме, без насилия, с акцентом на психологию и эмоции. --- — Шестой, — сказал Вививилка, не поднимая глаз, — был Ник Сандерс. Высокий, сильный. Я встретил его на пробежке в парке. Он обратил внимание на мои кроссовки, мы завели разговор. Всё было… непринуждённо. Он пригласил меня на чай. А на следующий день — я уже пригласил его к себе. С ним было по-другому. Он был взрослый. Уверенный. И я почувствовал, что не могу контролировать его. Он сделал паузу. — И тогда Джон предложил попробовать кое-что. Лололошка перевёл взгляд на младшего брата. Тот говорил спокойно, почти научным тоном: — Это был «мягкий» препарат. На основе скополамина. Малые дозы — 0.1–0.2 мг. Мы добавили его в чай. Он не вызывал галлюцинаций, но делал человека более внушаемым. Ник стал спокойнее, податливее. Сначала это казалось решением. — Но этого было недостаточно, — добавил Ви. — Он начал вспоминать. Пытался уйти. Сопротивлялся. А я… Я не мог отпустить. — Седьмая, — продолжил он, — звали Оливия Маркс. Я познакомился с ней в магазине. Мы спорили из-за последнего пирога с клубникой. Она выиграла. А потом я пригласил её к себе — сдаться. Она смеялась, и я подумал, что… может, всё получится. Но в её голосе не было тепла. Она слишком часто говорила о бывших. Сравнивала. Даже шутила. А я не хотел, чтобы меня сравнивали. Джон снова вступил: — В её случае мы использовали смесь феназепама и микродозы амобарбиталов. Цель — успокоение, подавление критического мышления. Первые дни работало. Она теряла временные ориентиры, становилась апатичной. Но побочные эффекты были непредсказуемыми: головные боли, заторможенность, раздражение. — Она стала путать дни, — добавил Ви. — Пыталась прятаться. Плакала ночью. Тогда я понял — это тоже не то. Это не заменяет тебя, Ло. — Восьмой был Марко Винсент. Бариста из маленького кафе у моста. Красивый. Умный. И одинокий. Он заметил мою тетрадь с записями — я делал вид, что пишу роман. Мы разговаривали часами. Он предложил встретиться. Через несколько дней он уже был у нас. — Мы использовали на нём комбинацию: клоназепам и микродоза кетамина, — спокойно объяснил Джон. — Хотели понять, можно ли вызывать состояние легкой эйфории, подавляя страх. Он стал ласковым. Почти преданным. Почти… — Но он не был тобой, Ло, — тихо добавил Ви. — Он слушал музыку, которую я не выносил. Он мыл пол не так, как ты. Он спрашивал разрешения каждый раз, когда прикасался. И от этого мне было плохо. Потому что ты бы не спрашивал. Ты бы знал. Ло не ответил. Он продолжал записывать. — Девятая… Эмма Трэверс. Художница. Я встретил её на выставке. Она стояла перед полотном, на котором была сплошная тьма, и говорила, что это — свет. Мне стало интересно. Мы пили вино. Она была загадочной. Очень красивой. Слишком. — Я был против, — вставил Джон. — Она казалась нестабильной. Но Ви настоял. Мы использовали на ней смесь на основе Zolpidem'а — чтобы усыпить тревожность, и мидазолама — для амнезии. Это дало эффект: она теряла связь с реальностью, зависела от нас. — Но потом она начала рисовать. Меня. Но не настоящего. Карикатурного. Слишком яркого. Я чувствовал себя уродом на этих холстах. Я начал ненавидеть её за это. За то, что она видела меня не таким, каким я хотел быть. Вививилка говорил всё это спокойно, будто кто-то чужой диктовал за него. — И десятый, — он чуть замедлил речь, — был парень с вокзала. Его звали Элайджа Блум. Ему негде было ночевать. Он сам подошёл ко мне. Сказал, что я «выгляжу добрым». Это было… странно. Он доверился сразу. Слишком быстро. С ним было легко. И страшно. — Мы дали ему галоперидол, — сказал Джон, почти шёпотом. — Это был эксперимент. Он стал медленным, вязким. Почти безвольным. Его было жаль. Но Ви… — Я не мог его любить, — сказал Ви. — Потому что он сам предложил себя. А мне всегда было нужно… бороться. Завоёвывать. Побеждать. Он слишком быстро сдался. И я отверг его. Лололошка сидел за столом, ни разу не прервав братьев. Его лицо оставалось таким же спокойным, будто он слушал технический отчёт, а не откровения, способные разрушить человека. Только рука крепче сжимала планшет. — Продолжим, — сказал он спокойно. — Одиннадцатого звали Артём Грачёв. Он был из Новосибирска. Я нашёл его через один чат на форуме психологической поддержки. У него были проблемы с самооценкой, с родителями, он часто писал о одиночестве. Я представился ему как "Марк", сказал, что работаю в сфере кибербезопасности. Мы переписывались почти месяц. Очень вежливо, очень мягко. Я не торопился. Сначала просто слушал. Потом начал поддерживать, советовать, иногда флиртовать. На второй неделе общения он уже делился тем, о чём боялся сказать друзьям. Тогда я начал давить на доверие. Мы перешли в голосовые, потом в видео. Когда он попросил приехать, я согласился. Указал адрес. Он приехал. А потом… ты уже знаешь. Он узнал, кто я, слишком поздно. — Двенадцатый — Никита Верещагин. Краснодар. Tinder. Я использовал фальшивую фотографию, немного обработанную — чтобы быть похожим на себя, но не сразу узнаваемым. Никита был медбратом. Умный, скромный, немного замкнутый. С ним я играл в "честность": он должен был каждый день рассказывать мне один свой секрет. Когда он приехал ко мне в Москву, мы уже были как пара. Он называл меня "Марик". Первую неделю я позволил ему чувствовать себя нужным. Он готовил еду, убирался, обнимал меня. А потом… потом он спросил моё настоящее имя. Я не солгал. И всё покатилось. Он пытался уйти. Я не позволил. — Тринадцатый — Алексей Крапивин. Из Твери. Discord — сервер по аниме. Он был тихим, с детским голосом, но взрослым телом. Я говорил с ним от имени "Алены", изображал девушку. Это было весело. Он влюбился. Я признался, что не "Алена", а "Марк", а потом — что я мужчина. Он колебался. Но остался. Приехал через две недели. Я даже заплатил за его билет. Он был почти идеален — покорный, молчаливый, пытался понять. Но в его взгляде не было огня. Он хотел быть удобным. А мне нужен был ты, Ло. Сильный. Несгибаемый. Он не выдержал и стал раздражать. — Четырнадцатый — Данил Костров. Он был блогером. Я нашёл его в Телеграме. Он снимал контент о выживании, был спортсменом. Мы общались около двух месяцев. На четвёртой неделе я стал ему скидывать фото якобы с работы, а он — со съёмок. Он считал, что нашёл "того самого", кому можно довериться. Когда приехал ко мне, я подготовил всё. Но он был слишком смелым. Он заподозрил. Сказал, что видел меня в новостях. Угрожал уйти. Тогда я впервые использовал формулу Джона — смесь нескольких веществ. Он уснул быстро. А очнувшись… уже не помнил, зачем приехал. — Пятнадцатый — Владислав Липин. IT-специалист из Перми. Мы познакомились в профессиональном чате. Он был старше, опытнее. Я играл роль неопытного новичка. Он стал помогать. Так я втерся в доверие. Он не верил в дружбу онлайн — пока не начал ночами звонить мне. Вскоре он сам предложил встретиться. Я сказал: "Только при условии, что ты останешься у меня минимум неделю. Я не люблю прощаний." Он засмеялся. Но приехал. Он оказался слишком чувствительным. Каждую ночь — слёзы, вопросы, почему я не целуюсь, почему не сплю с ним. Я стал раздражаться. Но не сразу. Сначала — эксперименты. Джон на нём проверял новую формулу. Та, что вызывает подчинение, но не стирает личность полностью. Вививилка перевёл дыхание. Его голос дрогнул — не от раскаяния, от воспоминаний. Ло продолжал слушать, на лице каменная маска а в душе ураган. Диктофон продолжал записывать, секунда за секундой, минута за минутой. — Шестнадцатый — Михаил Сергеевич Нагорный. Я нашёл его в паблике «городские одиночки», ВКонтакте. У него был депрессивный статус. Я написал: «Ты не один. Просто ещё не встретил нужного». Он ответил спустя два часа. Мы общались под псевдонимами. Я был "Саша". Он — "Котик". Мы болтали до трёх ночи. Почти каждый день. Он оказался преподавателем в колледже в Ярославле. Любил поэзию, собирал винил. Он приехал ко мне в Питер после четвёртой недели. Привёз пластинки. Мы слушали «Кино» и «ДДТ», он смеялся. Я молчал. Всё было почти правильно, но... опять не ты. Он пытался сделать меня счастливым. И этим стал похож на всех остальных. А я не хотел счастья. Я хотел тебя. — Семнадцатый — Игорь Лазерев. Медик из Кемерово. Нашёл в чате на «Пикабу». Писал про тяжёлые смены и усталость от жизни. Я подбросил пару сочувственных фраз, потом предложил позвонить. Он оказался общительным. Говорил, что не верит в любовь, но ищет хоть кого-то, кто поймёт. Он приехал на выходные. Привёз шоколад. Смеялся над моими шутками. Пытался обнимать — я разрешил. Но он был слишком правильным. Всё делал «как надо». А мне нужно было, чтобы он ломался. Чтобы пытался быть тобой. Он не смог. — Восемнадцатый — Денис Альбертович Шмаков. Я зарегистрировался под именем "Николай" на форуме психосексуальных исследований. Он был активным участником, писал длинные посты. Я представился "младшим исследователем", и мы начали переписку. Он был из Калининграда. Спокойный, рассудительный, начитанный. Он пригласил меня в гости, но я настоял, чтобы приехал он. Мы говорили о подчинении, о контроле. Он сам предлагал сдаться мне "игривым образом". Я сказал: "Безопасней слова — твоё молчание." Он смеялся. До определённого момента. Потом — уже не смеялся. Его реакция на препараты Джона была нестабильной. Он почти не спал, потом — слишком много. Мы записывали всё. Это было полезно. — Девятнадцатый — Арсений Романов. Смоленск. Telegram-канал. Я играл роль популярного автора текстов о «темной любви». Он написал мне в директ. Мы говорили неделями — будто писали роман. Я отвечал коротко, он — длинно. В какой-то момент он признался, что боится быть забытым. Я сказал: «Я никогда не забываю своих.» Он приехал в сентябре. У него была аллергия на собак и глаза, как у тебя, Ло. Только светлее. Я думал, что смогу… сделать из него нечто настоящее. Но он оказался слишком человечным. Слишком слабым. Не выдержал. Я почувствовал злость. И одиночество. И снова пустоту. — Двадцатый — Тимофей Корчагин. Он жил в Мурманске. Работал баристой. Мы познакомились на сервере Discord, на тему: «чужие среди своих». Он был милым, веселым, доверчивым. Уже на второй день разговора дал мне свой номер. Мы созванивались, шутили, делились снами. Я сказал ему, что я писатель. Он поверил. Даже прочитал мой выдуманный рассказ и плакал. Когда он приехал, я принёс ему кофе, сваренный сам. Мы жили как пара: готовили, смотрели кино, он читал мне вслух. Но... даже в этом было что-то не то. Он был как тень. Как будто хотел раствориться. И это начинало раздражать. Я начал сдерживаться. Но потом — отпустил. Он стал очередным, кто не смог заполнить пустоту. Лололошка не прерывал. Он молча записывал каждое имя, каждую деталь. На планшете рождалась хронология кошмара. Но его лицо не дрогнуло. Он был холоден. Спокоен. Точен. Это была его работа. — Остальные пять тебе знакомы, Ло, — тихо сказал Вививилка, глядя на Ло, а не в диктофон. — Это те, на ком я писал свои стихи и твой знакомый криминалист. Люди, которые были рядом. Иногда слишком близко. И всё же — не ты. Лололошка поднял взгляд от планшета. Холодный. Усталый. — Да, я их помню. Но я хочу услышать историю. От тебя. Подробно. Вививилка кивнул. Закрыл глаза. На мгновение задержал дыхание — будто нырял в ледяную воду воспоминаний. — Первого из них звали Артём Литвинов. Он был случайным. Неожиданным. Я нашёл его не в интернете, не в клубе. Он сам пришёл. Он буквально оказался во дворе моего дома. Ты, наверное, помнишь. На его теле были латинские фразы. Это была моя идея. Я хотел, чтобы ты задумался. Чтобы ты почувствовал — что-то начинается. Он не знал, куда пришёл. Мы встретились у магазина, разговорились. Он был пьян. Добродушный. Рассказывал о любви, о потерянной жизни. Я предложил «чаю». Он согласился. А дальше… Всё пошло, как пошло. Я не запомнил его голос. Только то, как он замер, когда понял, что не выйдет. — Второй — Кавински. Твой дружок. Но не мой. Не с того момента, как я понял, что он смотрит на тебя, как смотрят на солнце. Я не мог это терпеть. Он пытался шутить про нас, про тебя. Я злился. Но держался. До тех пор, пока он сам не стал приближаться. Он хотел узнать, кто я. Почему я слежу за тобой. Что я за человек. Он начал спрашивать слишком много. А однажды… он спросил напрямую: "Ты любишь Лошика?". Он назвал тебе Лошик! Хахаххах! Я в тот момент хотел причинить ему невыносимую боль... И тогда я понял, что он должен исчезнуть. Но не я. Я... не смог. Он сопротивлялся, тогда в помощь пришёл Джон. — Да, я убил его, — вдруг тихо подтвердил Джон, не дожидаясь вопроса. — Из-за ревности. Он слишком много себе позволял. Лололошка перевёл взгляд. Кивнул. Словно уже знал, просто хотел услышать. — Третий — Алексей Брусенцов. Мы познакомились в приложении. Он писал, что не ищет ничего серьёзного, просто «приятного человека для встреч». Он был старше, уравновешен, часто уезжал в командировки. Мы встречались у него дома. Он был… спокойным. Почти идеальным. Слишком идеальным. Я начал думать, а что если бы ты был таким? Но потом — опять та же пустота. Я приходил, пил с ним чай, мы говорили, иногда молчали. Он не задавал вопросов. Не трогал душу. А потом — просто исчез. Ну, для остальных. Для меня он ещё пожил в подвале. — Прекрасно, надеюсь я не буду жить в подвале как остальные. — Хахаххах конечно не будешь дорогой мой. Пх Четвёртого звали — Ярослав Егоров. Он был филологом. Ты с ним пересекался. Он помогал мне переводить стихи на латынь. Он был увлечён, с огоньком. Он слушал, когда я читал. Он разбирал строки, находил смыслы, которых я даже не вкладывал. Мы встретились ещё до Алексея. Но он исчез позже. Я любил с ним разговаривать. Мы встречались у него дома. Он считал, что я странный. Даже говорил об этом прямо. Но ему нравилась моя странность. И всё же — это не спасло его. Он начал задавать слишком точные вопросы. Я испугался. Не за себя. За нас. За тебя. Я забрал его тишину. Сделал её своей. — Пятый… Он был другим. Необычным. Почти прозрачным. — Его звали Тимур Фаизов. Он был… женственным. Не внешне — по духу. Он танцевал. На сцене и в жизни. Он загорался и гас, как спичка. Я нашёл его на выставке современного театра. Он рассказывал про роли, про тьму и свет. Он был артист. Слишком живой. Мне нравилось быть рядом. Он разрешал всё. Даже когда не хотел. Он не сопротивлялся. Он просто смотрел в глаза. Я не знал, как с ним быть. Не хотел отпускать. Не мог. — И тогда я его забрал. Он пропал. Для всех. Но не для меня. Он был у меня в подвале. Долго. Очень. Я не тронул его сразу. Мы разговаривали. Он говорил, что понимает. Что прощает. Я боялся — что он настоящий. Что это ты. — Но… он не был тобой. Ло молчал. Он ни разу не прервал. Ни слова не сказал, пока Ви говорил. Только отметил что-то в планшете. Точно. Ровно. Пальцы его были спокойны. Плечи — прямы. Он был тем, кто слушает не ради эмоций. А ради истины. А затем он посмотрел на Джона: — Ты принимали участие в истязаниях жертв ? Джон чуть опустил голову. — Иногда. С теми, кто попадал в подвал. Я ставил препараты. Отслеживал реакции. Особенно у Тимура. Он был очень… чувствительный. Всё фиксировал. Хотел понять, как работают вещества на разных эмоциональных моделях. Ло кивнул. Как хирург. Как следователь. Как человек, которому уже не больно. — Это многое объясняет. И всё было записано. Имя за именем. История за историей. Холодная исповедь о любви, боли и пустоты.

***

Когда Вививилка умолк, в комнате повисла странная тишина. Не гнетущая — скорее, выжатая, как после грозы. Остались только шорох вентиляции да ровное дыхание сидящих. Лололошка откинулся в спинку металлического стула, щёлкнул пальцем по экрану планшета и, выключив диктофон, спокойно произнёс: — Всё. Допрос завершен. Он закрыл глаза на секунду, как будто дал себе паузу — не на размышление, нет, на перезагрузку. Затем коротко посмотрел на братьев. — Я свяжусь с вами позже. Это только начало, — и в его голосе не было ни упрёка, ни симпатии. Только функциональность. Он встал, поправил шарф и вышел, не оглянувшись. В коридоре его, как и следовало ожидать, уже ждал Эбардо. Тот нервно переминался с ноги на ногу, взгляд метался — между дверью допросной и Ло. — Ну… как прошло? — Как обычно, — коротко ответил Ло, не сбавляя шаг. — Они признались. Во всём. — Что они рассказали? — Подробности есть в протоколе, — без эмоций сказал Ло. — Займусь оформлением. Эбардо замолчал. Он хотел спросить что-то ещё, но взгляд Ло был сух — без намёка на расположение. Они вместе сели в служебную машину, и дорога до отдела прошла в молчании. Ни радио, ни слов. Только глухое гудение мотора, да редкие повороты за окном. Когда они прибыли к зданию отдела, было уже около половины третьего. В коридоре пахло бумагой и старым кофе. Кто-то пробежал мимо с папкой, где-то хлопнула дверь. Ло первым поднялся по лестнице и направился в 993 кабинет. Он снял шарф, повесил его на спинку кресла, уселся за стол, открыл планшет и начал переписывать аудиозапись в текст. Пальцы бегло скользили по клавиатуре — чётко, быстро, почти механически. Ф.И.О. допрашиваемых: Джон Дейви Харрисон, Вививилка Вильям Харрисон. Дата: … Место проведения: СИЗО №… Допрос ведёт: старший лейтенант … Содержание: … Он не отвлекался. Ни на сигналы телефона, ни на шум в коридоре. Он весь ушёл в фиксацию. В систематизацию. По другую сторону кабинета, ближе к окну, сидел Эбардо. Молча. Не пытаясь вмешиваться. Он листал какие-то бумаги, делал пометки, иногда украдкой поглядывал на Ло, но ничего не говорил. Казалось, и он чувствовал — Ло сейчас не с ним. Ло вообще ни с кем. Минуты тянулись, часы капали. К четырём пополудни Ло оторвался от монитора, вышел из кабинета на пару минут — взял кофе из автомата, глотнул, вернулся и снова сел. Открыл протоколы. Перепроверил данные. Снова печатал — ритмично, без остановки. Эбардо оставался в кабинете до самого вечера. Примерно за час до окончания смены он встал, посмотрел на Ло, хотел что-то сказать, но передумал. Собрал бумаги, негромко сказал: — Я закончил. Ло не отвлекался. — Угу, — коротко бросил он, даже не повернув голову. Эбардо вышел. Осталось около часа до конца рабочего дня. На стене часы медленно ползли к семи. Ло сохранил документ, распечатал копии, сложил в папку. Закрыл ноутбук. Поставил планшет на стол. Натянул пальто, обмотался шарфом, и только тогда — тяжело выдохнул. Но это не был выдох облегчения. Скорее — привычный, как ставшая рутиной усталость. Он спустился вниз. Пройдя через стеклянные двери отдела, остановился. На улице вечер уже сгустился. Сумерки опустились на город. Фонари загорелись жёлтым светом. Холодно. И тут он увидел Эбардо. Тот стоял у выхода, словно ждал. Руки в карманах, взгляд настороженный, почти тревожный. Он выпрямился, увидев Ло, и шагнул ближе. — Ло, нам надо поговорить! — голос Эбардо раздался сзади, отчаянный, словно он догонял уходящий поезд. — Нам с тобой не о чем говорить, Эо, — отозвался Лололошка, не оборачиваясь. Голос был ровным, отточенным, как лезвие скальпеля. — Совсем. Он ускорил шаг, но Эбардо бросился за ним, почти спотыкаясь на ступенях крыльца. — Ло, пожалуйста, прости меня! — уже чуть громче, с надрывом. — Я повёл себя как последний кретин, я знаю. Мне очень жаль, правда. Я не хочу терять тебя… давай просто начнём всё сначала, забудем тот вечер. Я хочу хотя бы сохранить нашу дружбу, Ло. Хотя бы это. Пожалуйста! Лололошка резко обернулся. Его глаза, холодные и тяжёлые, впились в лицо Эбардо. — Я подумаю. — Глухо, без обещаний. — А теперь отстань. У меня есть дела поважнее, чем ты. Эбардо растерянно остановился, прикусив губу. Его плечи опустились. — Может, мне тебя подвезти?.. — несмело предложил он, будто пытаясь ухватиться хоть за что-то. — Спасибо, не надо. Я сам, — отрезал Ло, уже отворачиваясь. — А… а… — Не надо, Эбардо. Я сказал — иди домой. Повисло молчание. Проезжали машины. Где-то за спиной хлопнула дверь. — Хорошо... но если что — звони в любое время, я примчусь к тебя на помощь. — Ага. Понял. А теперь исчезни. Эбардо хотел что-то добавить, но лишь кивнул. — Хо… хорошо… — выдохнул он и, немного пошатнувшись, развернулся прочь. Ло не смотрел ему вслед, он продолжал свой путь. Метро встретило его прохладой, светом ламп и ровным гулом. Поездка растянулась на два часа. Пересадки, ожидания, чужие лица. Люди смеялись, читали, спали. А он просто сидел, глядя в пол. Без мыслей. Только усталость. И вот наконец знакомая станция, знакомые улицы, знакомый дом. Дом встретил его тишиной. Привычной, ровной. Ключ щёлкнул в замке, он вошёл, закрыл за собой дверь и повесил пальто. Переобулся. Молча прошёл в комнату и переоделся: простая чёрная футболка, свободные домашние штаны. Затем направился в ванную. Душ был долгим. Тёплая вода текла по коже, словно смывая с него остатки дня. Он стоял под струёй, не шевелясь, только иногда проводя ладонями по лицу. Потом вытерся, переоделся в сухую одежду и прошёл на кухню. Сегодня он решил приготовить томатный суп с чечевицей и чесноком — простое, но тёплое блюдо, которое согревает не только тело, но и душу. Он достал кастрюлю, разогрел в ней оливковое масло, обжарил мелко нарезанный лук до прозрачности. Добавил измельчённый чеснок, потом морковь, нарезанную тонкой соломкой, и через пару минут — красную чечевицу. Сверху положил томаты в собственном соку, немного пасты, специи: паприку, чёрный перец, сушёный базилик. Влил воду, довёл до кипения и убавил огонь. Пока суп томился, он нарезал свежий укроп и петрушку, достал чёрный хлеб, подсушил ломтики на сковороде и натёр их чесноком. Кухня наполнилась ароматом — тёплым, домашним, почти родным. Когда суп был готов, он аккуратно налил его в глубокую тарелку, украсил зеленью и сел за стол. Ел медленно. Без спешки. Смотрел в одну точку. В голове всё ещё крутились обрывки допроса. Голоса. Признания. Слова, от которых у другого бы дрогнула рука. У него — нет. После ужина он вымыл посуду, протёр стол, выключил свет на кухне и направился в спальню. Комната была тёмной, тихой. Он откинул покрывало, лёг, устроившись на подушке, и устало прикрыл глаза. Сегодня он сделал всё, что должен был. А завтра — новый день. Новый бой. И снова — с холодной головой.