Разрезая, связывать

Отравил его все-таки змей. И тело, и мысли, и душу — ничего не оставил неизменным. Был ли у Артемия хоть один шанс спастись? Куда там. Сам Город постепенно сдавался. Мария, властная и непокорная Темная Хозяйка, очаровалась Даниилом так, что была готова сложить мир к его ногам. Так же и братья-архитекторы, молодой Ольгимский, погибшие в Чуме старшие Каины и даже Сабуровы, отдавшие ему свою власть в благодарность за спасенные от инквизиторского гнева жизни. Обходили его стороной разве что Гриф, главари детей и слабая еще Капелла, но их всех никак не хватит, чтобы пытаться противостоять. До этого дня лишь Уклад, запертый в своих обычаях, умел не подпускать чужака к своему нутру, да только бестолку. Их Старшина теперь подарил искусителю собственную душу. А ведь у них, степняков, душа считай что общая. Жизнь в Городе переменилась неизбежно. — Кстати, о Марии, слышал уже? Через неполную неделю после того дня… от воспоминаний о котором у Артемия уши алели, Даниил зашел к нему в гости. Просто так, без особого повода. Раньше подобного не случалось. — Я об Алой Хозяйке мало слышу, — признался Артемий, заваривая травы в закипевшем чайнике. — До Земли из Каменного Двора новости редко долетают. — Ну эта-то громкая была. Мария объявила Владу о намерении выйти за него замуж. Вроде, все уже почти решено. Артемий даже замер на секунду. Обернулся. — А разве она не тебя… — запнулся. Он, положа руку на сердце, потому и не слушал разговоры об Алой Марии, что боялся. Не хотел даже представлять ее гнева, когда она все узнает. — Были б у нее шансы, — жестко рассмеялся Данковский. — Хотя она уже давно себе нагадала, что нам с ней не суждено. Интересно, почему… Ну да черт с ней. — Так ты совсем не боишься? Она же тебя боготворит. Если она о нас узнает, не будет ли худо? Да если любой в Городе узнает… Не поймут ведь. Даниил чуть помрачнел, но, хотя Артемий от него и ждал, злиться не стал. — Про Марию не беспокойся. Даже не будь я, с позволения сказать, врожденным гомосексуалистом, нам с ней следовало бы держаться друг от друга на почтенном расстоянии. Она особа вдохновенная и пылкая, ей нужна, знаешь, как художникам и поэтам, какая-то недосягаемая муза. Чтобы восхищаться издали, вечно желать, но никогда не получить. Вот у меня такая роль. А что до остальных… Влад не из тех, кто любят сплетни. Капелла, по-моему, уже давно что-то такое обо мне подозревает. Простые люди не поймут, конечно, но куда им деваться? Другого менху у них нет. Пока он говорил, Артемий поставил кружки с пахучим чаем на стол и сел напротив гостя. — И все равно мне неспокойно, — грел руки на горячих стенках глиняной чашки. — Чувствую себя, как вор какой-то, как преступник. На улице оборачиваться стал, представляешь? Все кажется, будто шепчутся за спиной. Не понимаю, как ты с этим живешь столько лет. Данковский усмехнулся чему-то: — В Столице я слыл личностью… противоречивой, и грехов на моем счету значилось немало. Те, кто меня не любил, поливали грязью за все подряд, и мужеложество среди этих слухов было не самым даже скандальным. А тех, кто меня уважал, интересовали только научные изыскания, — он отхлебнул чая и немного помолчал. — Подытожив: особых сложностей я не испытывал. Но ты, в отличие от меня, претендуешь на моральный авторитет, поэтому моих советов лучше не слушай. Какое-то время они сидели в тишине. Артемий все думал, что говорить и как поступать, а к ответам снова не приходил. Даниил улыбнулся ему: — Не забивай голову. Если кто-то и правда посмеет за твоей спиной шептаться, мне доложат — будь уверен. — Уже готовишься устраивать террор в нашем безобидном городке? А ведь, не шутя, Данковский может. Характера хватит. — Ну зачем сразу террор, так… Воспитать уважение к людям значимым и знающим. На сердце стало немного полегче. Они сидели в тихой задумчивости, пока вдруг с первого этажа дома не послышались громкие звуки. Входной дверью шарахнули, и еще что-то грохотнуло в прихожей. — Дядь, я вернулся! — звонко объявил Списка, стуча босыми ногами по деревянной лестнице. — Мишка дома? Я обещался ее на качелях… Он замолчал, забежав на кухню. Прищурился настороженно, посмотрел на Данковского: — Это что же, гости пожаловали? — Мишка у себя в комнате, — вздохнул Артемий. — А с людьми старше тебя мог бы и уважительней здороваться, пострел. — Э-э, ну здрасьте, — всякие обещания Мишке были мгновенно забыты. Пацан крадучись подошел к обеденному столу и залез на пустой стул. — Вы чего это к нам, почтенный бакалавр? Чего вам от нас надо? — Что — уже и на пороге появиться нельзя? — фыркнул Данковский. — Да не то чтоб нельзя… — Спичка зашел аккуратно. — Просто, пожалуй, ни к чему оно. В Городе с начала Чумы судачат, что вы нашего дядю Бураха… — задумался, — не жалуете. Да и я не слепой: вижу, что на месте каиновой Башни сейчас. Артемий подавил в себе порыв всыпать защитничку по первое число. Незачем, правда. Он ведь дурного не хочет никогда. Но делает часто. — Ты с каких пор такой глазастый, а? — осведомился у Спички. — Видит он! Лучше б смотрел, что у тебя перед носом. Откуда вообще эта идея, что он меня… не жалует? — Ну так оно всем очевидно было. А вы что же — помирились? Спрашивал Спичка почему-то у Данковского, но отвечал ему по-прежнему Артемий: — Мы и не ругались. — Ты, дядь, хоть и умный, но святая простота — доверчивый. Так что дай мне разобраться. — Разберешься ты, как же… — начал. — Ладно, — перебил Даниил, смеясь, — давай разберемся, шпана. Чего ты от меня хочешь? Вот так его авторитет в собственном доме был вдребезги разбит. В самом деле: заткнули, как мальчонку. — Ты мне сначала ответь: помирились вы? Не будешь его убивать и месть всякую вершить? Мне тут такого не надо. — Не буду, не волнуйся. Считай, что мы с твоим Бурахом в расчете за панацею. — Что ж, слово твое — запомню. Так зачем тогда пришел? — Чай попить, — издевательски фыркнул Данковский. — Нравится мне с вами, поэтому я сюда частенько теперь захаживать буду. Вроде и смешно, а все равно тревожно. Спичка-то ничего понять не мог, а вот Артемий видел, зачем столица пытается к его детям подмазаться. Еще немного, и начнет в семью напрашиваться — с него станется. Страшно… — Какой-то у тебя тут интерес, — проговорил Спичка. — Ко-рыст-ный! Чую. — О моем здесь интересе тебе знать рано. Но будь уверен: намерения у меня благие, и ничего против вашей новообразованной семьи я не замышляю. А кто говорил, что я Бураха не жалую — клеветники. — Чем докажешь? — Помилуй, я только тем и занимаюсь, что доказываю тут всем, что не шабнак и людей не ем. Ладно, слушай. Артемию я с панацеей помогал — он тебе сам расскажет. Тебе я Альбиноса выслеживал — это раз. Не бескорыстно, да, но выгода была для всех. Пеньку, разведчику твоему, я порошочек отдал, когда он приходил просить — это два. И третье, самое главное, до сей поры я не поддержал ни Хана, ни Ноткина. А раз уж держу нейтралитет, значит, на одной стороне с тобой. Так? Спичка задумался серьезно, но Артемий уже видел, что ученый хитрец и его с потрохами купил. Не того уровня соперник: мал еще постреленок. Ну да пускай тренируется. — Добро. Верю тебе, но приглядывать буду. Хотел было продолжить, когда заскрипела одна из комнатных дверей на первом этаже, и по лестнице снова побежали босые ноги — не такие, правда, шумные. — Ты мне обещал, — насупившаяся Мишка выглянула из-за двери. — Обещания надо выполнять. Почему не выполняешь? — Да не ворчи ты… — пробормотал Спичка. — Не видишь, тут дела делаются? Во, — и махнул головой в сторону Данковского. Мишка тоже заметила его, спряталась поглубже за дверь — только два глаза и торчат: — Я тебя помню, — пробубнила, — когда хотели стрелять в манютиного папу, ты пришел. Не хмурься ты, зачем же хмуришься? Я их правильно уложила, спокойно. Травой прорастут, сечью такой красной, как у них курточки были. У Данковского глаза округлились. Артемий хотел было что-то сказать, да не успел — Спичка соскочил со стула: — Это что ж, про бакалавра ты тогда мне рассказывала? — подбежал к Мишке. — Брешишь! Про него говорили, конечно, но чтоб пятерых солдат!.. — Нет, то другая, — помотала головой, — но тоже про него. — Так, — оборвал Артемий, — вы, кажется, хотели на качели идти? Вот и идите: нечего мне тут сплетни разводить. Ишь! — Ты чего взъелся-то? — возмутился было Спичка, но тут же затух под суровым взглядом. — Да идем мы, идем… Чего я сказал-то такого? Скоро хлопнула входная дверь, и кухня погрузилась в тишину. Данковский, отводя взгляд, заговорил: — Черт, если бы знал, что она на это смотреть будет… — Ничего бы ты не изменил, ойнон. И без того, наверное, чудом выбрался. — Все равно как-то… нехорошо получилось. — Как Линия шла, так и получилось, — спокойно отвечал Артемий. — Ты не понимаешь, как у нас тут устроено. Для Земли смерть — не трагедия, она Земле не страшна. А Мишка хорошо слушает Степь, даже слишком хорошо, поэтому она не видела того же ужаса, который видел ты. Данковский как-то очень нехорошо на него посмотрел, но смолчал. — Ты не подумай, — почему-то хотелось оправдаться, — я не собирался растить ее, как степнячку. Думал даже отправить в большой город, но… Она вот такая вот. Любит с твирью говорить, по Степи босиком гулять. Боюсь даже, как бы не выросла из нее травяная невеста. — Ну если ей так это нравится, научил бы ее травы собирать — чтоб с пользой ходила. Рассказал бы, как варить эти твои настои. В жизни лишним не будет. — Она же девочка, ойонон, — Артемий вздохнул, понимая, насколько на самом деле мало прожил в Столице. — Женщинам не доверяют знаний о Линиях. Сам-то я, может, и готов научить ее, но боюсь, что народ мой мне этого не простит. — Пока она вырастет, многое успеет поменяться. Ты же ей здесь другого образования не дашь. Либо медицинское, либо никакое — выбор невелик. Не хочешь о Линиях, обучи чему другому… Хотя нет. Чему ты ее обучишь? Училище! Неоконченное! Нет, забудь все, что я тебе сказал. Я выпишу из Столицы нормальные пособия: ботаника, зоология, энтомология — что там ей еще нравится, говоришь? Что-то теплое разливалось внутри. — Кто ей твои пособия читать-то будет? Я даже слова такого не знаю: “энтомология”. — Наука о насекомых. Пособия пишутся достаточно понятным языком, чтобы даже студент училища разобрался. И ты всегда можешь отсылать ее ко мне, если что-то не понятно. Спичку, кстати, тоже. А то ваши оккультные практики плохо сочетаются с его тягой к эмпирическому познанию. Артемий улыбнулся счастливо, будто пьяный, рассмеялся. Как возможно не любить такого Даннила? Как кто-то вообще мог не любить его? Говорить про него злое, осуждать его, интриговать против него? Видно, в Столице живут слепые и глухие, раз не замечали… Или это Артемий ослеп и оглох от собственных чувств? Впрочем, какая разница? Так тепло и спокойно ему не было даже до Чумы. Почему-то казалось, что все будет хорошо и все идет к лучшему. Для менху непозволителен, наверное, такой эгоизм. Мир ведь не должен становиться лучше, ему главное быть гармоничным, непротиворечивым. Мир же не для одного человека живет. — О чем задумался? — Данковский по-хозяйки заваривал себе еще чашку чая. — Странное думаю, холбоон. Мне тоже заваришь? Раздался стук в дверь. Такие Артемий знал: слышал уже. И что не будет ему второй чашки чая понял моментально. Пришла женщина: вся белая, еле ногами шевелит, рот ладонью закрывает и сухо кашляет. Под руку ее поддерживал высокий мужчина из фабричных. Рабочая рутина. Данковский не ушел: смотрел цепким взглядом на работу менху, на то, как тинктуры проявляют симптомы. Артемий ждал, что в какой-то момент человек науки не вытерпит и что-то да выскажет о своем отношении к “народной медицине”, но тот только молчал и слушал очень внимательно. — Не будете против, если я понаблюдаю за пациенткой следующие дни? — пробормотал, когда женщина уходила. — Проведу осмотр, возьму пару анализов… Вашей работе не помешает? Артемий растерялся: — Ты чего снова на “вы”? — А, — тот будто очнулся, — ничего, привычка. Так ты не против? — Да как хочешь… Следующие дни Данковский и правда наблюдал. Не только за той женщиной, но вообще за всеми больными, кого успевал застать у Артемия. Стал брать у них кровь перед приемом, вел какие-то записи, осматривал их каждый день в течение двух недель. Был то восторжен, то раздражен, то подавлен, то снова воодушевлен. Иногда ходил поникший, ворчал, что одного микроскопа ему слишком мало. Вздыхал по своей танатике. Потом, правда отмахивался от этих мыслей: “все-таки мозги — главный инструмент науки”. Частенько, когда приходил, его тут же выдергивали куда-то по городским делам, и Артемий его до следующего утра не видел. Приближалась зима. Город забывал ужасы Песчанки. Заработали Бойни, хоть Уклад все еще жил в Шэхэне, запустились заводы, снова наполняя товарные вагоны выделанной кожей. Дни значили все меньше, сливаясь в недели и даже месяцы. В один из таких Артемий ушел из города, чтобы у червей забрать последнюю твирь и запастись тинктурами. Да только не успел он до Клюва дойти, как какой-то укладский мальчик его догнал. — Ойнон, тебя просили на станции. То есть, просили “ответственного”, и я подумал, что про тебя это. — Сегодня же нет пассажирских поездов. — Так и дело было на товарной. Там женщина какая-то сошла. Или лисица — я не понял. Делать нечего — поспешил к станции. Про женщин-лисиц в степных легендах не рассказывали, и пару минут Артемий прикидывал, что это за чудо такое к ним пожаловало, пока около грузового ангара не увидел группу людей. Среди них — невысокая девушка в расстегнутом полушубке и меховой шапке. В здешних краях такое разве что семья Ольгимских могла себе позволить. Столица что ли? Около нее стояли горсткой какие-то мужчины, тоже не по здешней моде одетые, а чуть поодаль курил фабричный. Он-то первым обратил внимание на Артемия и подошел, чтобы объясниться: — Старшина, тут у нас дело непростое. Господа вот эти зафрахтовали целых два вагона — битком набиты — а мы не знаем, куда это все теперь девать. Девушка говорит, что заплатит за хранение, но вот где хранить — мы не разобрали. Склады-то под Ольгимскими… Тут с Ноткиным дороговариваться надо, а мы с Ноткиным не могем. Да и не наше дело чьи-то личные вещички таскать, наше — разгружать продовольствие. — Понял, иди, — вздохнул Артемий. Вокруг постепенно собиралась любопытная детвора. — Я Артемий Бурах, — представился он приезжей компании. — Старшина местных рабочих. А вы кто будете? — Беженцы мы, — бросила девушка, делая от Артемия боязливый шажок назад. — От войны бежите? — Нет… От Закона. У вас тут таких привечают, как я слышала. От кого слышала, интересно? Из подобного рода беглецов в Городе только Анна да Андрей. И двоих, кажется, достаточно. — А в вагонах что? Мебель? — Оборудование. Дорогое и хрупкое. Нам бы арендовать какой-то склад на первое время. — Ну, положим, склад я вам организую. А сами куда? Гостиниц тут нет — сразу предупреждаю. Вы в гости приехали или жилье тоже придется искать? Вопрос неожиданно застал девушку врасплох. Она размышляла довольно долго, а потом вдруг спросила: — У вас в маленьких городках ведь все друг друга знают, да? — Ну, положим… — Даниил Данковский: слышали про такого? Он нас позвал. То есть, не напрямую, но… Не важно. Стоило бы, право, и раньше догадаться. К кому еще столица ехать могла? Да с двумя вагонами оборудования… Но на какой-то миг Артемий замешкался. Данковский ведь под петлей ходит. Вдруг убивать приехали? Нет, убивать с таким шумом не едут. Подозвал кого-то из все прибывающих детей, нашарил в кармане горсть орехов и сунул часть веснушчатому пацану и часть девочке-степнячке: — Ты, — он ткнул мальчику, — приведи мне бакалавра, и быстро. А ты, — повернулся к девчонке, — беги в Бойни и возьми оттуда пять-шесть мясников из тех, кто обычно на погрузке. — Не ожидала, — снова заговорила девушка в полушубке. — Спасибо. Я Серафима, будем знакомы. Она протянула руку, тоненькую и беленькую, но пожимала уверенно. Остальные ее спутники тоже подошли здороваться: кто-то представлялся весело и добродушно кто-то едва-едва языком от страха шевелил. Всего их было шестеро, и Серафима — седьмая. — Так значит это вы — танатика? Все вдруг стушевались. Головы в плечи вжали, притихли, глазами влево-вправо водили. Ответил только пухловатый мужчина со слишком высоким для его вида голосом: — Простите, мы привыкли скрывать этот факт за последние месяцы. Думаю, раз уж вы знакомы с нашей деятельностью, то должны понимать, что на нас, не побоюсь сказать, организованы гонения. — Ну, ну, не сгущай краски, — заговорил улыбчивый парень, совсем уж молодой. — Не на нас ad personam, а на танатику, как организацию. — Послушайте, Старшина, — снова вступила Серафима, — нам надо бы переговорить с главой вашего города или кем-то со сходными полномочиями. Нам нужно убежище. — Здесь вас никто не тронет, — легко ответил Артемий. — Это место хорошо сокрыто от взгляда Властей. — И все же… Вы просто скажите, к кому обратиться, большего не нужно. Артемий с радостью сказал бы, если бы понимал, кто вообще в их городе сейчас “глава”. Песчанка все здесь перепутала и переиначила: старой власти больше нет, а новая еще не успела войти в силу. — Хватит вам и Данковского, — заключил. — Да что же вы!.. Она хотела возмутиться, но тут пришли мясники. Артемий отослал их помогать с разгрузкой вагонов, а то местные рабочие, видно, и правда решили к неучтенным вагонам не прикасаться. А потом со стороны города вдруг показалась приметная фигура. — Ну и ну, — весело покачал головой Даниил. — Так скоро, да еще и всем основным составом… Чем обязан подобной чести? — Всем было очень интересно узнать, как вы умудрились остаться в живых, — Серафима развернулась на каблуках. — А то мы, признаться, вас уже трижды похоронили. Даниил только глаза закатил в ответ. Один из приезжих закурил, Серафима разглядывала Данковского, хмурясь. Мужчина с высоким голосом вышел вперед: — Мы и правда не надеялись найти вас живыми, шеф, — он говорил с куда большей искренностью. — Когда Серафима ко мне пришла с вашим письмом, я даже не поверил. — Как мало веры в меня… И как вы вообще до такого додумались? Я, как мне помнится, уезжал молча. — Тельман ходил, надутый от радости, — пояснил мужчина, — и все намекал, что, дескать, не вернетесь вы. Мы сначала решили — ссылка или расстрел. Потом дошли слухи про эту эпидемию, что послали какого-то врача, и все сложилось. — А на расстреле шансов выжить у вас побольше было бы, — продолжила за ним Серафима. — Разговоры-то доходили. Правительственный Инквизитор пропал здесь без вести. Генерал Пепел потерял заболевшими треть армии, и еще треть — убитыми. Вы уж простите, но если делать ставки на выживание вас или Инквизитора… — То проиграешь, — скривился Данковский. — Лилич расстреляна без приказа. А у Блока в армии был мятеж — отсюда такие потери… Но не удивлюсь, если наверху всю эту мясорубку как-то красиво обставили, с героизмом. Кто у нас тут главный герой по их мнению? — Они так и не решили… — Серафима опустила глаза и помолчала. Казалось, готовилась что-то сказать, и до ужаса в этом жесте напоминала Даниила. — Шеф, “potius mori, quam foedāri” — ваши же слова. Мне правда казалось, что вы не жилец после всего, что эти скоты с вами сотворили… Мясникам не было дела до удачности момента. Они вывалились из ангара, тут же привлекая к себе внимание: — Сделали, что просил, боос. Куда теперь? Неожиданно Данковский встрепенулся: — В Управу, — поймал на себе удивленный взгляд Артемия. — Что? Я не могу позволить медицинскому оборудованию находиться рядом с детьми. Поломают мне все и сами пострадают. Артемий кивнул мяснику: — Баярлаа, тангэр. Делай, как он говорит, — и обернулся к Даниилу. — Разве ты теперь распоряжаешься городскими зданиями, ойнон? — Вроде того. Я взял на себя обязанности покойного Судьи… Дождавшись, когда укладские отойдут, заговорила Серафима: — Вижу, в письме вы не шутили, шэф. Действительно удачно устроились. Значит, и то, что вы писали про “чудеса” — правда? — А ты, что же, решила, будто я спятил? — Не стану отрицать. — Culpa lata, Серафима. Может я и был излишне драматичен, но я действительно обнаружил в этом городе много чего удивительного. И возможно — только возможно! — у нашего дела появилась надежда. — Подробности, шэф! — глаза у девушки моментально загорелись, да и все остальные оживились заметно. — Что это? Необъяснимое долгожительство? Спонтанное воскрешение? Перерождение? Сохранение души после смерти? И почему вы назвали это “чудом”? Данковский будто задумался на пару мгновений. — Если нещадно резать бритвой Оккама, — заговорил, хмурясь, — то я видел лишь три подтвержденных чуда в этом городе. Первое: отличимая от плацебо эффективность местной традиционной медицины — уже тянет на открытие. Второе… — он порывисто выдохнул. — Второе больше не имеет значения. А третье — хорошая зацепка для “танатики”. Кровь, которая, будучи извлеченной из тела, способна удивительно долго сохранять в себе живые клетки. И когда я говорю “долго”, то имею в виду сотни или тысячи лет. — Быть не может! А ведь действительно. Артемию в голову не приходило удивляться этому: кровь жила, потому что текла по жилам матери Бодхо. Но ищущего бессмертия Даниила бессмертная кровь не могла не привлечь. Только вот, как и Многогранник, она теперь потеряна. Ушла на изготовление панацеи. — Есть, правда, и бочка дегтя к этой ложке меда, — продолжил Данковский. — Кровь-то живая, а вот существа, которым она принадлежала, вымерли. То есть, во-первых, она не предостерегла от смерти своих носителей, и во-вторых, мы не сможем добывать новые образцы. — И сколько ее у вас имеется? — Серафима явно занервничала. — Надеюсь, она вообще у вас есть. — Есть, — Данковский почему-то замолчал и странно взглянул в сторону Артемия. — Пять литров. Неполное ведро. — Ойнон! — не выдержал. — Ты — жук!.. Почему не сказал? Он даже не знал, чему именно так возмущен. Что Данковский самовольно присвоил кровь Уклада? Что даже не подумал спросить? Что Артемий опять последним узнает обо всех его делах? — Спичка верно про тебя говорил: “o sancta simplicitas!” — улыбнулся тот. — Разве же вор сознается в воровстве? — и тут же поспешил отвернуться. — Ну, не суть важно. Вам, ребята, нужно где-то остановиться, так? Западное здание “Горнов” сейчас пустует, вас проводят. А я пойду поинтересуюсь, какую часть из имущества лаборатории удалось спасти. Со столичной делегацией Даниил быстро распрощался, выдав ключи и наказав какому-то рабочему проводить их. Потом еще какое-то время стоял, как потерянный, не решаясь пойти к Управе. Артемий сделал шаг к нему, протянул руку, взял скрытую под перчаткой ладонь и переплел пальцы. — Тебе не нужно ничего воровать, — сказал тихо. — Я сам тебе отдам все, что имею. В этом было что-то мальчишеское: держаться за руки и оглядываться украдкой по сторонам. — Я… знаю, прости. Это было еще тогда, понимаешь, в день, когда обстреливали Многогранник. Я тебе специально не стал говорить… а потом как-то случая не было. Как бы ни хотел, Артемий не мог запомнить Башню лишь паразитом в теле Земли. Она была чудом. Восхитительным, величественным, непознаваемым. Устремленным к небу гордой головой. Но в то же время очень-очень хрупким, держащимся как бы случайно на земле, готовая упасть от дуновения ветра. Не здание — морок. Стеклянная роза, что разбилась из-за него. Он крепче сжал чужую ладонь. — Я тоже рад, что ты жив, хөөрхэн. И рад, что ты здесь. Даниил отвел взгляд, а потом вдруг вскинулся, прильнул к Артемию, вжался всем телом и быстро поцеловал, наклоняя чужую голову к себе требовательной рукой. Отшагнул назад, улыбнулся с обыкновенной для него высокомерной насмешкой: — Как это ты меня сейчас назвал? Надеюсь, поприятней, чем “жук”, да?