Молчание

Я стоял у окна и смотрел вдаль. Море — древнее, вечное — ворочалось в своём каменном ложе, дышало, жило. Миллионы людей до меня так же смотрели на него, ища умиротворения или вдохновения. Миллионы после будут делать то же. Вдруг, словно почувствовав взгляд, я опустил глаза и увидел Павла. Он был раскрасневшимся, чуть встрёпанным, непривычно небрежным. И сердце мгновенно рухнуло вниз, к нему, как в тот первый раз, когда я увидел его на балу у Курагиных. Глаза его сияли, губы рдели, в руке он сжимал букет южных роз, а запрокинутое ко мне лицо казалось самым прекрасным из виденного мною когда-либо. Даже величественная красота моря, даже непоколебимая громада гор, даже звёздное августовское небо не сравнить. Я легко кивнул, не смея выразить больше чувств, и он скрылся в подъезде. Как я оказался у двери — даже не понял, лишь вслушивался, как скрипят ступени особнячка, меблированные комнаты в котором я арендовал. Он влетел в меня, вталкивая в комнату и громко хлопнув дверью. Обнял, утопил в тяжёлом запахе роз, терпком запахе пота, здорового мужского тела, горьковатом — одеколона, солёном — моря. И под всей этой какофонией был его, Павла, уникальный запах, который, ощутив впервые, я пропал окончательно. Страсть обоюдно обуяла нас. Не сказав друг другу ни слова, спотыкаясь и натыкаясь на мебель в полумраке, мы, целуясь, кусаясь, сжимая, срывая, кое-как добрались до постели. В предательской тишине комнаты раздался хруст — кажется, упала и разбилась хрупкая ваза. Он принёс на свидание цветы. Мне. Цветы. Как даме... Никто никогда не дарил мне цветов! И сейчас они брошены где-то. Но нам не было до этого дела. Всё мирское исчезло, растворилось, осталась только глухая, нерассуждающая, неудержимая страсть. Павел рухнул на постель, увлекая за собой меня, и в забытьи обхватил дрожащими руками. Оба мы задыхались, словно бежали к этой минуте через всю жизнь. Кожа к коже, глаза в глаза, дыхание в дыхание. Будто охваченные пожаром, мы тянулись друг к другу в слепой жажде, в безумии, которое не знало ни границ, ни стыда. Все прежние правила, страхи, сомнения — всё рухнуло в этот миг, как ветхая завеса. Я вдруг понял, что никогда прежде не знал себя таким: неистовым, жадным, искренним. Мои руки, губы, дыхание — всё жило теперь отдельной жизнью, властной и первобытной. Словно дикий зверь, я притягивал Павла к себе, хватал его, сжимал грубо, слыша его срывающиеся стоны, ловя каждый дрожащий вздох. Павел же отвечал мне с той молчаливой дерзостью, которая всегда была в нём, но теперь обрела странное, почти пугающее очарование. Его движения были точны, словно выверены в давно отрепетированном танго, и в то же время необузданны, порывисты, как сама природа. Я чувствовал себя пленником этих сильных, бледных рук, этого сильного тела, которое казалось созданным для того, чтобы искушать и пленять. И чтобы принадлежать мне. В самый важный миг он вдруг замер, закрыл глаза, откинул свою красивую голову, и я, надавливая, ощутил, как он, открываясь, отдаётся мне весь, до самого дна, до самой последней мысли. И этот миг торжества я не забуду никогда! И вот, в этом мгновении я и он перестали быть собой — стали чем-то единым, мощным, необъяснимым. Всё слилось: тихий шёпот, шум неровного дыхания, горячее биение сердец, далёкий рокот моря, плеск волн и наши движения навстречу друг другу. Я и сам был волной, накатывающей и отступающей вновь, и вновь, и вновь... Я казался себе частью целого, неделимого, где нет ни греха, ни спасения — только сладкое, полное забвение. Когда всё завершилось, мы рухнули на смятую постель. Некоторое время лежали молча, тяжело дыша, глядя в тёмный потолок. Я ощущал, как по телу прокатываются слабые, утихающие волны удовольствия. Повернул голову и встретился взглядом с Павлом. Тот лежал неподвижно, широко распахнув глаза, словно пытаясь понять, что только что произошло. Его грудь тяжело вздымалась, поблёскивая по́том в лунном свете. Я долго молчал, не решаясь нарушить эту странную, наполненную звуками дыхания тишину. Весь мир сузился до одной комнаты, одной постели, одного взгляда. Я жадно смотрел на Павла, впитывая, любуясь каждой линией его тела, каждой мышцей, каждым движением его живого лица, и никак не мог поверить, что всё это было сейчас, с ним, для меня. И в этой тишине, наполненной странной, невыразимой теплотой, я чувствовал, как где-то глубоко внутри начинает угасать что-то невыносимо мучительное — и пробуждаться неведомое счастье. Окно было распахнуто настежь, и в комнату проникал острый запах моря, перемешанный с ароматом увядших роз, небрежно позабытых на столе, с которого мы давеча уронили вазу. Луна — большая, оранжевая — висела низко над горизонтом, заливая всё вокруг мягким светом и бесстыдно заглядывая в окно. В её отблесках сияли тёмные волосы Павла, рассыпанные по подушке. Он лежал, прикрыв глаза, и казался мне нереальным, как видение, как сон. Его плечи, бледные и выпуклые, дышали силой. Простыня, едва прикрывающая его тело, соскользнула, когда я потянул её за край, обнажая его неукротимое желание, от которого мгновенно захватило дух. Он жаждал меня не меньше, чем я его, и эта взаимность, такая редкая, такая удивительная, восхищала меня, как восхищает в детстве осознание, что тебя любят. Я коснулся его плеча, крепкого, словно камень. Провёл к груди, цепляя острый сосок, вернулся к ключице, обозначил подушечкой пальцев её чёткую линию. Я, как слепой, пытался запомнить его ещё и на ощупь. Прихватил шею снизу, обозначая его нынешнюю принадлежность мне одному. Я знал, что это иллюзия длится лишь до того момента, пока Павел её позволяет, но как же упоительна она была! Мы молчали — не было нужды в словах. Павлу всегда удавалось окружить себя какой-то загадочной тишиной, в которой звенели только мои собственные мысли. — Ты странный, — сказал он вдруг, едва слышно, открыв глаза и глядя прямо в мои. В его взгляде было всё — усталость, вызов, нежность. — Почему? — спросил я, хотя знал ответ. — Потому что ты всё усложняешь, — прошептал он, притягивая меня ближе. — Жизнь проще, чем тебе кажется. Его губы коснулись моих — горячие, твёрдые, пахнущие вином, которое мы пили на террасе, в промежутках между нашей близостью. Это прикосновение опьянило меня сильнее любого напитка. Я чувствовал, как в груди поднимается вновь волна, теплая, неумолимая, смывающая все сомнения, все страхи. Его пальцы скользили по моей шее, по плечам, притягивали, требовали, подчиняли. Простыня упала на пол, и мы оказались словно за пределами времени и пространства, в какой-то своей, тайной вселенной, где не существовало ни прошлого, ни будущего, только этот момент. Я смотрел на него, распятого на постели, на трепещущие длинные девичьи ресницы, на приоткрытый от страсти рот, на дёргающийся на сильной шее кадык, на крошечные горошины тёмных сосков, на мерцание луны на его коже, и казалось, что ничего прекраснее в мире быть не может. Я хотел запомнить всё: каждую его черту, каждый вдох, каждое движение. Он приподнялся на локтях, когда я склонился над его естеством, и, вскинув взгляд на него, увидел, как резко падает он на спину, выдыхая беспомощное: "О, боже!". И как стонет бесстыдно, прикрывая глаза согнутым локтем и раздвигая шире ноги. Позже мы лежали рядом, молча, переплетя пальцы и слушая шум моря. Луна скрылась за облаками, и ночь стала ещё темнее, будто провалилась всем побережьем в тартар. Только звук волн, перекатывающих камешки, давал нам понять, что мы не в геенне огненной. — Скоро рассвет, а темно, как в преисподней, — хрипло сказал Павел. И я поразился тому, что наши мысли так схожи. Словно мы так и не рассоединились ментально, хоть телесно сейчас были порознь. — Темней всего перед рассветом, — пробормотал я, имея в виду совсем другое. — Ты уедешь завтра, — сказал он тихо, определённо, словно продолжая разговор, который я не озвучил. — Да, — ответил я. Он не спросил, вернусь ли я. Он знал ответ. Мы оба знали.