за долги

День венчания выдался хмурым и ветреным. У церкви, сверкающей золотыми куполами, уже толпились нарядные гости — родня Гуро, немногочисленные знакомые Плевако, любопытные, из высшего света. Князь Петр Владимирович, облаченный в парадный мундир с орденами, стоял у входа, неподвижный и грозный, как статуя. Его лицо было каменным, но в каждом мускуле читалось нарастающее напряжение. Яков Петрович, в блестящем мундире поручика, с георгиевским крестом на груди, курил у своей лошади, привязанной к плетню. Его лицо было непроницаемо, но по тому, как часто он бросал взгляды на поворот дороги, было ясно — его терпение тоже на исходе. Федор Петрович Плевако, потный и жалкий в своем стареньком фраке, метался между гостями и дорогой, по которой должна была подъехать карета с дочерью. — Сию минуту, ваше сиятельство, сию минуту! — лепетал он, обращаясь к старому князю. — Юленька приболела слегка с утра, голова кружится… Но дворецкий Аркадий, старый слуга, верный, лично обещал привезти ее! Уж он-то не подведет! Но минуты шли, полчаса пролетело, а желтой кареты Плевако все не было. В толпе зашептались. Князь Петр Владимирович бросил на купца взгляд, от которого у того похолодела кровь. Яков, с громким, ругательным восклицанием, от которого дамы ахнули, резко отшвырнул папиросу, вскочил в седло и, пришпорив коня, во весь опор помчался по направлению к особняку Плевако. Он скакал, не разбирая дороги, с лицом, искаженным холодной яростью. Эта девчонка осмелилась выставить его на посмешище перед всем светом! Ворвавшись в прихожую особняка, он с ходу наткнулся на бледного, перепуганного дворецкого Аркадия. — Где она? — рявкнул Яков, с силой швырнув на вешалку фуражку. — Барышня… Они в своих покоях… Готовятся… — залепетал старик. — Врешь, как сивый мерин! — Яков оттолкнул его плечом и, не спрашивая дороги, крупными шагами помчался по знакомому коридору ко второй половине дома. Он интуитивно угадал нужную дверь и, не постучавшись, распахнул ее. Комната была залита мягким светом из окна. И в центре ее, спиной к двери, стояла Юлия. Она была в одной лишь тонкой батистовой сорочке, до колен, и расчесывала перед трюмо свои роскошные темные волосы. Услышав скрип двери, она обернулась. Увидев на пороге Якова, она остолбенела. Сначала на ее лице отразилось недоумение, потом — осознание, и, наконец, волна жгучего стыда и страха залила ее щеки багровым румянцем. Она вскрикнула, инстинктивно скрестив руки на груди и отступая назад, к кровати. — Вон! — воскликнула она, едва не задыхаясь от возмущения. — Сию же минуту вон из моей комнаты! Яков замер на пороге, его гнев на мгновение отступил, уступив место удивлению. Он видел ее испуганной, гордой, надменной, но такой — беззащитной, почти обнаженной, с дрожащими губами и огромными глазами, полными ужаса — видел её впервые. Это зрелище поразило его сильнее, чем любое оскорбление, какое он мог бы услышать от нее в свой адрес. — «Приболела»? «Голова кружится»? — наконец проговорил он, и в его голосе звучала не ярость, а какая-то странная, хриплая насмешка. — Выглядите вы, надо сказать, очень болезненно. Весь цветник у церкви в сборе, а невеста… в неглиже. — Я… я не поеду! — отчаянно выкрикнула Юлия, прижимаясь к резному столбику кровати. — Я не могу! Вы же сами не хотите этого брака! — Хотеть и делать — две разные вещи, — резко парировал он, входя в комнату и захлопывая дверь. — Я исполняю долг. А вы сейчас начнете исполнять свой. Где ваше платье? Он грубо распахнул дверцы резного дубового шкафа и, увидев висящее там белое подвенечное платье, с силой сорвал его с вешалки. — Одевайтесь. Сию же минуту. — Я не буду! — Юлия сжалась в комок. — Не троньте меня! Я не могу… при вас! — воскликнула она, отшатываясь. — Вы смогли заставить ждать у алтаря половину Москвы, смогли опозорить и своего отца, и моего, — его голос вновь зазвенел сталью. — Теперь, я уверен, сможете и одеться в моем присутствии. Яков шагнул к ней. В его глазах уже не было насмешки, лишь решимость. Он схватил ее за плечи — не больно, но так крепко, что она поняла: сопротивляться бесполезно. Гуро отпустил ее, швырнул платье на кровать и повернулся к ней спиной, демонстрируя, что не станет смотреть. Юлия, вся пылая от стыда и унижения, с дрожащими руками накинула на сорочку нижние юбки и начала натягивать платье. Оно было сложным, с мелкими пуговицами сзади. — Корсет, — бросил он, не оборачиваясь, словно читая ее мысли. — Вы его не затянули. Она молча, с ненавистью глядя на его широкую спину, надела корсет, но затянуть шнуровку самой себе было невозможно. — Помогите, пожалуйста, — прошептала она, ненавидя себя за эту просьбу. Яков обернулся. Его лицо было непроницаемым. Пальцы его, привыкшие к оружию и поводьям конной упряжи, ловко ухватили шелковые шнурки. Он потянул их с силой, необходимой для того, чтобы придать ее стану нужный изящный изгиб. Юлия вздохнула, ей перехватило дыхание. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела, слышала его ровное дыхание. Это было невыносимо интимно и оскорбительно одновременно. — Готово, — отрывисто сказал он, завязывая бант. — Теперь пуговицы. Быстрее. Он снова повернулся к окну, пока она, торопясь и путаясь, застегивала бесчисленные пуговицы платья. Когда она закончила, он обернулся и окинул ее быстрым, оценивающим взглядом. — Приведите в порядок волосы. У вас пять минут. И помните, — его голос вновь стал опасным. — Если вы снова решите поиграть в капризную барышню, я, ей богу, клянусь, лично увезу вас в церковь именно в том, в чем вы были ещё пару минут назад. Юля нервно сглотнула сидящий в горле ком и инстинктивно кивнула. Выбора у нее не было и она это прекрасно понимала. Когда с прической было закончено, Плевако вновь кивнула ему, дабы сообщить, что она готова. Он не предложил руку — он просто взял ее за локоть и решительно повел к двери, как конвоир арестанта. Юлия шла, почти не чувствуя ног, в роскошном подвенечном наряде, чувствуя себя не невестой, а приговоренной к казни. А Яков вел ее, чувствуя, как в его душе гнев смешивался с каким-то новым, непонятным ему самому чувством — не то жалости, не то досадливого интереса к этой девушке, оказавшейся куда упрямее и отчаяннее, чем он мог предположить. Яков не стал ждать кареты. Время было дорого. Тяжелой поступью он вывел Юлию через черный ход в сад, где на взмыленном еще от бешеной скачки гнедом жеребце дожидался конюх. — Садитесь, — коротко бросил Яков, не выпуская ее локоть из своей железной хватки. — Я… я не могу… верхом… в платье! — попыталась она сопротивляться, глядя на высокого коня с ужасом. — Сегодня вы можете всё, — сквозь зубы процедил он и, не церемонясь, подхватил ее на руки. На мгновение она почувствовала себя невесомой, затем жесткое седло уперлось ей в бок, а тяжелое платье взметнулось, обнажая тонкие щиколотки в белых чулках. Покраснев от стыда, она судорожно ухватилась за гриву. В следующее мгновение Яков легко вскочил в седло позади нее, одной рукой подхватив поводья, а другой крепко обхватив ее за талию, прижимая к себе. — Держитесь, — его голос прозвучал прямо у ее уха, и от этого низкого, вибрирующего звука по ее спине пробежали мурашки. Конь рванул с места, и они понеслись по мостовой, оставляя позади ошалевший от такого бесчинства особняк Плевако. Ветер свистел в ушах, бил в лицо, заставляя Юлию жмуриться. Она сидела, окаменев от страха и унижения, чувствуя каждым мускулом твердое, напряженное тело мужчины за своей спиной. — Ненавижу вас, — прошептала она, едва слышно, но он уловил. — Взаимно, — так же тихо и спокойно ответил он, не глядя на нее. — Но ненависть — плохой попутчик. Она не накормит и не согреет. А брак, поверьте, именно про это. Про сытость и тепло. — Вы циник. — Я реалист, барышня. А вы — романтичная дура, которая чуть не ввергла свою семью в нищету. Сегодня вы играете в высокие чувства, а завтра мылили бы полы в чужом доме. Я, по крайней мере, избавляю вас от этой участи. — Я бы предпочла мыть полы! — вырвалось у нее, и слезы наконец потекли по ее щекам, смешиваясь с пылью дороги. Его рука на ее талии на мгновение сжалась сильнее. — Молчите уже, — прорычал он с внезапной раздражительностью. — Пройдет год-другой, и вы сами будете смеяться над своими сегодняшними слезами. Все выходят замуж. Вы вышли за меня. Смиритесь. Они мчались, не разговаривая, под мерный стук копыт. Москва проносилась мимо них — то узкими переулками, то широкими площадями. И чем ближе они подъезжали к церкви, тем тяжелее становилось на душе у обоих. У церкви их появление вызвало шок. Вместо кареты с заплаканной, но покорной невестой, к паперти подскакал на взмыленном коне поручик Гуро, а перед ним, в помятом, запыленном подвенечном платье, с растрепанными ветром волосами и заплаканным лицом, сидела Юлия. Яков спрыгнул с седла и, почти не глядя на нее, с той же грубоватой решимостью снял ее с лошади и, взяв под руку, повел в храм. Но стоило им переступить порог, как мир преобразился. Церковь сияла. Десятки, сотни свечей отражались в золоте окладов и сверкали в хрустальных паникадилах, заливая все вокруг теплым, живым светом. Воздух был густ и сладок от дыма ладана. Могучий хор певчих возвещал о торжестве, и гулкие, величественные звуки заполняли своды, поднимаясь к самому куполу, расписанному ликами святых. Яков, ведя Юлию к алтарю, на мгновение замедлил шаг. Даже его, видавшего виды, эта внезапная красота и торжественность поразила. Он почувствовал, как под его пальцами дрожит рука Юлии. Он взглянул на нее украдкой. Слез уже не было. Ее лицо, бледное и озаренное мерцающим светом свечей, было прекрасно и отрешенно, как у мученицы на древней иконе. В огромных глазах читался не страх, а какая-то странная, трагическая покорность. Обряд проходил как в густом, ярком сне. Батюшка в парчовом облачении, его размеренный, певучий голос, возносящий молитвы. Тяжелая, удивившая своим весом венечная корона над головой Юлии, вся атмосфера. Вся эта атмосфера буквально давила на Юлю. Она стояла, не шелохнувшись, и лишь губы ее беззвучно повторяли слова молитвы. Яков, держа зажженную свечу, смотрел прямо перед собой, на образ Спасителя. Внутри у него все клокотало от противоречивых чувств: злость на отца, на себя, на эту девушку, втянутую в его судьбу, и в то же время — странное, щемящее чувство ответственности, рождающееся где-то глубоко под толщей цинизма и обиды. Это был не просто договор. Это было особое таинство. И даже он, закоренелый скептик, не мог остаться к нему полностью равнодушным. «Венчается раб Божий Яков с рабой Божией Юлии…» Когда обряд завершился и он, по обычаю, должен был поцеловать жену, он наклонился к ней. Его губы лишь на мгновение, сухо и холодно, коснулись ее щеки. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее глаза, когда она наконец подняла на него взгляд, были пустыми. Они обменялись кольцами, выслушали напутствие. И под перезвон колоколов, оглушительный и ликующий, Яков Петрович Гуро повел свою новоиспеченную супругу, Юлию Федоровну, из церкви. Они вышли в тот же хмурый день, но оба были уже другими людьми — связанными перед Богом и людьми навеки, вступившими в брак, который начался не с любви, а с гнева, стыда и отчаянной скачки на одном коне по мостовой старой Москвы.