за долги

Обратный путь в поместье Гуро был торжественным и невыносимо долгим. На этот раз Юлию везли в золоченой карете князей Гуро, запряженной шестеркой вороных. Яков сидел напротив, мрачный и молчаливый, глядя в окно. Он сбросил с себя парадный мундир и был в расстегнутой не до конца рубахе. Между ними на сиденье лежал свадебный букет Юлии — белые розы и лилии, уже начавшие поникать. У въезда в усадьбу их встретил по старинному русскому обычаю, с хлебом-солью, весь двор — приказчики, слуги, горничные в нарядных передниках. Князь Петр Владимирович, приехавший первым, стоя на крыльце с тяжелой серебряной солонкой в руках, имел вид удовлетворенный и грозный одновременно. Обряд был соблюден, долги Плевако аннулированы, род приумножен. Юлия, бледная как полотно, с механической улыбкой отвесила низкий поклон, отломила крошечный кусочек каравая, обмакнула его в соль и поднесла к губам. Он показался ей безвкусным, почти как пепел. Внутри дома был накрыт пышный стол. Гости, в основном родня Гуро и высшие армейские чины, уже веселились. Якова сразу же окружили сослуживцы, с громкими поздравлениями поднимая бокалы. Он пил много и быстро, словно пытаясь затопить в вине и водке всю накопившуюся за день злобу и унижение. Его смех становился все громче и резче, взгляд — всё мутнее и насмешливее. Юлию усадили на почетное место рядом с мужем, но она чувствовала себя чучелом на празднике, устроенном в ее честь, но не для нее. Она не трогала еду, лишь перебирала пальцами складки своего пышного платья. Ей хотелось провалиться сквозь землю от всего этого радостного для всех, но точно не для нее самой, события. Когда гости, разгоряченные вином, начали требовать, чтобы молодые поцеловались, Яков поднялся с места. Он был пьян, это было видно по его неуверенным движениям и блестящим, диковатым глазам. Он подошел к Юлии и, грубо взяв ее за подбородок, наклонился, чтобы поцеловать. От него пахло перегаром и дорогим табаком. Инстинктивно, совершенно не думая, Юля отшатнулась и, выхватив со стола свой свадебный букет, со всей силы ударила им Якова по лицу. Хруст сломанных стеблей, лепестки роз, посыпавшиеся на пол, и оглушительная тишина, наступившая в зале, заполнили пространство. Девушка и сама застыла в ужасе, глядя на его лицо, по которому скользнул тонкий след от шипа. Весь ее гнев, вся обида и отчаяние вылились в этот один, отчаянный жест, и теперь ее охватил леденящий душу, животный страх. Она снова, как и тогда в его кабинете, перешла черту и теперь она ждала, что за этой чертой будет. Яков не закричал. Он медленно провел рукой по щеке, посмотрел на капельку крови на пальцах. Его взгляд устремился на девушку. В его глазах не было ни удивления, ни ярости. Было нечто куда хуже — холодная, хищная решимость. Он молча схватил ее за запястье — тем самым жестом, который стал для них уже словно бы привычным — и, не обращая внимания на ошеломленных гостей, потащил ее из зала. Она не сопротивлялась, парализованная страхом. Он вел ее по бесконечным коридорам, в свою половину дома, в тот самый кабинет, где все и началось. Захлопнув дверь, он прижал ее к косяку, не отпуская запястья. Его лицо было совсем близко, дыхание, с запахом алкоголя, обжигало ее кожу. — Что, супруга, — прошипел он хрипло. — Учишь меня хорошим манерам? В церкви стояла с видом святой, а теперь кидаешься цветами, как уличная девка? Юля молчала, глядя ему в глаза. Страх странным образом улетучился, его место заняло странное, почти истерическое бесстрашие. Она была в ловушке, отступать было некуда. — Ну, что ждете, князь? — выдохнула она, ее голос прозвучал насмешливо и вызывающе. — Покажите наконец уличной девке, как наказывают непокорных жен. Ее слова стали спичкой, брошенной в бочку с порохом. Что-то в его глазах надломилось. Сдерживающая его офицерская честь, условности, трезвый расчет — все это было сметено волной пьяного гнева, обидой и тем странным, болезненным влечением, которое она в нем вызывала. Сдерживаться он не стал. Мужчина грубо прижался губами к ее губам. Это не был романтический поцелуй из романов. Это был жест обладания, наказания, животной страсти. Он был жестким, почти жестоким. Гуро держал ее так крепко, что ей казалось, он переломит ей кости. В ушах стоял звон, мир поплыл. Она не отвечала на поцелуй, но и не сопротивлялась, застыв в ступоре, чувствуя лишь вкус вина на его губах и острое, щемящее чувство собственной погибели. Он отстранился так же резко, как и начал, чувствуя тяжелое дыхание девушки, которое в одно мгновение смешивалось с его собственным. Мужчина вытер губы тыльной стороной ладони, смотря на нее с каким-то остервенением и недоумением, словно и сам не понимал, что только что сделал. — Вот и познакомились по-настоящему, Юлия Федоровна, — прохрипел он, его голос был низким и злым. — Добро пожаловать в ад, супруга. В воздухе висело тяжелое, свинцовое молчание, нарушаемое лишь их прерывистым дыханием. Губы Юлии горели, на них оставался вкус вина, крови и чего-то чужого, невыносимо отталкивающего и в то же время пугающе интимного. Мужчина смотрел на нее, в его помутневших от хмеля и ярости глазах медленно проступало осознание. Осознание того, что он, князь Яков Гуро, переступил некую грань, за которой кончалась игра в принудительный брак и начиналось нечто иное, темное и неконтролируемое. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль, и отвернулся, глядя в потухший камин. — Вон, — прохрипел он, не глядя на нее. Его плечи были напряжены, как у загнанного зверя. — Исчезни с глаз моих, пока я ещё могу себя сдержать. Юлия не шевелилась. Она стояла, прислонившись к косяку, и вся дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Стыд, гнев и какая-то дикая, животная обида душили ее. «Ад», — пронеслось в голове. Он назвал это адом. И он был прав. — Я сказал, убирайся! — он резко обернулся, в его глазах вновь вспыхнули опасные искры. Это заставило ее очнуться. Она оттолкнулась от двери и, не помня себя, выбежала из кабинета. Она бежала по темному, чужому коридору, не зная куда, пока не наткнулась на горничную — испуганную девушку в чепце, с подсвечником в руках. — Ваша опочивальня здесь, ваше сиятельство, — прошептала та, с испугом глядя на растрепанную и бледную молодую княгиню. Она проводила Юлию в большую, холодную комнату с высоким потолком и массивной кроватью под балдахином. Дверь закрылась с тихим щелчком. Юля осталась одна. Она медленно подошла к зеркалу. В отражении на нее смотрела незнакомка — с распухшими губами, безумными глазами и следами чужих пальцев на запястьях. Подняв руку, девушка коснулась своих губ. Они все еще горели. «Добро пожаловать в ад». Она рухнула на колени перед кроватью, и наконец почувствовала, как хлынули слезы — беззвучные, горькие, истощающие. Она плакала о своей погибшей юности, о растоптанной мечте, о том, что теперь навсегда связана с человеком, который ненавидел ее, а она — его. Она плакала, пока не почувствовала полную, оглушающую пустоту.

***

А в своем кабинете Яков Гуро допил из горлышка оставшийся в графине коньяк и швырнул хрусталь в камин. Стекло со звоном разлетелось на тысячи осколков. Он тяжело опустился в кресло, закрыл лицо руками. Вкус ее испуга, ее сопротивления и ее губ все еще стоял у него во рту. Он не хотел этого. Но чего он хотел — он и сам не знал. Только одно было ясно: брак, который должен был стать формальностью, с первой же ночи превратился в войну. И он, блестящий офицер, уже проиграл в ней первый бой, поддавшись гневу и какой-то дьявольской, низменной страсти.

***

Гости, ошеломленные внезапным исчезновением молодых, поначалу застыли в неловком молчании. Но князь Петр Владимирович, одним взглядом усмиривший назревавший скандал, поднял бокал. — Молодым положено уединиться, — проговорил он своим властным, глуховатым басом, в котором не дрогнул ни один звук. — Не нам, старикам, мешать им. Выпьем же за счастье новобрачных! Тост был подхвачен с облегчением. Неловкость момента была мастерски обращена в шутку и традицию. Кто-то из офицеров громко пошутил о пылкости поручика Гуро, не сумевшего дождаться окончания пира. Дамы, пряча смущенные улыбки за веерами, перешептывались, находя в этой дерзости нечто романтически-буйное. Волна смутного неодобрения была тут же задавлена авторитетом хозяина и хмельным весельем. Пир, однако, после этого стал клониться к закату. Исчезновение главных виновников торжества лишило его смысла. Еще час, другой — и гости, сытые и изрядно выпившие, начали разъезжаться. У подъезда стояла суета. Лакеи помогали дамам накидывать ротонды и боа, кучера подводили экипажи. Воздух был наполнен прощальными поклонами, обещаниями навестить, сонным ржанием лошадей и скрипом колес по укатанному снегу. Князь Петр Владимирович, неподвижный и величавый, как монумент, стоял на крыльце и провожал каждого кивком. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине холодных глаз таилось удовлетворение. Наконец, последняя карета скрылась за воротами, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь ветром да потрескиванием угасающих в зале свечей. Дворецкий молча закрыл тяжелую дубовую дверь. Пир был окончен. Гости разъехались. А в холодных стенах княжеского особняка остались лишь двое — он и она, связанные ненавистью, обидой и одним-единственным грубым поцелуем, который висел между ними, как невысказанное проклятие. Глубокая ночь опустилась над поместьем Гуро, разделив двух чужих людей, связанных теперь одним домом, одной фамилией и одной мучительной, ненавистной связью, имя которой — брак.