за долги

На следующее утро, незадолго до полудня, карета князей Гуро вновь замерла у подъезда особняка Плевако. На сей раз визит был официальным и мрачным, как похоронная процессия. Яков Петрович Гуро, тридцати лет от роду, ступил на мостовую, поправляя свой парадный мундир, с иголочки вычищенный и сверкающий золотом. След от рассеченной губы как-либо скрывать он не захотел, не смотря на все уговоры отца выглядеть более опрятным. «Я офицер, а не девка какая, чтобы лицо всякой дрянью мазать!» — упрямо твердил Яков, когда отец предложил замаскировать ссадины под слоем косметики. Яков щурился от яркого света, и во взгляде его читалась не столько решимость, сколько привычная наглость и глубокая, закоренелая скука. Дорогая папироса, зажатая в тонких, нервных пальцах, довершала образ блестящего, но испорченного офицера, исполняющего тягостную повинность. Его встречали в той же гостиной, где накануне гремела музыка. Теперь же зал был пуст и прибран, и в его торжественной тишине витала атмосфера безысходности. Федор Петрович Плевако, выглядевший за ночь постаревшим на десять лет, сидел в кресле, не в силах подняться. Напротив, прямая и бледная, словно изваяние из белого мрамора, стояла Юлия. Ее руки были судорожно сцеплены, а в серых, обычно таких ласковых глазах, пылал ледяной гнев. Она смотрела на вошедших, как на палачей. Князь Петр Владимирович, исполняя роль сурового режиссера этого спектакля, молча указал сыну на место рядом с собой. — Ну, — отрывисто бросил Яков, так и не потушив папиросу и выпустив струйку дыма в сторону потолка. — Я здесь, — его взгляд скользнул по Юлии, быстрый и оценивающий. — Барышня, надо признать, видная. Что ж, не самый худший вариант. Федор Петрович сглотнул, его пальцы впились в подлокотники кресла. — Яков Петрович… — начал он хрипло. — Офицер, — холодно поправил его Гуро старший, даже не глядя на купца. — И веди себя соответственно, — это было уже сказано сыну, тихо, но с такой железной интонацией, что Яков невольно выпрямил спину. Молодой князь раздраженно щелкнул пеплом с папиросы на идеально начищенный паркет. — Федор Петрович, — произнес он, глядя куда-то мимо плеваковского кресла. — Имею честь просить у вас руки вашей дочери, Юлии Федоровны. Для приличия. В воздухе повисла тягостная пауза. Юлия вздрогнула, словно ее хлестнули по лицу. Ее губы побелели. — Для приличия? — вдруг четко и громко прозвучал ее голос, дрожащий от обиды и негодования. — А вы, князь, всегда так руки у незнакомых девушек просите? С папиросой в зубах и видом человека, которого привели на плаху? Яков медленно перевел на нее взгляд. В его глазах мелькнуло нечто вроде удивления. Он привык, что женщины перед ним робеют, лепечут, ищут его внимания. Эта же смотрела на него, как на насекомое. — Милая барышня, — сказал он с притворной учтивостью, в которой сквозила насмешка. — Войны и любовь не терпят принуждения. Меня привел сюда долг. Надеюсь, вы понимаете, о каком долге речь. Это был прямой, циничный намек на долги ее отца. Юлия вспыхнула, а Федор Петрович с стоном закрыл лицо руками. — Яков! — властно оборвал его князь Петр Владимирович. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах зажегся опасный огонек. — Ты будешь вести себя как подобает князю Гуро, или я лично напомню тебе о субординации. Яков на мгновение замер, его пальцы сжали папиросу так, что она едва ли не раскрошилась. Он видел непреклонную холодность в глазах отца и пылающий, оскорбленный стыд в глазах девушки. Казалось, он вот-вот взорвется, швырнет на пол папиросу и обрушит на всех собравшихся всю накопившуюся за жизнь желчь и нецензурную брань. Но узда отцовской воли была крепка. А потому все, что молодой офицер сделал — так это с силой затушил папиросу о серебряный поднос на столе. — Извините, ваще светлейшейство, — скрипя зубами, произнес Яков. Он сделал шаг вперед и, наконец, глядя прямо на Юлию, повторил, уже без откровенной насмешки, но и без тени тепла: — Юлия Федоровна. Федор Петрович. Прошу у вас чести стать мужем вашей дочери. Обещаю… — он запнулся, на ходу ища подходящие слова. — Обещаю обеспечить ей положение в обществе, как там оно говорится? В горе и в радости? Теперь все взгляды устремились на Юлию. Она стояла недвижимо, ее юное, прекрасное лицо было искажено страданием. Она видела отчаяние отца, чувствовала на себе тяжелый, требовательный взгляд старого князя и наглый, испытующий — молодого. — Нет, — прошептала она, а потом, собрав все силы, повторила громко и отчетливо, глядя в лицо Якову Петровичу. — Нет. Я не даю своего согласия, князь. Я не хочу замуж. И уж тем более… не за вас Ее слова повисли в воздухе, звонкие и чистые, как удар хрустального колокола. Федор Петрович ахнул. Лицо Якова исказила гримаса — не огорчения, а скорее досады и раздражения. Он пожал плечами и бросил отцу уничтожающий взгляд, который четко говорил: «Ну, доволен?». Но князь Петр Владимирович не смутился. Он медленно поднялся с места, его фигура вновь заполнила собой все пространство вокруг них. — Ваше «нет», милая Юлия Федоровна, в данной ситуации, к сожалению, ничего не решает, — произнес он ледяным тоном. — Ваш отец, как глава семьи и человек чести, понимает всю… необходимость этого союза. А вы, как благовоспитанная девица, должны понимать свой долг перед семьей. Я даю вам время до завтрашнего утра. Обдумайте. Федор Петрович, я надеюсь, вы найдете нужные слова для вашей дочери. И, не дав никому больше сказать хоть слово, князь Гуро кивком головы подозвал сына и направился к выходу. Яков, бросив на Юлию последний колкий взгляд — смесь любопытства и досады — последовал за ним. Дверь закрылась. В гостиной остались лишь отец и дочь, разделенные не просто пространством комнаты, а целой пропастью молчания, стыда и безысходности. Юлия, не в силах больше стоять, опустилась на колени перед креслом отца, и тихие, горькие рыдания наконец вырвались наружу.

***

Вечер в доме Плевако был тяжелым и беззвучным. После ухода Гуро Федор Петрович долго сидел в своем кабинете, уставившись в одну точку, а потом, собрав остатки воли, поднялся в покои дочери. Он застал Юлию у окна; она не плакала, лишь смотрела в сумеречный сад. Ее застывший профиль был полон такого отчаяния, что у отца невольно сжалось сердце. — Юленька… душа моя… — начал он, бессильно опускаясь в кресло. — Пойми ты мое положение… Эти долги… Они нас сгубят. Князь не шутит. Завтра опишут имение, нас выставят на улицу… А ты… куда ты? — Лучше на улице, чем продаваться, как вещь! — горячо воскликнула она, оборачиваясь. В ее глазах стояли непролитые слезы. — Я не могу, папенька! Я его ненавижу! Он смотрит на меня, как на купленную на базаре кобылу! В разговор вмешался Николай, старший брат Юлии, юноша исключительно пылкиый и романтичный. — Отец, нельзя же силой выдавать сестру! Это же варварство! Найдутся другие средства, я брошу учебу, пойду работать… — Молчи! — с неожиданной резкостью оборвал его Федор Петрович. — Какая работа? Ты на что проживешь? На что сестру прокормишь? Князь прощает все долги! Все! Это наша единственная соломинка. Юля, голубушка, пойми… он не монстр, этот Яков. Он офицер, из хорошей семьи. Привыкнешь. Любовь приходит с годами… — Не придет! — отрезала Юлия, даже не смотря на отца. Однако в ее голове уже созрело отчаянное решение — если уж суждено это замужество, она должна посмотреть в глаза своему будущему палачу без свидетелей и сказать ему все, что она о нем думает.

***

На следующее утро, не сказав ни слова домашним, она велела заложить легкий экипаж и отправилась в поместье Гуро. Оно поразило ее своим холодным, строгим величием — ни цветников, ни кружевных балконов, лишь ровные стены, высокие окна и чугунная решетка ограды. Дверь открыл слуга — усатый, седой мужчина преклонных лет, с лицом, не выражавшим ни единой эмоции. — Князь Яков Петрович дома? — проговорила Юлия, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Так точно. Пожалуйте, — слуга отступил, пропуская ее в сумрачную, гулкую прихожую. — Как доложить? — Скажите, что его желает видеть Юлия Плевако. Старик удалился, а через несколько минут вернулся и молча указал ей на дверь в конце коридора. Юля, собрав всю свою волю в кулак, вошла внутрь. Яков Петрович стоял у камина в небольшом, но роскошно обставленном кабинете. Он был в расстегнутой полевой гимнастерке, без мундира, и курил. Увидев ее, он медленно вынул папиросу изо рта, на его губах заиграла та самая ленивая, язвительная усмешка. — Ну, вот это сюрприз, — протянул он нахально. — Невеста сама является в логово к жениху. Смело. Глупо, но смело. Или папенька передумал и прислал вас с отказом? О, я был бы только рад. — Папенька ничего не знает о моем визите, — твердо ответила Юлия, остановившись посреди комнаты. — Я пришла сама, чтобы поговорить с вами напрямую, князь. — Напрямую? — он поднял бровь. — Милая барышня, я полагал, вчера все было сказано сполна. Вы блестяще сыграли роль невинной жертвы, я — роль скучающего жениха. Спектакль окончен. — Это не спектакль! Это моя жизнь! — сорвалось с ее губ. — И я пришла сказать вам, что этот брак — безумие. Нам он не нужен. Вам — тем более. Вы же всей своей натурой показываете, как вам это противно. Зачем же идти на поводу у отца? Откажитесь! Яков рассмеялся, коротко и сухо. — Милая моя, вы плохо знаете моего отца. Его воля для меня — закон. Неприятный, скучный, но закон. Я солдат. Я привык подчиняться приказам. И сейчас этот приказ гласит: жениться на Юлии Плевако для поправки финансов ее семьи. Что поделать — долг есть долг, — он произнес это с такой нарочитой, циничной покорностью, что у девушки все внутри закипело от негодования и обиды. — Долг? — вспыхнула она. — Вы все тут говорите о долгах! А о людях никто и не думает! Вы просто слабак, который боится ослушаться папеньку! Вам тридцать лет, а вы трясетесь перед ним, как мальчишка! Слова прозвучали, как пощечина. Ленивая ирония мгновенно исчезла с лица Якова. Его глаза сузились, стали холодными и острыми, как лезвие ножа. Он резко встал, и за долю секунды оказался перед ней. Его движения были стремительными и грациозными, выдавая в нем хищника. — Что ты сказала? — прошипел он почти беззвучно. Его резкий переход на «ты» практически обезоруживал. Прежде чем она успела отреагировать, его пальцы железной хваткой впились в ее запястье. Боль была резкой и неожиданной. Он с силой притянул ее к себе так близко, что она почувствовала запах табака от его дыхания и увидела золотистые искорки гнева в его карих глазах. — Повтори, — потребовал он, глядя ей прямо в лицо. Юлия, сердце которой бешено колотилось от страха и ярости, не отвела взгляда. Пусть губы дрожали, но ее голос был твердым. — Я сказала, что вы слабак. Раб воли своего отца. Они простояли так несколько секунд — он, сжимая ее руку, она, пытаясь не выказать ему свой страх. Его взгляд скользнул по ее лицу, по распахнутым от ужаса и гнева глазам, по упрямо сжатым губам. Вдруг что-то в его выражении смягчилось. Не доброта, нет, а, скорее, странное любопытство и некое подобие уважения к ее дерзости. Он резко отпустил ее руку, и она, пошатнувшись, отступила на шаг, потирая затекшие пальцы. — Офицерская честь, — с насмешкой, но уже без прежней злобы, произнес Яков. — Не позволяет мне бить женщин. Даже самых дерзких и глупых. И уж тем более не позволяет…впрочем, не при даме будет сказано. Ваша оценка моего характера, Юлия Федоровна, возможно, и верна. Но она ничего не меняет. Приказ есть приказ. Мой отец решил, что вы будете моей женой. А я… я просто исполню свой долг. Как солдат, как офицер. Он повернулся к ней спиной, демонстративно прекращая разговор. — Степан! — крикнул он, подходя ближе к двери. — Проводи барышню. Старый усатый слуга тут же возник в дверях. Юля, с трудом переводя дыхание, с ненавистью глядела на широкую спину Якова. Она поняла, что переубедить его невозможно. Он был не злодеем, а пешкой в руках своего отца, циничной и безвольной. И от этого осознания стало еще страшнее. Не встречая больше сопротивления, она молча последовала за слугой, все ещё чувствуя на своей коже жгучий след от его пальцев горячих пальцев…