Тихий демон у подножья Фудзи

Прошло несколько часов. Адреналин давно выгорел, оставив после себя лишь выжженную пустыню усталости и ноющую, огненную боль в руке. Томас, стиснув зубы, сделал все по инструкции из старого армейского справочника: промыл рваную рану, густо засыпал антисептиком, который жёгся хуже самого укуса, и с помощью зеркала и дрожащих пальцев одной руки наложил грубые, но крепкие швы. Рука, перетянутая тугой повязкой, была теперь почти бесполезна и висела в импровизированной перевязи. Он ввёл Кеншина в дом — того самого, что пахнул воском и порядком. Демон шёл покорно, его движения были вялыми, будто печать выжгла из него не только силу, но и волю. Но Томас не обольщался. Он поставил его в центр гостиной и, взяв заранее приготовленный мешок с солью, смешанной с толчёным железом и травами, густой белой линией очертил вокруг него круг. Запах озона и полыни повис в воздухе. Клетка была готова. И едва последняя крупинка соли легла на пол, началось представление. Сначала был Кеншин-нежный. Его голос стал мягким, бархатным, пронизанным искренней болью. —Томас, любимый... Зачем это? Всё уже прошло. Я успокоился. Я больше не голоден, клянусь. Отпусти меня, пожалуйста. Дай мне обнять тебя. Я вижу, ты ранен... Позволь мне помочь. Глаза его были полны влажной преданности. Томас молча смотрел на него, его собственное лицо было каменной маской. Он помнил хруст костей в городе. Убедившись, что ласка не работает, тон сменился. Голос стал ровным, деловым, с оттенком раздражённого авторитета. —Томас, выпусти меня. Немедленно. Ты не понимаешь, что делаешь. Это неправильно. Я не дикий зверь, чтобы меня так держать. Это унизительно. Томас отвернулся и принялся наливать себе воду. Рука дрожала, расплёскивая жидкость. Унизительно? После того, что тот натворил? И тогда явился истинный лик. Голос сорвался в низкий, многоголосый грохот, в котором слились воедино хрипы старика, визг женщины и рёв зверя. —ЧЕРВЬ! МЕРЗКОЕ ЧЕЛОВЕЧЬЕ ОТРОДЬЕ! Я ВЫРВУ ТВОЮ ГНИЛУЮ ДУШУ И ВЫСУШУ ЕЁ НА СОЛНЦЕ! ТВОЙ РОД ПРЕРВЁТСЯ ЗДЕСЬ, НА ЭТОМ ПОРОГЕ! Я ПРОКЛИНАЮ ТЕБЯ! ПРОКЛИНАЮ ЗЕМЛЮ, ЧТО ТЕБЯ ПОРОДИЛА, И ВОЗДУХ, КОТОРЫМ ТЫ ДЫШИШЬ! КАК ТОЛЬКО Я ВЫБЕРУСЬ, Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СЪЕСТЬ ТВОИ СОБСТВЕННЫЕ КИШКИ! Проклятия лились рекой, изощрённые и древние, от которых кровь стыла в жилах. Томас сидел в кресле, положив на колото дробовик, и слушал. Целый день. Он не отвечал. Не спорил. Не поддавался. Он был скалой, о которую разбивались эти волны ненависти. С наступлением ночи, когда луна за окном снова стала наливаться румянцем, Кеншин окончательно сорвался. Он забыл о словах. Он начал метаться по кругу, как дикий зверь в вольере. Его форма замерцала — на секунду проступали рога, вытягивалась челюсть, хлестал хвост, ударяясь о невидимую стену круга с шипящими разрядами энергии. Он рычал, царапал пол когтями, пытался силой прорвать барьер, но соль и руны держались. От круга пахло палёной кожей и грозой. Томас наблюдал. Безмолвно. С холодным, научным интересом. Он смотрел на этого титана ярости, пойманного в ловушку из соли и веры, и в его душе не было ни страха, ни триумфа. Лишь пустота и тяжёлое, неумолимое осознание. Теперь всё изменилось. Теперь не Томас был жертвой в золотой клетке их странных отношений. Теперь пленником, объектом изучения, жертвой в самой прямой форме был Кеншин. И Томас, с его перевязанной рукой и молчаливым дробовиком на коленях, был его тюремщиком. И, возможно, палачом.