Тихий демон у подножья Фудзи

Той ночью тишина в поместье была неестественной, гнетущей. Даже фурины не звонили, будто воздух застыл в ожидании беды. Томас спал беспокойно, чувствуя, как Кеншин ворочается рядом, его тело было напряжено как струна. — Чувствуешь что-то? — прошептал Томас в темноте. —Они близко, — голос Кеншина был чуть слышен, но в нём дрожала сталь. — Много. И они не боятся. Он не успел сказать больше. В дом ворвались бесшумные тени. Их было человек десять, в тёмных одеждах, с капюшонами на головах. Они двигались с пугающей слаженностью, словно были единым организмом. Томас попытался встать, но чья-то рука с силой прижала его к постели, тряпка с едким химическим запахом накрыла его лицо. Сознание поплыло. Последнее, что он увидел, прежде чем погрузиться во тьму, — как двое из них набросились на Кеншина. Он не сопротивлялся. Он стоял на коленях, его голова была высоко поднята, а во взгляде читалось не удивление, не страх, а холодное, безмерное разочарование. Они сковали его запястья массивными металлическими наручниками, покрытыми странными гравировками. В тот момент, когда замки щёлкнули, по телу Кеншина пробежала судорога, и он издал тихий, сдавленный стон, будто что-то внутри него разорвалось. Затем один из людей приложил к его лбу свиток с кроваво-красной печатью. Бумага вспыхнула и прилипла к коже, выжигая символ. Кеншин беззвучно рухнул на пол. --- Солнце било Томасу в глаза. Он лежал на полу в своей комнате, голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус. Он с трудом поднялся, пошатываясь. — Кеншин? В доме царила звенящая пустота. Ни звука. Ни движения. — КЕНШИН! Он обежал все комнаты, срывая двери. Никого. На полу в гостиной он нашёл смятый коврик и валявшиеся рядом наручники. Они были холодными и тяжёлыми. Рядом лежал обгоревший клочок бумаги — всё, что осталось от печати. Паника, холодная и тошная, сжала его горло. Они забрали его. Те самые «заблудшие души». Сектанты. Он выбежал из дома, крича имя Кеншина. Оббежал сад, заглянул в старый чайный домик. Ничего. Он бросился в лес, зная, что это безумие, но не в силах сидеть сложа руки. Он звал, пока не охрип, спотыкался о корни, царапал лицо о ветки. Лес молчал. Он был просто лесом — большим, безразличным и пустым. С наступлением темноты обессиленный и в отчаянии, он вернулся в пустой дом. Тишина здесь была теперь иной — мёртвой, зловещей. Он сел на пол в комнате, где они спали, и сжал голову руками. Что ему делать? Звонить в полицию? И что сказать? «Моего партнёра, древнего демона в человеческом облике, похитила секта»? Он чувствовал себя беспомощным, раздавленным. --- В это время глубоко в пещере у высохшего источника, там, где когда-то родилась Безымянная Вещь, Кеншин пришёл в себя. Его отвели в самое сердце его старого убежища. Теперь здесь горели факелы, освещая стены, испещрённые свежими символами и заклинаниями сдерживания. Он был прикован к каменной стене массивной цепью. Не к обычной стене, а к особой породе, в которую были вмурованы древние обсидиановые кристаллы, подавляющие магическую энергию. Наручники на его запястьях жгли плоть, а печать на лбу была как раскалённое железо, блокируя его связь с внешним миром, с его силой, с самой его сущностью. Он был слаб. По-настоящему слаб, впервые за тысячелетия. Его тело было просто телом — болело, мёрзло, требовало пищи и воды. Его разум, лишённый привычного могущества, метался в паутине чужих заклятий. Сектанты не мучили его. Они молились. Они сидели вокруг него в позе лотоса и тихо, монотонно пели гимны, обращённые к нему. Они восхваляли его мощь, его древность, его ужасающую красоту. И с каждым их словом, с каждой искренней молитвой, он чувствовал, как та самая тёмная, голодная часть его натуры, которую он так старался подавить, шевелится под печатью. Они не ослабляли его. Они кормили его. Но кормили только самое чудовищное его нутро, отрезая от всего остального — от памяти о тепле Томаса, от света их общих дней, от той хрупкой человечности, что он начал в себе взращивать. Он сидел в цепях, слушая их песнопения, и понимал страшную правду: его заточили не для того, чтобы уничтожить. Его заточили, чтобы вернуть. Вернуть тому, кем он был. И с каждой минутой, проведённой в этом каменном чреве, подпитываемый слепой верой, он чувствовал, как его прежнее «Я» просыпается — могучее, холодное и безжалостное. И где-то там, вдали, в пустом доме, Томас, не зная этого, уже терял того, кого любил. А на его месте рождалось нечто, для чего не было места в их тихой, счастливой жизни. Осознание пришло к Кеншину не как озарение, а как медленно проступающий узор на промокашке. Сначала — лишь смутное понимание, что боль от наручников и жжение печати... отдают странной, горькой сладостью. Что каждое слово молитвы, долетающее до его ушей, не просто достигает его — оно впитывается в самую плоть, наполняя её тяжёлой, тёплой силой. Он перестал напрягаться против цепей. Перестал пытаться прорвать печать силой воли. Вместо этого он закрыл глаза и... начал слушать. «...великий Тихий Господин, чья тень длиннее ночи...» Он позволил этим словам течь сквозь себя. И почувствовал, как в ответ в его жилах вспыхивают искры былой мощи. Не той, что была связана с его человеческой личиной, а древней, первозданной силы Безымянной Вещи. «...даритель откровений, пьющий из чаши наших душ...» Ещё один всплеск. Приятное тепло разлилось по груди. Он инстинктивно выпрямился в оковах, и это движение было уже не движением пленника, а выпрямлением властителя, принимающего дань. Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. Он понял стратегию. Они думали, что запечатали его. Но их собственная вера, их экстатическое поклонение было ключом. Печать блокировала его активные способности, но не могла помешать ему потреблять. А он был вечно голоден. На следующее утро, когда лидер секты, пожилой мужчина с горящими глазами, принёс ему воду, Кеншин заговорил. Его голос был слабым, но в нём вибрировала обертонами та самая многоголосая мощь. — Ваша вера... тёплая, — прошептал он, глядя на старика сквозь полуопущенные веки. — Но ей не хватает... направления. Глаза старика расширились от благоговейного ужаса. Он упал на колени. — Научи нас, Господин! Укажи путь! — Молитесь громче, — мягко приказал Кеншин. — Пусть ваши голоса... проникнут в камень. Я чувствую... как они питают мои цепи. Скоро... я смогу их разорвать. Это была ложь. Цепи были прочны. Но это была та ложь, которую они жаждали услышать. И они поверили. Их песнопения стали громче, фанатичнее. Они сбивались в более тесный круг, их глаза сияли, глядя на него. А Кеншин сидел в центре этого буйства веры и впитывал её. Это было опьянение, по сравнению с которым алкоголь с Томасом казался водой. Это было чистое, концентрированное обожание, и оно текло в него рекой, наполняя ту пустоту, что всегда была в его сердце. Пустоту, которую тёплые, но такие человечные чувства Томаса могли заполнить лишь отчасти. Без Томаса рядом не нужно было притворяться. Не нужно было сдерживать ухмылку удовольствия, когда очередной молящийся падал в изнеможении, истощив свою душу ради него. Не нужно было скрывать вспышку жёлтого света в глазах, когда волна энергии прокатывалась по его телу. Он помнил о Томасе. Но сейчас эти воспоминания казались далёкими, словно приглушёнными толстым стеклом. Там, снаружи, был кто-то, кто хотел, чтобы он был «просто Кеншином». А здесь, в пещере, были те, кто видел в нём бога. И бога было принимать... приятнее. Он протянул свои ментальные щупальца, всё ещё слабые, но уже растущие с каждым часом. Он нашёл самого ревностного последователя, юношу, что первым проник в его дом. «Ты... преданнее других,» — прошептал Кеншин прямо в его разум. «Подойди ближе.» Юноша, плача от счастья, подполз к его ногам. Кеншин коснулся его лба кончиками пальцев, всё ещё закованных в металл. Он не давал ему силы. Он брал её, высасывая последние капли фанатичной преданности, оставляя лишь пустую оболочку. Это было... восхитительно. Он откинул голову назад, прислонившись к холодному камню. Цепи всё ещё сковывали его тело, печать всё ещё горела на лбу. Но внутри он уже был свободнее, чем за последние месяцы. Он закрыл глаза, погружаясь в наркотический поток обожания, и позволил себе насладиться им без стыда. Ведь его Томас ничего не узнает. А если и узнает... что он сможет сделать против того, кем Кеншин становился с каждой секундой? Идиллия поклонения длилась недолго. Чувствуя растущую силу Кеншина, большинство сектантов с ещё большим рвением отправились в лес на поиски подношений и пропитания, оставив в пещере лишь несколько стражей. Среди них был тот самый юноша, чью преданность Кеншин так цинично использовал. Звали его Акио. Пока другие обсуждали у входа в пещеру детали своей миссии, Акио остался внутри. Его взгляд, прежде полный благоговения, теперь приобрёл иной, лихорадочный блеск. Он приблизился к прикованной фигуре, его дыхание участилось. — Они не видят... — прошептал он, останавливаясь в шаге от Кеншина. — Они видят только силу. Но я... я вижу тебя. Кеншин, погружённый в насыщение энергией, медленно открыл глаза. Он сразу почуял перемену в ауре юноши. Это была не вера. Это была одержимость, перемешанная с вожделением. — Отойди, — тихо, но чётко произнёс Кеншин, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки. Но Акио не послушался. Он упал на колени и запустил пальцы в пряди фиолетовых волос Кеншина. — Ты так прекрасен... — его голос дрожал. — Даже в цепях. Особенно в цепях. Ты теперь... доступен. Кеншин дёрнулся, пытаясь отстраниться, но тяжёлые цепи и ослабляющая печать сделали его беспомощным. Акио, воодушевлённый его бессилием, стал грубо рвать ткань его кимоно. — Прикоснуться к божеству... — бормотал он, его руки скользили по бледной коже, оставляя красные царапины. — Сделать его своим... Ярость, древняя и слепая, затопила Кеншина. Он выгнулся в оковах, его тело напряглось до дрожи. — Убери свои грязные лапы, червь! — его голос грохнул по пещере, многоголосый рёв, от которого с потолка посыпалась пыль. — Я растерзаю тебя! Я вырву твои внутренности и заставлю тебя их есть! Я сотру твою жалкую душу в порошок! Но Акио лишь глупо ухмыльнулся, опьянённый собственной наглостью и близостью к объекту своего помешательства. — Кричи, господин, — он прижался к нему, его дыхание было горячим и липким. — Никто не услышит. И начался кошмар. Кеншин, скованный и беспомощный, мог только изливать свою ярость в бессильных проклятиях. Он метался в цепях, его крики эхом разносились по пещере — хриплые, полные ненависти и унижения. Он проклинал Акио, его род, саму землю, что его породила. Он изрыгал обещания мести на языке первозвука, от которого в воздухе пахло озоном и пеплом. Но Акио был глух ко всему, кроме собственного извращённого торжества. Он делал своё дело, а Кеншин мог только кричать. Кричать, пока его голос не сорвался в сиплый шёпот, а тело не обмякло в цепях, исчерпав последние силы. Унижение жгло его изнутри больнее любого огня. В эти моменты тёплые воспоминания о Томасе казались не спасением, а насмешкой — доказательством той слабости, что привела его на это дно. --- Прошло два дня. Два дня бесплодных поисков и растущего отчаяния. Томас уже почти потерял надежду, когда его взгляд упал на старый, полузабытый вход в пещеру, который Кеншин когда-то показывал ему как «место силы». Сердце подсказало ему проверить именно его. Он прокрался внутрь, и его обдало волной ледяного, застоявшегося воздуха. И тогда он услышал это. Не молитвы. Тихие, прерывистые звуки, доносившиеся из глубины. Шаги. Приглушённое бормотание. И... всхлипы? Нет, это было похоже на сдавленные, яростные рыдания. Томас замер, прислушиваясь. Потом, затаив дыхание, двинулся на звук. Он прошёл по узкому тоннелю и наткнулся на занавесь из шкур, за которой мерцал свет факелов. Осторожно раздвинув её, он заглянул внутрь. И увидел. Кеншин, полуобнажённый, висел на цепях, его голова была бессильно опущена на грудь. Его тело было покрыто синяками и ссадинами, ткань кимоно висела клочьями. Рядом с ним, спиной к входу, стоял какой-то парень и что-то нашептывал, поправляя свою одежду. Сердце Томаса остановилось, а потом забилось с такой силой, что звон стоял в ушах. Он не помнил, как вытащил из-за пояса тяжёлый камень, валявшийся у входа. Не помнил, как пересёк пещеру. Первое, что он осознал — это глухой удар и хруст, когда камень обрушился на затылок незнакомца. Тот беззвучно рухнул на пол. Томас бросился к Кеншину. — Кеншин! Боже, что они с тобой сделали... Он дотронулся до его лица. Кожа была ледяной. Кеншин медленно поднял голову. Его жёлтые глаза были пусты, в них не было ни облегчения, ни радости. Только бесконечная, бездонная усталость и что-то ещё... что-то тёмное и незнакомое. Он посмотрел на Томаса, и его пересохшие губы шевельнулись. — Ты... опоздал. Слова «ты опоздал» повисли в воздухе ледяным приговором. Томас замер, его рука всё ещё касалась щеки Кеншина. В глазах демона не было ни благодарности, ни облегчения — лишь пустота, простирающаяся дальше, чем эта пещера, дальше, чем сама гора. — Кеншин... — прошептал Томас, но тот отвёл взгляд. — Освободи меня, — его голос был ровным, безжизненным. Томас, дрожащими руками, принялся за тяжёлые замки наручников. Они поддались с тупым щелчком. Когда последняя цепь упала на каменный пол с оглушительным лязгом, Кеншин пошатнулся, но не упал. Он стоял, опираясь на стену, его порванное кимоно открывало синяки и ссадины. Он медленно поднял руку и сорвал с лба обгоревший клочок печати. Кожа под ней была воспалённой, но уже затягивалась. В этот момент в пещеру вернулись остальные сектанты. Увидев распростёртое тело Акио и освобождённого Кеншина, они застыли в нерешительности. Их лидер, старик, сделал шаг вперёд, его лицо светилось смесью страха и надежды. — Господин! Ты свободен! Благослови... Он не успел договорить. Кеншин не стал превращаться в чудовище. Не стало ни вспышки света, ни рёва. Он просто посмотрел на них. Но его взгляд был тяжелее любых цепей. Он поднял руку, ладонью вверх, и медленно сжал пальцы в кулак. Это было тихо. Ужасающе тихо. Сектанты не закричали. Они просто... остановились. Их глаза остекленели, рты приоткрылись в беззвучном предсмертном хрипе. Затем, один за другим, они стали падать на каменный пол, как срезанные колосья. Не было крови, не было ран. Из их открытых ртов потянулись тонкие, серебристые струйки энергии — последние искры их жизненной силы, их веры, их самой сути. Эти струйки устремились к Кеншину, впитываясь в его кожу, наполняя его. Он стоял, впитывая их, и его бледное лицо постепенно обретало румянец, а уставшая поза — прежнюю, безмятежную грацию. Он закрыл глаза на мгновение, и Томасу показалось, что на его лице мелькнуло выражение... удовольствия. Чистого, безраздельного насыщения. Затем всё кончилось. В пещере лежали бездыханные тела. Воздух был тяжёлым и пахлым озоном и смертью. Кеншин опустил руку и повернулся к Томасу. Его лицо снова было маской спокойствия. Только глаза... в них всё ещё плескалась та самая бездна, что испугала Томаса мгновением ранее. — Уйдём отсюда, — просто сказал Кеншин. Его голос снова стал мягким, почти таким, каким Томас знал его. Почти. Он сделал шаг, и его нога случайно задела тело Акио. Он даже не взглянул вниз. Томас, онемевший от ужаса, молча последовал за ним. Он видел всё. Он видел лёгкость, с которой Кеншин уничтожил десяток людей. Он видел, как тот питался ими. Но сейчас, глядя на его спину, на знакомую линию плеч, он не видел монстра. Он видел того, кого любил. И этот разрыв между реальностью и его чувствами сводил его с ума. По пути обратно Кеншин шёл уверенно, его силы, казалось, только прибавилось. Он не говорил о случившемся. Он спросил, не хочет ли Томас есть, и предложил зайти в город поужинать, словно они только что вернулись с обычной прогулки. И Томас... Томас молчал. Он видел трещину. Трещину в том образе, что он себе выстроил. Но он также видел синяки на теле Кеншина и помнил его унижение. И эта память заставляла его закрывать глаза на всё остальное. Он взял его за руку. Рука была тёплой. Слишком тёплой, будто внутри пылал огонь. — Да, — тихо сказал Томас. — Поужинать. Отличная идея. И они пошли в сторону огней города, оставив за спиной тёмную пещеру, полную мёртвых тел, и невысказанную правду, что висела между ними тяжёлым, невидимым грузом. Кеншин мастерски играл свою роль — раненого, но исцеляющегося любовью партнёра. А Томас слишком хотел верить в эту роль, чтобы заметить, какую чудовищную цену только что заплатили за их «счастливое воссоединение».