Мы будем гнить вместе

11:23 утра. Квартира Октавии. Спальня Комната, до этого момента окутанная защитным коконом тишины и полумрака, взорвалась на осколки под натиском грубого стука. Дверь, ненадёжная преграда, отделяющая их маленький мир от враждебной реальности, почти трещала под ударом. Октавия пробудилась мгновенно, с той звериной реакцией, отточенной годами жизни на грани выживания. Сон был изгнан безжалостно, уступив место холодной, расчетливой готовности к бою. Рука, действуя по привычке, отшлифованной до автоматизма, потянулась под подушку, туда, где уже давно, кажется, целую вечность, лежал нож. Рядом, словно отголосок ее собственной тревоги, вскинула голову Эффи. Волосы, темные и непослушные, прилипли ко лбу от пота, выдавая то, что Эффи отчаянно пыталась скрыть – уязвимость. Они обе спали чутко, прислушиваясь к каждому шороху, каждый в своей собственной войне, но сейчас, в этот момент, они оказались связаны общей опасностью. — Кто черт... — прошептала Стонем, голос срывался, выдавая дрожь, которую она пыталась спрятать. Вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Второй удар обрушился на дверь с удвоенной силой. Она затрещала, не выдерживая натиска. Косяк, казалось, вот-вот разлетится на щепки, обнажая беззащитность комнаты. — Октавия, открой дверь, пока я не выбил её вместе с косяком, — мужской голос, грубый и властный, прорезал тишину, как лезвие. Голос поразил Октавию, парализовав ее волю. Все внутри похолодело, сердце замерло, дыхание перехватило. Автоматизм, отточенный годами, дал сбой. Рука, которая должна была схватить нож, замерла, словно неживая. Глаза расширились от ужаса, недоверия, надежды – дикой, невозможной надежды, которая пробивалась сквозь толщу отчаяния. В тот момент, когда она должна была быть готова к бою, она была сломлена. И нож, верный спутник и защитник, выскользнул из ее пальцев. Глухой стук упавшего металла в тишине комнаты прозвучал, как приговор. Это был голос из прошлого, голос, который она похоронила глубоко в своей памяти, голос, который она отчаянно пыталась забыть. Голос человека, которого она любила и ненавидела одновременно. Голос человека, которого она считала мертвым. Беллами. — Не может быть... — прошептала она, слова. Она не верила своим ушам, она отказывалась верить. Это был сон, кошмар, галлюцинация. Все, что угодно, но только не реальность. Этого просто не могло быть. Он не мог быть жив. Нет. Она не хотела вспоминать. Внутри бушевал хаос. Недоверие разъедало ее. Слишком много раз мир предавал ее, отнимал тех, кого она любила, оставляя ее одну в темноте. Слишком много раз она доверяла, и каждый раз платила за это болью и разочарованием. Но вместе с недоверием, просачивалась надежда. Слабая, робкая, но все же надежда. Надежда на то, что все это не зря, что все страдания, которые она перенесла, имели какой-то смысл. Надежда на то, что, возможно, она не совсем одинока в этом мире. И злость. Злость на саму себя за то, что позволила себе хотя бы на мгновение поверить в чудо. Злость на Беллами за то, что он вернулся, перевернув ее мир с ног на голову. Злость на судьбу за то, что она так жестоко играет с ними. Эффи впервые видела Октавию такой растерянной. Обычно собранная и хладнокровная, сейчас она казалась потерянной и беззащитной. В ее глазах метались противоречивые эмоции – недоверие, злость, надежда, страх. Раздался оглушительный треск, и дверь распахнулась. В проеме, словно материализовавшийся из кошмаров и мечт, стоял он. Высокий, измученный, но все еще невероятно знакомый для Октавии. В рваной армейской куртке, поношенной, пропахшей дымом костров и потом бессонных ночей. Куртка, которая когда-то казалась символом силы, сейчас выглядела лишь печальным напоминанием о потерянном прошлом. В ней, казалось, навечно въелся запах безнадёжности. Его глаза. Такие же стальные, как у Октавии. В них отражались те же пережитые ужасы, та же безжалостность, закаленная в пламени бесконечных сражений. Но, в отличие от ее, в них пробивалась усталость, словно бремя прожитых лет давило на него непосильным грузом. Глаза человека, видевшего слишком много, потерявшего слишком много, и все еще пытающегося найти хоть какой-то смысл в этом хаосе. Его левая рука была забинтована. Самодельный бинт, грубо наложенный, свидетельствовал о недавней ране, о борьбе, о том, что он, как и прежде, не готов сдаваться. Правая же крепко сжимала бутылку текилы, наполовину пустую, словно пытаясь заглушить ею боль воспоминаний. На мгновение время замерло. В воздухе повисла тишина, такая густая, что ее можно было потрогать. Два воина, брат и сестра, воссоединились после долгих лет разлуки, но вместо объятий и слез радости их встреча была пропитана напряжением и недоверием. Затем Беллами медленно, изучающе оглядел Эффи. Взгляд, проскальзывающий по ней с ног до головы, был неторопливым, пристальным, пытающийся проникнуть в ее суть. Его взгляд задержался на ее худых запястьях, изрезанных шрамами. Старые, затянувшиеся рубцы переплетались с новыми, еще не зажившими порезами, словно карта боли, нанесенная на ее кожу. Он видел синяки под ее глазами, темные отметины, свидетельствовавшие о бессонных ночах и внутренних демонах, терзавших ее душу. Заметил, как она инстинктивно прикрыла голые плечи, словно пытаясь спрятаться от его оценивающего взгляда. В его глазах промелькнул интерес. Но не похотливый, не осуждающий. Скорее, любопытство исследователя, рассматривающего диковинный экспонат. В нем читалось понимание, сочувствие, словно он видел в ней отражение собственной боли. — Так вот она какая, — пробормотал Блейк, голос тихий, почти неслышный. Слова, вырвавшиеся против воли, были скорее обращены к самому себе, чем к кому-либо еще. — Девушка, которая может разбиться на глазах моей сестры. В его глазах, устремленных на Эффи, был нескрываемый интерес, смешанный с тревогой. Он видел в ней опасность, как для нее самой, так и для Октавии. Он чувствовал ее хрупкость, ее склонность к разрушению всего вокруг. И это пугало его. Октавия резко шагнула вперед, становясь между ними. Она не позволила ему разглядывать ее, оценивать ее, судить ее. Эффи была ее, и она не собиралась с кем-то делиться ей. Даже, если этот кто-то, её собственный брат. — Беллами, — она вложила в это имя все. Непонимание, почему он здесь, после всего, что произошло. Радость, короткую и смущенную, от того, что он жив, что она снова видит его. И злость, жгучую и испепеляющую, за то, что он осмелился приблизиться к Эффи. Он понял ее послание. Ухмылка, мелькнувшая на его лице, была печальной и понимающей. Он знал ее, как никто другой. Знал ее упрямство, ее решимость, ее готовность идти до конца. — Привет, сестренка, — ответил он, на его лице появилась слабая улыбка, словно солнце, пробившееся сквозь тучи. В ней читалось облегчение, что она жива, что она здорова. Но также и сожаление, что их встреча происходит при таких обстоятельствах. Улыбка, тронувшая его губы, была горькой и усталой. В ней не было прежней беззаботности и юношеского задора. Осталась только усталость и грусть. Октавия почувствовала, как что-то внутри нее надломилось. Она столько лет жила в одиночестве, научилась обходиться без него. И теперь он вернулся, словно призрак из прошлого, воскрешая надежды и страхи, которые она так тщательно подавляла. Ей хотелось броситься к нему, обнять его, выплакать всю боль и отчаяние, накопившиеся за эти годы. Но она не могла. Эффи была рядом, и ее присутствие сдерживало Октавию. 11:34 Кухня Слова сорвались с губ Октавии, словно вырвались из самой глубины её израненной души. В них плескались недоверие, гнев, боль, отчаяние - все те чувства, которые она так тщательно подавляла в себе на протяжении трёх лет. — Ты мертв, — проговорила она, словно пытаясь убедить не только его, но и саму себя. Её тело прижалось к стене, словно в попытке слиться с ней, исчезнуть, провалиться сквозь камень и бежать, как можно дальше от этой невыносимой реальности. Она не верила своим глазам. Не могла поверить, что человек, которого она оплакивала, по которому тосковала, по которому страдала, стоит сейчас перед ней, живой и невредимый. Это было невозможно. Беллами усмехнулся. Усмешка была горькой, ироничной, в ней читалась усталость и разочарование. — Официально — да, — ответил он, так спокойно, будто бы речь шла о погоде, а не о его собственной смерти. Он был таким же, каким она его помнила, но одновременно и другим. В его глазах появилась зрелость, которой раньше не было, а в движениях чувствовалась усталость, которую он не мог скрыть. Беллами бросил свой рюкзак на кухонный стол. С глухим стуком рюкзак упал на столешницу, отбрасывая облако пыли. Из распахнувшегося рюкзака выпали пачки долларов, перетянутые резинками, пистолет, тускло блеснувший в полумраке комнаты, и потрёпанный конверт, пожелтевший от времени и испещренный многочисленными складками. — Но, как видишь, отчеты врут, — закончил он, с усмешкой глядя на сестру. Он знал, как она переживала его смерть, и сейчас, глядя на ее лицо, он чувствовал себя виноватым за ту боль, которую ей причинил. Эффи наблюдала за ними, прижавшись к дверному косяку. Её глаза внимательно изучали обоих, пытаясь понять, что происходит. Она чувствовала напряжение, витающее в воздухе, видела ту бурю эмоций, что бушевала в душе Октавии, и пыталась оценить уровень опасности, исходящий от незнакомца. Стонем чувствовала себя лишней, чужой в этом семейном воссоединении. Она понимала, что между братом и сестрой существует связь, которую она никогда не сможет понять. А если быть точнее, связь, которую она никогда больше в своей жизни не сможет испытать. Брат и сестра были похожи. Та же стойка, та же уверенность в себе, та же готовность к бою. Тот же взгляд хищника, оценивающий ситуацию и готовый к нападению. Они были двумя волками, выросшими в стае, и сейчас, встретившись вновь, они инстинктивно оценивали друг друга, определяя свои позиции в новой иерархии. Но были и различия. Если в Октавии злость была холодной, выдержанной, словно сталь, закаленная в морозе, то в Беллами злость была кипящей, клокочущей, готовой в любой момент вырваться наружу. — Три года, — Октавия не сводила глаз с конверта, лежащего на столе. Её голос был хриплым. Она словно не обращала внимания на живого брата перед собой, устремив свой взгляд на предмет, символизирующий его прошлое, его ложь. — Три года я думала, что тебя убили на той стычке, — продолжила она, голос её дрожал. Она заставила себя поднять взгляд на Беллами, пытаясь найти в его глазах ответы на свои вопросы. Октавия вспомнила тот день, когда ей сообщили о его смерти. Как она сжала зубы, не позволяя слезам вырваться наружу, и продолжила жить, несмотря на боль и отчаяние. Как она строила свою жизнь заново, пытаясь забыть о прошлом и двигаться вперед. А теперь все это оказалось ложью. Беллами хлопнул дверцей шкафа, доставая сначала два стакана, а потом, немного задумавшись, третий. Он пытался создать видимость нормальности, предложить сестре и ее, как он думал, девушке выпить, расслабиться и поговорить. Но все понимали, что это невозможно. Не было никакой нормальности в их жизни. И никогда не будет. Наливая текилу, Беллами на мгновение задумался. Он чувствовал напряжение, исходящее от Октавии, видел ее боль и злость. И он знал, что должен ей все объяснить. Но с чего начать? Как рассказать о том, что произошло на самом деле? Как объяснить, почему он не дал о себе знать раньше? — Я бы пришел раньше, но... — он кивнул на свой забинтованный руку, — ...контрабандисты плохие собеседники. 11:40 Текила обожгла горло, словно жидкий огонь, оставляя после себя лишь пепел и горечь. Эффи, зажатая между двумя мирами, ощущала себя лишней, посторонней на этом странном, напряженном семейном воссоединении. Каждый глоток спиртного был попыткой заглушить воспоминания, вытеснить из памяти образ, который преследовал ее, не давая покоя. Тони. Лицо, которое она так отчаянно пыталась забыть, всплывало в ее сознании, словно призрак, окутанный дымкой вины и сожаления. И чем сильнее она старалась оттолкнуть эти мысли, тем настойчивее они вторгались в ее разум, отравляя ее существование. Улыбка, светящаяся в полумраке дешевого бара. Глаза, полные надежды и любви. Прикосновения, нежные и настойчивые, пытающиеся вернуть в нужное русло. И все это обрывалось внезапно, оставляя после себя лишь пустоту и боль. И тогда, чтобы заглушить эту боль, Стонем делала еще один большой глоток текилы, позволяя спиртному обжигать её горло, пытаясь выжечь из себя воспоминания. Каждый глоток был попыткой наказать себя за прошлое, которое она не могла изменить. Октавия, как всегда, чувствовала ее состояние. Она видела, что Эффи что-то тревожит, видела ту тень, что омрачала ее лицо, ту боль, что затаилась в ее глазах. Она знала, что Эффи сейчас не с ними, она где-то далеко, в своем собственном мире, полном мрака и отчаяния. Блейк хотела спросить, что случилось, хотела предложить поддержку, попытаться вытащить ее из этого состояния в сотый раз. Но она знала, что это бесполезно. Стонем снова промолчит, закроется в себе, и никто не сможет достучаться до нее. Она слишком хорошо это знала. Беллами, тем временем, развалился на стуле, словно хозяин положения, и бесцеремонно разглядывал Эффи, не пытаясь даже скрыть своего интереса. Его взгляд был оценивающим, изучающим, словно он пытался разгадать ее, прочитать ее, проникнуть в самые темные уголки ее души. — Так ты та самая, из писем, — произнес он, причмокнув губами. — "Она — единственный человек, который действительно может так сделать". Ну-ка, покажи, что ты умеешь. Октавия вскипела от ярости. Она почувствовала, как внутри нее поднимается волна гнева, готовая смести все на своем пути. С резким стуком кулак Блейк обрушился на стол. Предметы, стоявшие на столешнице, подпрыгнули от удара. — Хватит, — прорычала она, её взгляд, мечущийся между Эффи и Беллами, был смертельно опасным. В нем не было ни капли сострадания, только холодная, испепеляющая ярость. Убийственный, предупреждающий взгляд. — О, теперь стыдно? — усмехнулся Беллами, повернувшись к опять к Стонем. Его голос был полон сарказма, словно он наслаждался тем, что происходит. — "Каждый раз, когда её глаза становятся стеклянными, я знаю — она уже наполовину ушла..." Эти слова были последней каплей. Октавия не могла больше этого терпеть. В мгновение ока она схватила стакан, стоявший на столе, и швырнула его в сторону Беллами. Стакан пролетел по воздуху и с силой врезался в стену, в сантиметре от головы Беллами. Осколки стекла разлетелись во все стороны. — Следующий — в лоб, — прошипела Октавия, её голос был мертвенно-спокойным. В нем не было ни капли эмоций, лишь холодная, расчетливая угроза. Беллами расхохотался. Его смех был громким, раскатистым. Он не боялся ее, не воспринимал ее угрозу всерьез. Он знал, как она к нему относится, и был уверен, что она никогда не причинит ему вреда. — Ты стала мягкой, сестренка, — произнес он сквозь смех. — "Я надеюсь, ты никогда это не прочитаешь...", — он достал из кармана смятый листок бумаги. — А я прочитал. Каждое слово. Он держал в руках письмо, которое Октавия писала Беллами. Письмо, полное боли, отчаяния и любви. Письмо, которое она думала, что никогда и никогда не прочитает, ведь она была уверена, что труп ее брата давно съели какие-нибудь крысы или тараканы, но которое теперь Беллами держал его в руке, и он явно прочитывал его несколько раз. 12:15 Двор Холодный металл пожарной лестницы обжигал пальцы, но Октавия, казалось, не чувствовала этого. Она сжимала перила с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а боль шла уже по всей руке. Вся её ярость, которая только что бурлила в ней, словно лава в жерле вулкана, угасла, оставив после себя лишь выжженную пустыню отчаяния. Она ушла. Ушла от Беллами, от его слов, от его насмешек, от его присутствия. Ушла от прошлого, которое преследовало ее, не давая ей жить настоящим. Ей нужен был воздух, пространство, чтобы прийти в себя, чтобы собраться с мыслями, чтобы понять, что делать дальше. Ветер трепал ее волосы, словно пытаясь сдуть с нее все ее страхи и сомнения. Но они, словно пиявки, вцепились в нее, не желая отпускать. Она чувствовала себя обнаженной, уязвимой, словно ее выставили на всеобщее обозрение, сорвали с нее все маски, обнажив ее истинное лицо. И все из-за него. Из-за Беллами. Который вернулся, чтобы… Чтобы что? Она не знала ответа на свой вопрос, а, возможно, просто не хотела признаваться себе, что ее брат все также сильно ее любит, как и три года назад. — Он должен уйти, — проговорила Октавия, её голос был тихим, почти неслышным, словно она говорила сама с собой. Эти слова, словно приговор, вырвались из ее души, были скорее желанием, чем решением. Она не хотела его видеть, не хотела его слышать, не хотела его знать. Она хотела, чтобы он исчез, чтобы он никогда не появлялся в ее жизни. Он принес с собой лишь боль и страдания, разрушив все то и без него хрупкое, что она с таким трудом построила. Эффи появилась внезапно, словно тень, бесшумно приблизившись к ней и остановившись рядом. Она не задавала вопросов, не пыталась утешить, просто была рядом, готовая поддержать её в любой момент. Её молчаливое присутствие было как якорь, удерживающий Октавию от падения в бездну отчаяния. Стонем чувствовала ее боль, чувствовала ее страх, чувствовала ее гнев. Она понимала, что сейчас ей нужно просто быть рядом, дать ей возможность выговориться, выплеснуть все свои эмоции. Она знала, что Октавия сильная, она справится со всем. Но сейчас ей просто нужна Эффи рядом, как напоминание. — Он твой брат, — произнесла Эффи, её голос был мягким, успокаивающим. Она хотела ее образумить, заставить ее взглянуть на ситуацию с другой стороны, чтобы та не совершала поспешных выводов и действий, о которых потом пожалеет. Как когда-то пожалела сама Эффи. Она понимала, что Беллами важен для Октавии, что он часть ее прошлого, часть ее семьи. И нельзя просто так вычеркнуть его из своей жизни. Нужно попытаться понять его, принять его, простить его. Но Блейк не слушала ее. Она была слишком поглощена своими эмоциями, слишком ослеплена своей болью. — Он прочитал, — Октавия резко повернулась к Эффи, её взгляд был отчаянным, словно она тонула и отчаянно искала спасения. Она хотела просто посмотреть на нее, увидеть в ее живой и рядом с собой. — Ты не понимаешь. Он знает всё. Стонем медленно прикрыла ее руку своей, сжав ее ладонь своими тонкими пальцами. Её прикосновение было теплым, успокаивающим. — Значит, теперь пусть всё увидит, — произнесла она, пожав плечами. В её голосе не было страха, не было отчаяния, лишь спокойствие и уверенность. 12:27 Холодный воздух проникал сквозь тонкую ткань рубашки, заставляя кожу покрываться мурашками. Октавия не обращала на это внимания. Она стояла, прислонившись к перилам пожарной лестницы. В её голове бушевал хаос, мысли метались, не находя выхода. Беллами. Его возвращение перевернуло её мир с ног на голову. Она столько лет жила в одиночестве, привыкла полагаться только на себя, научилась скрывать свои эмоции, свои чувства, свои слабости. И вот он явился, чтобы разрушить эту тщательно выстроенную крепость. Она ненавидела его за то, что он вернулся, за то, что нарушил ее покой, за то, что заставил её снова чувствовать. Но в глубине души она понимала, что рада его видеть, что скучала по нему, что он часть ее семьи, часть ее жизни. И Эффи. Её присутствие было словно заноза под кожей, постоянное напоминание о том, что спокойной жизни ей не видать. Эффи приносила в ее жизнь хаос, проблемы, постоянное напряжение, заставляя ходить по лезвию ножа. Она, как магнит, притягивала к себе опасность, словно испытывая Октавию на прочность. Она знала, что Стонем не ангел, что она не идеальна, что она сама полна демонов, которые терзают ее изнутри. Но она не могла без неё. Без ее безумной энергии, без ее дерзкого взгляда, без ее хрупкости, которую так хотелось защитить. Эффи была ее зависимостью, ее слабостью, ее проклятием. Но она была и ее силой, ее вдохновением, ее любовью. Она знала, что Эффи принесет ей много боли и страданий, но она была готова принять это, потому что без нее ее жизнь теряла смысл, становилась пустой и бессмысленной. Эффи была, словно наркотик, от которого невозможно отказаться, даже зная, что он разрушает тебя изнутри. Октавия понимала, что эта связь токсична, что она разрушает их обеих, но ничего не могла с собой поделать. Она просто не могла без нее. Но теперь, когда появился Беллами, она боялась потерять Эффи. Боялась, что он разрушит их отношения, что она уйдет от нее и уже не вернётся обратно. Стук захлопнувшейся двери прозвучал внизу. Октавия почувствовала, как ее тело напряглось, как мышцы сковало от напряжения. Она услышала шаги внизу. Беллами вышел во двор, остановился, закурил. Дым от сигареты потянулся вверх к ним, напоминая о его присутствии. Затем Беллами поднял голову, посмотрел на Октавию и Эффи, стоящих на пожарной лестнице. И помахал им рукой. — Встречаемся в "Арке" в восемь, — крикнул он, его голос был громким, отчетливым, словно он специально хотел, чтобы его услышали все вокруг. — Нам многое нужно ещё обсудить. Октавия сжала зубы, её челюсти свело от напряжения. Она чувствовала, как внутри нее снова поднимается волна гнева, готовая вырваться наружу. — Ненавижу сюрпризы, — прошептала она, закатывая глаза. Она привыкла к чёткому плану, к контролю, а Беллами одним своим появлением разрушил всё это. Ей не нравилось, когда ей что-то навязывают, когда ее ставят перед фактом. Она предпочитала сама принимать решения, сама контролировать свою жизнь. Но сейчас она чувствовала, что теряет контроль, что ее жизнь ускользает из ее же рук. Но, несмотря на ее слова, в ее голосе не было раздражения, только усталость и смирение. Она знала, что сопротивляться бесполезно, что она все равно пойдет в "Арк", что она все равно поговорит с Беллами. Неожиданно Стонем рассмеялась, хрипло, словно сорвалась цепь, сдерживающая ее эмоции. Это было так необычно, что Октавия даже удивилась. Эффи не часто смеялась. Обычно её лицо было непроницаемым, словно маска, скрывающая все ее чувства. Но сейчас, в этот момент, она позволила себе расслабиться, позволить себе проявить свои эмоции. Блейк не понимала, что вызвало её смех. Возможно, её удивила реакция Октавии на Беллами, возможно, она просто почувствовала облегчение от того, что напряжение немного спало. Эффи сжала руку Октавии, чуть крутя её в своей руке. В этом жесте было столько нежности, столько заботы, столько любви, что Октавия почувствовала, как внутри нее что-то надломилось. — Похоже, у вас одна семейная черта. Делать то, что ненавидят другие, — произнесла она, посмотрев в сторону, в которой уже скрылся Беллами. В её голосе не было осуждения, лишь понимание и ирония. Она видела их сходство, видела их упрямство, видела их готовность идти против течения. Она понимала, что они оба сильные, но не любят, когда им указывают, что делать. И впервые за этот день Октавия улыбнулась в ответ. Улыбка была слабой, неуверенной, но искренней. Она почувствовала облегчение.