Мы будем гнить вместе

20:30. Бар "Арк" Огни "Арка" плясали на мокром асфальте, заманивая в свой зыбкий мир, полный пьяных голосов и приглушенной музыки. Холодный ветер с реки царапал лицо, обжигая кожу, но Эффи этого не замечала. Она задержалась у входа, медленно и тщательно поправляя кожаный браслет на запястье. Браслет был старым, потертым, с выбитыми едва различимыми символами, которые никто, кроме нее, не смог бы прочитать. Арк гудел и вибрировал, как потревоженный улей. Запахи дешевого пива, пота и сигаретного дыма сплетались в густой, удушливый коктейль. Но Стонем не нужно было привыкать к этому хаосу. Она чувствовала себя здесь, как рыба в воде, растворяясь в толпе, становилась ее частью. И все же, несмотря на этот привычный шум и гам, она сразу заметила их. В углу, у самого окна, сидела Октавия. Она выглядела так, словно ее приговорили к смертной казни. Спина прямая, плечи напряжены, взгляд, устремленный в никуда, словно прожигал дыру в стене. Лицо, обычно такое собранное и решительное, сейчас было бледным и осунувшимся, губы плотно сжаты в тонкую линию. А рядом с ней — Беллами. Он, казалось, не замечал царящего вокруг мрака. Он размахивал руками, рассказывая что-то с характерной братской ухмылкой, которая, по мнению Эффи, должна была быть очаровательной, но вызывала лишь раздражение. Его голос, громкий и уверенный, перекрывал гул толпы, привлекая к себе ненужное внимание. Медленным, уверенным шагом Стонем подошла к их столику. Каждый шаг отдавался гулким эхом в ее голове, каждый вдох наполнял легкие запахом тревоги. — Опоздала, — бросила Октавия, даже не взглянув на нее. Ее голос был холодным, и в нем чувствовалась едва сдерживаемая злость. — Нарочно, — она уселась напротив, небрежно закинув ногу на ногу. Оглядела Беллами с головы до ног, оценивающе и немного насмешливо. Его самоуверенный вид раздражал ее, как жужжание назойливой мухи. — Так где тот знаменитый сюрприз? Беллами оторвался от своего рассказа, окинул Эффи оценивающим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с интересом. Он явно не ожидал, что она все-таки придет. Он поставил на стол три рюмки из толстого стекла и бутылку текилы с экзотической этикеткой, на которой был изображен зловещий череп, украшенный перьями. — Во-первых, это. Настоящая мексиканская, не то дерьмо, что тут обычно наливают, — с небольшой гордостью в голосе произнёс Беллами. — Не упрёк в сторону Мёрфи. — И это твой сюрприз? — Октавия фыркнула, закатывая глаза. Ее голос был полон сарказма, словно она пыталась скрыть свое волнение под маской безразличия. Она посмотрела на бутылку текилы с отвращением, как будто это было ядовитое зелье. — Нет, — Беллами налил всем по рюмке, не обращая внимания на ее колкость. Жидкость в рюмках была янтарного цвета, с легким золотистым отливом. Он поднял свою рюмку, поднося ее к свету, словно проверяя ее подлинность. Затем, с торжественным видом, достал из кармана потрёпанный конверт. Конверт был старым, с пожелтевшими краями, испещренный какими-то печатями и штампами. Он выглядел так, словно пережил многое, словно был свидетелем каких-то давних событий. Октавия замерла. Время словно остановилось. Эффи заметила, как ее пальцы слегка дрогнули, прежде чем она медленно, осторожно, словно боясь обжечься, взяла конверт. Тишина в Арке стала почти осязаемой, густой. Гул голосов, звон бокалов, отрывистые смешки, все это словно замерло, словно кто-то выключил звук, оставив лишь звенящую пустоту, которая давила на барабанные перепонки. Октавия держала в руках разорванный конверт, словно это был хрупкий осколок прошлого, способный поранить ее до крови. Ее взгляд был прикован к Беллами, в нем читалось немой вопрос, удивление, недоверие и надежда. — Откуда?.. — ее голос дрогнул. Слова вырвались из горла с трудом, как будто их приходилось вырывать с корнем из самой глубины души. Беллами смотрел на конверт. В его глазах плескалась смесь вины, надежды и осторожности. Он словно пытался прочитать мысли Октавии, угадать, как она отреагирует на то, что он ей принес. — Нашёл в старых вещах, когда был в Штатах, — ответил он, его голос был тихим и мягким, не таким, каким она привыкла его слышать. — Думал, тебе будет важно. Слова Беллами прозвучали как эхо в ее голове, как отголосок давно забытого прошлого. Штаты... старые вещи... важно... Каждое слово било в цель, пробуждая давно уснувшие воспоминания. Воспоминания о доме, о семье, о жизни, которой больше нет. Октавия медленно, словно не до конца понимала происходящее, открыла конверт до конца. Внутри лежала старая фотография, выцветшая от времени, с пожелтевшими краями. Она смотрела на нее, не веря своим глазам, словно это было видение. На фотографии была она, лет десяти, угловатая и нескладная, с короткой стрижкой и большими испуганными глазами. Рядом с ней стоял Беллами, чуть постарше, с задорной улыбкой и непослушной челкой, лезущей в глаза. Он обнимал ее за плечи, словно защищая от всего мира. И в центре, между ними, стояла женщина с темными волосами и мягкой, теплой улыбкой, которая освещала все вокруг. Ее глаза светились любовью и нежностью, она смотрела на своих детей, как на самое драгоценное сокровище в мире. Октавия узнала ее сразу, даже несмотря на то, что прошло столько лет. Она помнила ее запах, ее голос, ее прикосновения. Она помнила, как она пела ей колыбельные, как читала сказки на ночь, как гладила ее по голове перед сном. — Мама... — прошептала Октавия, ее голос был едва слышен. Слезы навернулись на ее глаза, застилая зрение. Она смотрела на фотографию, не отрываясь. Эффи отпила текилу, одним большим глотком. Горячая жидкость обожгла горло, но она этого не почувствовала. Она смотрела на Октавию и Беллами, чувствуя себя лишней в этой сцене. Она понимала, что сейчас происходит что-то важное, что они переживают момент, который принадлежит только им двоим. Она видела, как Октавия сжимает фотографию в руке, словно боясь, что она исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. Она видела, как ее плечи содрогаются от беззвучных рыданий, как по ее щекам текут слезы, оставляя блестящие дорожки. Она видела, как Беллами смотрит на Октавию с сочувствием и пониманием. В его глазах не было осуждения, не было жалости, была лишь искренняя забота. Он словно хотел обнять ее, прижать к себе и сказать, что все будет хорошо, но он знал, что сейчас ей нужно побыть наедине со своими чувствами. Наконец, Октавия вытерла слезы тыльной стороной ладони и подняла голову. Ее глаза были красными и опухшими, но в них появилась какая-то новая искра, какая-то новая надежда. — Спасибо, — сказала Блейк, ее голос был чуть хриплее обычного, но в нем чувствовалась искренняя благодарность. Она посмотрела на Беллами с теплотой и нежностью, а не с привычной злостью и ненавистью. Беллами улыбнулся — впервые по-настоящему, без бравады, без насмешки, без игры. Это была искренняя, теплая улыбка, которая осветила его лицо и сделала его моложе на несколько лет. — За семью не благодарят, — сказал он, поднимая рюмку вверх. Его голос звучал твердо и уверенно, словно он давал клятву. 21:45 Тьма ночи сгустилась за окнами "Арка", сплетаясь с густым дымом сигарет и парами алкоголя в причудливый гобелен. Три бутылки текилы опустели, оставив после себя лишь терпкий привкус на языке и легкое онемение в голове. Атмосфера за столиком ощутимо потеплела, словно печь, разожженная воспоминаниями и пьяным смехом, начала согревать окоченевшие души. Беллами, захмелевший и размягчившийся, рассказывал истории из своих "путешествий". Истории были преувеличенными, приукрашенными, полными небылиц и невероятных совпадений. Он говорил о далеких странах, об опасных приключениях, о людях, которых он встречал на своем пути. Он пытался казаться крутым и бесстрашным, но Эффи видела сквозь эту маску, видела его уязвимость, его потребность в одобрении, его тоску по дому. Октавия, обычно такая сдержанная и непроницаемая, время от времени вставляла саркастичные комментарии, колкие замечания, которые больно жалили, но в которых сквозила какая-то странная нежность. Она высмеивала его хвастовство, его глупые ошибки, его наивные идеалы. Она казалась раздраженной, недовольной, но на самом деле она была рада, что он вернулся, что он рядом, что он снова часть ее жизни. Эффи прикрывала глаза от спокойствия, ловя редкие моменты, когда Октавия позволяла себе улыбаться. Это были мимолетные улыбки, едва заметные, но они преображали ее лицо, делали ее моложе и красивее. В эти моменты Эффи чувствовала, как внутри нее разливается тепло. Она наблюдала за ними, за их перепалками, за их подколками, за их жестами и взглядами, и ей казалось, что она видит их насквозь, что она понимает их без слов. Она видела, как сильно они друг другу нужны, как сильно они друг друга любят, несмотря на все свои разногласия и противоречия. — Значит, ты всё ещё держишь нож под подушкой? — Беллами покачал головой с деланым укором. В его голосе сквозила насмешка, но в его глазах плескалось беспокойство. — Предсказуемо. — А ты всё такой же идиот, — огрызнулась Октавия, но без злости. В ее голосе не было яда, только усталость и легкое раздражение. Она отвернулась от него, прикрывая лицо рукой, словно пытаясь скрыть свою улыбку. — Зато весёлый идиот, — Беллами откинулся на спинку своего стула, закинув руки за голову. Его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке. Эффи наблюдала за ними, чувствуя странное тепло в груди. Она никогда не понимала "нормальные" семейные отношения. Ее собственная семья была разрушена, разбита на осколки, которые никто не мог собрать воедино. Она никогда не знала, что значит быть частью чего-то большего, чем она сама, что значит иметь людей, которые любят тебя и заботятся о тебе, несмотря на все твои недостатки и ошибки. Но в этом хаосе, в этой неразберихе, в этих постоянных перепалках было что-то настоящее, что-то живое, что-то, что заставляло ее чувствовать себя частью чего-то большего. Она смотрела на Октавию и Беллами, и ей казалось, что она видит отражение своей собственной души, что она понимает их так, как никто другой. 23:28. Улица Ночной воздух был пропитан влагой и запахом гари, смесью, характерной для этого района города. Отголоски музыки и пьяных голосов, доносившиеся из Арка, постепенно затихали, растворяясь в тишине улиц. На обратном пути Октавия молчала. Она шла, опустив голову, словно несла на своих плечах груз всего мира. Лицо ее, при свете редких фонарей, казалось бледным и измученным. В глазах плескалась грусть, смешанная с тревогой. Эффи шла рядом, не нарушая тишину. Она чувствовала ее настроение, чувствовала ее боль. Она знала, что сейчас не время для слов, что сейчас ей нужно просто быть рядом. Она шла медленно, стараясь подстраиваться под ее шаг, чтобы не нарушить ее ритм, чтобы не вывести ее из этого состояния задумчивости. Они шли бок о бок. Они были измучены, потрепаны, но они были вместе, и это было все, что имело значение. Они понимали друг друга без слов, они чувствовали друг друга на расстоянии. Они были связаны невидимыми нитями, которые тянулись сквозь время и пространство. — Он всегда был таким, — вдруг сказала Октавия, нарушив тишину. Ее голос был тихим и хриплым. Она не смотрела на Эффи, ее взгляд был устремлен в никуда, в темноту ночи. — Даже когда мы жили в дерьме, он умудрялся находить повод для смеха. В ее голосе не было ни восхищения, ни осуждения, только констатация факта. Она говорила о Беллами, о его неиссякаемом оптимизме, о его способности видеть хорошее в плохом. Она говорила о том, что делало его особенным, о том, что делало его таким, каким он был. — Это редкость, — кивнула Эффи, находясь в своих мыслях. Она думала о своей собственной жизни, о том, как она всегда видела только плохое, как она всегда ждала худшего. Она думала о том, как она разучилась смеяться, как она разучилась радоваться жизни. Она думала о том, как Октавия научила ее снова чувствовать, снова верить, снова любить. — Да, — согласилась с ней Октавия. Они дошли до перекрёстка. Свет фонарей отражался в лужах на асфальте, создавая причудливые узоры. Блейк остановилась, глядя на луну. Луна была полной, яркой, она освещала все вокруг своим серебристым светом. — Я не знала, что мне нужно это, — прошептала Октавия, не отрывая взгляда от луны. — Увидеть его. Вспомнить... что было до всего этого. В ее голосе звучала боль, тоска и облегчение. Она говорила о том, что ей нужно было увидеть Беллами, чтобы вспомнить свое прошлое, чтобы вспомнить, кто она есть, чтобы вспомнить, что она потеряла. Она говорила о том, что ей нужно было вспомнить свою мать, свою семью, свой дом. Она говорила о том, что ей нужно было вспомнить то, что было до всего этого дерьма, которое произошло с ней. Эффи осторожно взяла ее за руку. Ее рука была холодной и дрожащей. Она сжала ее руку крепче, так чтобы даже Октавия смогла прочувствовать силу. — Теперь знаешь, — сказала Стонем, глядя ей в глаза. Октавия повернулась к ней. В ее глазах было что-то новое — не холод, не гнев, а просто усталость. И благодарность. Она смотрела на Эффи с нежностью и признательностью, что для их отношений редкое явление. — Пойдём домой, — сказала Октавия, сжимая ее руку в ответ. 03:17. Спальня Октавии Полумрак комнаты давил на Эффи, словно густой, липкий туман. Она проснулась от собственного крика, резкого, отчаянного. Крик застрял в горле, сжимая его, как будто чьи-то холодные, бесчувственные пальцы пытались задушить ее, лишить кислорода, лишить жизни. Ладони были липкими от пота, словно она только что вынырнула из кошмарного сна, в котором тонула в пучине ужаса и отчаяния. Она метнулась к краю кровати, судорожно хватая воздух. Легкие горели, словно их наполнили раскаленным углем. Сердце колотилось в груди, отбивая ритм паники и страха. Слишком жарко, слишком тесно, нужно выбраться. Комната казалась клеткой, из которой нужно было вырваться любой ценой. Она откинула одеяло, и попыталась встать, но ноги подкосились, и она едва не упала на пол. Голова кружилась, словно ее посадили на бешено вращающуюся карусель. Перед глазами плясали темные пятна, застилая зрение. — Эффи, — голос был тихим, но настойчивым. Голос был спокойным и ровным, но в нем чувствовалась сила и уверенность, способность успокоить и направить. Голос, который она знала, голос, который всегда возвращал ее в реальность. Теплая рука легла на ее спину, нежно, осторожно, словно боясь причинить боль. Рука была сильной и надежной, как якорь. Октавия. Она сидела рядом, уже бодрствующая. Ее глаза сейчас были полны сочувствия и заботы. Она смотрела на Эффи с беспокойством и тревогой. Она, кажется, вообще редко спала по-настоящему, когда рядом с ней была Эффи. Словно она чувствовала ее боль, словно она знала, что кошмары могут вернуться в любой момент. — Дыши, — прошептала Октавия, проводя ладонью между ее лопаток. Движения были медленными и ритмичными, успокаивающими и умиротворяющими. — Медленно. Но Эффи не могла. Паника захлестнула ее с головой, словно огромная волна, смывая все на своем пути. Она задыхалась, словно ее легкие были наполнены водой. Перед глазами всё ещё стоял образ, яркий и ужасный. Мокрый асфальт, блестящий под светом фар, как черное зеркало, отражающее смерть. Визг тормозов, пронзительный и оглушающий, словно крик умирающего. Брат, молодой, слишком молодой, с улыбкой на лице, который не успел отпрыгнуть, который оказался не в том месте не в то время. Взрыв. Боль. Кровь. Хаос. Все это снова и снова прокручивалось в ее голове, словно заевшая пластинка, не давая ей покоя. Она не могла забыть этот момент, она не могла от него избавиться. Он преследовал ее во снах, он мучил ее наяву. — Это был... он... — слова рвались наружу рваными кусками. Она не могла говорить, горло сдавило спазмом, и слезы градом покатились по щекам. Октавия не спрашивала. Она просто ждала, продолжая водить рукой по ее спине, твёрдо, ровно, как якорь. Она была ее опорой, ее спасением. Она была тем, кто всегда был рядом, когда ей было плохо, кто всегда готов был помочь. Эффи чувствовала, как ее прикосновения успокаивают ее, как они возвращают ее в реальность, как они помогают ей дышать. Она закрыла глаза и сосредоточилась на ее руке, на ее тепле, на ее присутствии. Она вдыхала и выдыхала медленно, стараясь следовать ее примеру. Постепенно паника начала отступать. Дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось, и комната перестала вращаться. Она снова чувствовала себя в безопасности, снова чувствовала себя дома. Она открыла глаза и посмотрела на Октавию. В ее глазах она увидела любовь, сочувствие и понимание. Она улыбнулась ей слабой, уставшей и вымученной улыбкой. — Спасибо, — прошептала она, ее голос был тихим и дрожащим. Октавия не ответила. Она просто обняла ее крепче, прижимая к себе. Эффи уткнулась лицом в ее плечо, вдыхая ее запах, запах кожи и табака, запах, который всегда успокаивал ее и умиротворял. 03:36. Кухня Кухня была пропитана сумраком, тонкие полоски света пробивались сквозь неплотно закрытые жалюзи, рисуя на стенах причудливые тени. Холод проникал сквозь тонкие стекла окон, окутывая комнату ледяным дыханием. Эффи стояла у раковины, подставив руки под струю холодной воды. Вода обжигала кожу, словно ледяные иглы, но она не чувствовала ничего, кроме онемения. Она сжала стакан так, что пальцы побелели, словно костяшки мертвеца. Стакан был тонким, хрупким, и она боялась, что он вот-вот треснет в ее руке, разлетевшись на мелкие осколки. Она смотрела на воду, бегущую из-под крана, словно гипнотизировала ее. Она пыталась смыть с себя кошмар, смыть с себя боль, смыть с себя вину. Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором снова возникла та ужасная картина. Визг тормозов, кровь на асфальте, тело брата, безжизненное и искалеченное. Она снова услышала крики людей, плач матери, шепот полицейских. Она снова почувствовала запах гари, запах крови, запах смерти. Стонем открыла глаза и оттолкнула от себя стакан. Вода продолжала бежать, бесцельно утекая в канализацию. Она вытерла руки о джинсы, словно пытаясь стереть с них следы прошлого. — Мне было четырнадцать, — она говорила, потому что ей нужно было выговориться, потому что ей нужно было поделиться своей болью, потому что ей нужно было, чтобы кто-то понял ее, чтоб хоть кто-то смог снять с неё эту вину. — Мы поссорились. Он выбежал на дорогу... Голос сорвался. Слезы снова навернулись на ее глаза, застилая зрение. Она сжала кулаки, стараясь сдержать рыдания. Она не хотела плакать, она не хотела показывать этот резкий всплеск эмоций. Октавия сидела напротив, на кухонном столе, закинув ногу на ногу. Ее лицо было в тени, и Эффи не могла разглядеть ее выражения. Но она чувствовала ее взгляд, чувствовала ее присутствие. Она знала, что Октавия понимает ее, что Октавия знает, что она пережила. Она видела это в ее глазах, она слышала это в ее голосе, она чувствовала это в ее прикосновениях. — Ты видела, как он...? — Блейк не смогла закончить свой вопрос. Слова застряли у нее в горле, словно ком, который невозможно проглотить. Она не хотела причинять Эффи боль, она не хотела заставлять ее вспоминать то, что она так отчаянно пыталась забыть. — Да, — Эффи очень тихо прошептала, боясь, что голос дрогнет, что она не сможет сдержать новый поток слез. Она не хотела говорить об этом, она не хотела вспоминать этот ужасный момент. Но она знала, что ей нужно это сделать. Стонем видела все, она помнила каждую деталь, она чувствовала каждую секунду этого кошмара. Она видела, как его сбила машина, как его тело подлетело в воздух, как он упал на асфальт. Она видела его лицо, искаженное болью и ужасом. Она видела его глаза, полные страха и отчаяния. Она чувствовала себя виноватой, потому что она не смогла его спасти, потому что она не смогла его остановить, потому что она не смогла его уберечь. Она чувствовала себя виноватой, потому что она была жива, а он — нет. Тишина. В кухне воцарилась мертвая тишина, словно все звуки замерли, испугавшись ее слов. Эффи стояла у раковины, опустив голову, словно приговоренная к казни. Слезы текли по ее щекам, не останавливаясь. Она чувствовала себя недостойной жить, недостойной любить, недостойной счастья. Она чувствовала, что ее жизнь закончена, что она больше не сможет быть счастливой. 03:43 Потом Октавия встала. Движение было медленным и плавным, но в нем чувствовалась какая-то скрытая энергия, какая-то решимость, которая заставила Эффи вздрогнуть. Блейк подошла к ней, не отрывая взгляда, ее глаза горели каким-то странным огнем, в котором смешались сочувствие, понимание и гнев. Октавия взяла ее лицо в ладони. Прикосновение было неожиданным, нежным, но в то же время твердым и уверенным. Эффи почувствовала, как тепло ее рук проникает сквозь лед, сковавший ее сердце, как оно начинает медленно, но верно растапливать его. — Это не твоя вина, — в ее голосе было столько серьезности, что это звучало даже как угроза, если Эффи продолжит винить себя. Каждое слово было произнесено четко и ясно, с такой убежденностью, что Эффи невольно начинала верить ей. Но вера давалась ей с трудом, она сопротивлялась ей, как могла, цепляясь за свою вину, как за спасательный круг. Ей было страшно отпустить ее, страшно поверить в то, что она не виновата, страшно столкнуться с реальностью, в которой она не несет ответственности за смерть своего брата. Стонем зажмурилась, пытаясь отгородиться от слов Октавии, от ее прикосновений, от ее любви. Она не хотела чувствовать, она не хотела думать, она хотела просто исчезнуть, раствориться в темноте, чтобы никто больше не видел ее боли. — Я сказала ему, что ненавижу. Последние слова... — она не смогла договорить, воспоминания вновь её настигли. В ее голове снова возник образ брата, его лицо, искаженное злостью, его слова, полные обиды, ее собственные слова, вырвавшиеся в порыве гнева, слова, которые она никогда не сможет забрать обратно. Ей казалось, что она слышит его голос, полный боли и разочарования, что она видит его глаза, полные слез. Ей казалось, что она убила его своими словами, что она сама толкнула его под колеса машины. Она не смогла сдержать рыдания, они вырвались из ее груди, словно крик. Слезы снова потекли по ее щекам, обжигая кожу, словно кислота. Она чувствовала себя ничтожной, беспомощной, недостойной прощения. — Он знал, что это неправда, — Октавия поставила точку своими словами. Ее голос был твердым и непреклонным. Блейк сильнее сжала лицо Эффи в своих ладонях, словно пытаясь удержать ее, словно боясь, что она снова ускользнет от нее. Она смотрела на нее с такой интенсивностью, что Стонем почувствовала, как ее сознание начинает мутнеть, как ее мысли начинают путаться. И потом Октавия поцеловала ее. Поцелуй был внезапным и страстным, словно взрыв. Он был резким и требовательным, словно Октавия пыталась выбить из нее всю боль, всю печаль, всю вину. Она кусала ее нижнюю губу, отвлекая ее мысли на эту боль, на это ощущение, на этот поцелуй. Она заставляла ее чувствовать, заставляла ее жить, заставляла ее забыть обо всем, что было до этого момента. Эффи ответила на ее поцелуй, отдаваясь ему полностью, словно тонула в нем. Она закрыла глаза и позволила Октавии вести ее, управлять ею, избавлять ее от ее демонов.