Мы будем гнить вместе

01:18 Задний двор «Арка» Октавия чувствовала, как внутри нее все кипит, как гнев поднимается из самой глубины, грозясь вырваться наружу и смести все на своем пути. Она сдерживала себя из последних сил, понимая, что вспышка ярости только усугубит ситуацию, что она спугнет Эффи. Но, как часто бывает, любовь и ярость шли рука об руку, переплетаясь в клубок противоречивых эмоций, грозящий взорваться в любой момент. И этот момент настал. Октавия схватила Эффи за руку выше локтя. Резко. Сильно. Слишком резко. Слишком сильно. Она не хотела причинить ей боль, не хотела ее напугать. Она просто хотела остановить ее, удержать ее рядом, заставить ее посмотреть ей в глаза и сказать, что происходит. Но ярость, затмившая ее разум, заставила ее действовать импульсивно, необдуманно. Пальцы впились в тонкую кожу, где под тканью свитера прощупывались старые шрамы. Шрамы – безмолвные свидетели прошлого, напоминание о боли и страданиях, которые Эффи пережила. Хруст ткани. Тихий, едва слышный, но он прозвучал в ушах Октавии, словно выстрел. Она почувствовала, как ее пальцы сжимают руку Эффи слишком сильно, как ткань свитера натягивается, грозясь порваться. Эффи инстинктивно дернулась назад. Это был естественный рефлекс – попытка освободиться от боли, от насилия, от контроля. Эффи всегда была дикой, свободной, не терпящей никаких ограничений. Любая попытка ее удержать вызывала в ней яростное сопротивление. Но Октавия, ослепленная яростью, не ослабила хватку. Она держала ее крепко, словно боялась, что, если отпустит, Эффи навсегда исчезнет из ее жизни. Она не замечала боли в ее глазах, не слышала ее сдавленного стона, не чувствовала ее отчаяния. Она была поглощена своей яростью, своей обидой, своей болью. — Ты думаешь, это смешно? — ее голос был хриплым от сдержанных эмоций. Вопрос прозвучал, как обвинение. Она не ждала ответа. Она просто хотела выплеснуть свой гнев, высказать все, что накопилось у нее в душе. Но вместо ответа Эффи резко вывернула руку. Профессиональный прием, который Октавия сама же ей когда-то показала. Научила ее защищаться, научила ее быть сильной, научила ее не доверять никому. И теперь Эффи использовала эти знания против нее. Щелчок сустава. Резкий, болезненный, словно ломающий кость. Октавия почувствовала, как ее пальцы ослабевают, как хватка теряет силу. Она не ожидала такой реакции, не ожидала, что Эффи окажет сопротивление. И тогда рефлексы сработали быстрее мозга. Октавия инстинктивно дернула ее обратно. Это был рефлекс, неконтролируемый порыв, вызванный болью и злостью. Она не хотела причинить Эффи вред, она просто хотела вернуть контроль над ситуацией. Удар локтем. Случайный. Жесткий. Точно в ребра. Не преднамеренный, не рассчитанный, просто неловкое движение в хаосе борьбы. Но удар пришелся точно в цель, словно судьба сама решила вмешаться в их противостояние. Эффи ахнула. Больше от неожиданности, чем от боли. Удар выбил воздух из легких, лишил ее возможности дышать. Ее спина ударилась о кирпичную стену. Жестко, больно, словно впечатываясь в нее, оставляя на коже красные следы. Зубы сомкнулись на нижней губе. Пытаясь сдержать стон, пытаясь скрыть свою слабость, пытаясь не показать Октавии, что ей больно. Октавия замерла, осознавая, что произошло. Ужас охватил ее, сменив ярость и гнев. Она посмотрела на Эффи, на ее бледное лицо, на ее стиснутые зубы, на ее расширенные от боли глаза. Алая ниточка крови потекла из прокусанной губы. Яркая, неестественная, словно зловещий мазок кисти на сером холсте реальности. Она медленно струилась вниз, по подбородку, смешиваясь с дождевой водой, образуя причудливый узор, напоминающий изломанную ветвь дерева, сломанную судьбу. Кровь. Символ боли, страдания, смерти. Символ утраченной невинности, разбитых надежд, разрушенных жизней. Кровь, словно печать, запечатлевшая момент насилия, момент потери контроля, момент, когда все пошло не так. — Я… — слова застряли в горле Октавии, словно ком, не давая выговорить ни звука. Она хотела извиниться, хотела объяснить, что это была случайность, что она не хотела причинить вред. Но слова казались бессмысленными, пустыми, неспособными искупить ее вину. Эффи вытерла губу тыльной стороной руки. Небрежно, словно стирая случайное пятно, словно не придавая этому значения. Но Октавия видела, как дрожит ее рука, как сжимаются ее губы, как в ее глазах блестит невыплаканная слеза. — Получилось, — прошептала она. Тихо, почти неслышно, словно обращаясь к самой себе. Глаза блестели странным блеском. Не слезами. Не гневом. Не страхом. А чем-то другим. Чем-то странным, пугающим, непонятным. Блеском безумия? Блеском облегчения? Блеском… триумфа? — Наконец-то, — еще одно слово, брошенное в тишину. Слово, которое эхом отдавалось в голове Октавии, вызывая недоумение и ужас. Октавия смотрела на Эффи, пытаясь понять, что происходит, что она чувствует, о чем думает. Но ее лицо оставалось непроницаемым, словно маска. Ее глаза не выражали ничего, кроме странного, пугающего блеска. Она поняла, что не знает Эффи. Что она никогда не знала ее по-настоящему. Что она видела лишь то, что Эффи позволяла ей видеть, и никогда не проникала в ее истинную сущность. Кровь. Она продолжала капать. Медленно, мучительно, словно отсчитывая секунды, приближающие их к неизбежному концу. Кровь с губы Эффи капала на асфальт. Маленькие алые капли, растворяясь в дождевой воде, исчезали бесследно, словно их и не было. Но в памяти они оставались ярким, болезненным напоминанием о том, что произошло, о том, что они сделали друг другу. — Снова, — прошипела Эффи. Ее голос был тихим, хриплым, словно сорванным. Но в нем звучал вызов. Приказ. Желание. — Сильнее. Октавия застыла. Она не понимала, что происходит. Не понимала, почему Эффи просит ее ударить, почему она провоцирует ее, почему она испытывает ее. Вода стекала по ее лицу, но она даже не моргнула. Она чувствовала холод, проникающий в кости, ощущала, как вода стекает по ее волосам, по ее шее, по ее спине. Но она не обращала на это внимания. Она была слишком поглощена тем, что происходит с Эффи, тем, что происходит с ними. — Эффи… — она попыталась что-то сказать, попыталась ее остановить, попыталась ее переубедить. — Сделай это, — перебила ее Эффи. Ее голос был твердым и решительным, в нем не было ни тени сомнения, ни тени страха. Она шагнула ближе. Ближе, чем следовало бы. Ближе, чем было безопасно. Она вторглась в личное пространство Октавии, нарушила границы, отменила все правила. Схватила Октавию за запястье. Ее пальцы были ледяными, сковывающие душу Блейк. Прижала ее ладонь к своей щеке. К той самой щеке, на которой алел кровавый след, напоминая о ее боли и унижении. Кожа под ее пальцами была ледяной. Словно она давно умерла, словно в ней не осталось жизни, не осталось тепла. — Я знаю, ты хочешь, — эти слова прозвучали, словно обвинение. Словно Эффи знала ее лучше, чем она сама себя. Словно она видела ее самые темные желания, ее самые скрытые мысли. Дыхание Октавии участилось. Она почувствовала, как ее сердце начинает биться чаще, как кровь приливает к лицу, как ее тело напрягается. Эффи почувствовала, как напряглись мышцы ее руки. Она чувствовала, как кулак сжался на секунду, как сухожилия выступили под кожей. Она знала, что Октавия сейчас борется с собой, пытается сдержать свои порывы, пытается сохранить самообладание. И ей это почти удалось. — Нет, — одно слово. Одно слово, произнесенное с трудом, с усилием, словно оно вырывалось из самой глубины ее души. Но это слово было твердым и решительным. Эффи не замечала ни дождя, ни холода, ни шума. Ее мир сузился до размеров Октавии, до ее лица, искаженного болью и виной, до ее глаз, наполненных слезами и отчаянием. Она изучала ее, словно сложную головоломку, словно пытаясь разгадать ее тайну, понять, что движет ею, что заставляет ее оставаться рядом, несмотря на все то дерьмо, которое она ей устраивает. Стонем знала, как вывести ее из себя. Она знала, какие слова нужно сказать, какие кнопки нужно нажать, чтобы заставить ее потерять контроль, чтобы Блейк вновь ударила её. — Ты вообще можешь ударить по-настоящему? — Стонем нарочито медленно вытирала кровь с губ, наблюдая, как темнеют глаза Октавии. Она хотела почувствовать боль. Хотела почувствовать что-то, кроме этой всепоглощающей пустоты. Хотела убедиться, что она еще жива, что ее сердце еще способно биться, что ее тело еще способно чувствовать. — Или только щенков обижать научилась? — эти слова были не оскорблением, не попыткой унизить Октавию. Они были криком о помощи. Призывом к действию. Мольбой о том, чтобы ее разбудили, чтобы ее вытащили из этого кошмара. Челюстные мышцы Октавии напряглись — она буквально перемалывала эти слова зубами. Эффи видела, как ее лицо искажается от злости, как ее глаза наливаются кровью, как ее руки сжимаются в кулаки. Она чувствовала, как энергия, подавленная ярость, переполняет ее тело. — Замолчи, — голос Октавии был тихим, хриплым, словно сорванным. Но в нем звучала не только угроза, не только предупреждение, не только просьба. В нем звучала боль. — Сделай, — это был приказ. Вызов. Мольба. Признание. Эффи больше не контролировала себя. Стонем сделала шаг вперёд, нарушая границы личного пространства. Она не боялась. Напротив, она жаждала этого прикосновения, этой близости, этого насилия. — Боишься, что сломаешь меня? — Эффи почти крикнула эти слова, вкладывая всё отвращение в свой голос. И тогда — Хлоп. Ладонь Октавии обожгла щёку. Это был не удар, а скорее пощечина. Несильный, неуверенный, почти робкий. Но он был реальным. Он был ощутимым. Он был живым. Кожа вспыхнула огнём. Боль была острой, обжигающей, но она была желанной. Она была доказательством того, что она еще жива, что ее тело еще способно чувствовать, что ее душа еще не умерла окончательно. Эффи рассмеялась. Смех был нервным, истеричным, но в нем не было злобы, не было сарказма, не было триумфа. Был лишь восторг. Нездоровый, извращенный, но все же восторг. — Вот видишь, — её пальцы прижались к горящей коже. — Получилось же. Эффи прикоснулась к месту удара, словно пытаясь удержать эту боль, словно пытаясь впитать ее в себя, словно пытаясь сохранить ее навсегда. Боль была ее наградой, ее спасением, ее доказательством того, что она еще существует. Она больше не чувствовала пустоты. Вместо нее была боль. Живая, настоящая боль, которая заполняла ее собой, вытесняла все остальное. И это было хорошо. Это было лучше, чем ничего. 01:36 Подсобка бара «Арк» Подсобка пахла пылью и старыми деревянными ящиками. Запах въелся в каждую щель, в каждую трещинку, в каждую пору кожи, словно намекая на то, что здесь нет места для свежести, для жизни, для надежды. Только пыль, только тлен, только прошлое. Октавия вталкивает Эффи внутрь. Резко. Грубо. В ее движениях сквозит ярость, отчаяние, бессилие. Она больше не в силах сдерживать свои эмоции, больше не в силах контролировать ситуацию. Она сломлена, измучена, готова сорваться. Дверь захлопывается с глухим стуком. Звук отрезает их от внешнего мира, заключает в тесную, удушающую клетку. Они остались одни, наедине со своими страхами, со своими демонами, со своей сломанной любовью. — Ты довольна? — её голос хрипит. Он сорвался, стал надтреснутым. В нем слышна боль, обида, разочарование. Октавия больше не в силах скрывать свои чувства, больше не в силах играть роль сильной и понимающей. Она устала. Устала бороться, устала любить, устала страдать. Пальцы впиваются в плечи Эффи. С силой, до боли, словно Октавия пытается удержать ее, не дать ей снова ускользнуть, не дать ей снова причинить боль. Ее пальцы дрожат, выдавая ее внутреннее напряжение, ее страх, ее отчаяние. Эффи молчит. Она не отвечает на ее вопрос, не выражает никаких эмоций, не делает никаких движений. Она словно отделилась от своего тела, словно наблюдает за происходящим со стороны. Упирается спиной в стеллаж. Он шатается, скрипит, словно вот-вот рухнет, погребя их под завалами пыльных ящиков и забытых вещей. Эффи не обращает на это внимания. Ей все равно, что произойдет. Стонем намеренно расслабляет тело. Провоцирует. Октавия целует ее. Грубо. Яростно. Отчаянно. Словно пытается насильно вырвать из нее хоть какие-то чувства, хоть какие-то эмоции, хоть какой-то отклик. Она целует ее, словно пытается заглушить свою боль. Без просьбы. Без разрешения. Без любви. Только ярость, только боль, только отчаяние. Блейк потеряла контроль над собой. Зубы царапают губы. Больно. Грубо. Кроваво. Но Эффи не отстраняется, не сопротивляется, не выражает никаких эмоций. Она просто позволяет Октавии делать с ней все, что она хочет. Ладонь прижимает запястье к доскам. С силой, до боли, словно Октавия пытается сломать ее, уничтожить ее, лишить ее свободы. Ее пальцы сжимают запястье Эффи так, что кости хрустят. Суставы хрустят. Звук отрезвляет Октавию, заставляет ее на мгновение остановиться. Она видит боль в глазах Эффи, чувствует, как ее тело дрожит, понимает, что перешла черту. Но она не может остановиться. Она слишком далеко зашла, чтобы вернуться назад. Ярость ослепила ее, лишила разума, заставила ее действовать инстинктивно, необдуманно. Эффи не отвечает. Она не целует в ответ, не обнимает ее, не выражает никаких эмоций. Она просто позволяет Октавии целовать ее, трогать ее, причинять ей боль. Просто позволяет. Это ее способ контролировать ситуацию, ее способ остаться неуязвимой, ее способ избежать боли. Если она не будет чувствовать ничего, то никто не сможет причинить ей вред. Дышит ровно. Словно спит. Словно ее здесь нет. Словно она просто наблюдает за происходящим, не принимая в нем никакого участия. Смотрит поверх её плеча. В темноту, в пыль, в ничто. Она не видит ничего, кроме пустоты. И эта пустота пугает ее больше, чем боль, больше, чем смерть. Октавия пытается оторваться, но Эффи не даёт ей отстраниться. Резкое движение. Неожиданное. Дерзкое. Словно она пыталась вернуть контроль над ситуацией, словно она не позволяла Октавии сбежать, словно она хотела заставить ее до конца испить чашу греха. Одним движением она хватает Октавию за ремень. Жестко. Хватка сильная, уверенная, без капли сомнения. Она словно пыталась удержать ее, привязать к себе, лишить возможности сопротивляться. Резко притягивает к себе. Не нежно, не ласково, а именно резко. Сильно. Без предупреждения. Словно она пыталась наказать ее за ее слабость, за ее колебания, за ее неуверенность. Их тела сталкиваются. Жестко. Почти болезненно. Словно они не любили друг друга, а ненавидели, словно они пытались уничтожить друг друга, раздавить, сломать. Их кости стукнулись, их дыхание смешалось, их сердца забились в унисон, словно пытаясь заглушить боль, отчаяние, пустоту. Удар был сильным, резким. Октавия почувствовала, как ее тело пронзает острая боль, как ее ребра сжимаются, как у нее перехватывает дыхание. Но боль была ничто по сравнению с тем, что она чувствовала внутри. — Нет, не останавливайся, — шепчет Эффи. Ее голос низкий, хриплый, но в нем нет страха, нет отвращения, нет боли. Только… желание. Горячее, обжигающее, неутолимое желание. Эти слова звучат, как приказ. Как вызов. Как признание. Стонем больше не прячется за маской равнодушия. Она открывается, показывает свою истинную сущность, свою темную сторону. Она больше не боится быть уязвимой, больше не боится причинить боль, больше не боится любить. Пальцы скользят под футболку Октавии. Нежно, трепетно, словно боясь передумать. Но в то же время настойчиво, уверенно, словно знающие свое дело. Они двигаются медленно, вызывая легкую дрожь, пробуждая уснувшие чувства. Ощущая горячую кожу. Кожа Октавии горит. Она чувствует прикосновения Эффи, как будто ее опаляют огнем, как будто она сгорает от стыда, от вины, от желания. Напряжённые мышцы живота. Мускулы напряглись от страха, от возбуждения, от ожидания. Тело Октавии застыло в немом крике ужаса и наслаждения. Ткань застревает на согнутых руках. Футболка мешает, сковывает движения, скрывает кожу. Она словно является преградой, мешающей им слиться воедино, раствориться друг в друге, забыть обо всем на свете. И Эффи не церемонится. Резко дёргает вверх. Футболка слетает через голову. Запутывается в растрёпанных волосах. Октавия чувствует, как ее волосы спутываются, как ее кожа покрывается мурашками, как ее тело содрогается от холода и возбуждения. Эффи проводит ладонью от ключиц вниз. Медленно, мучительно, дразняще. Словно рисует на ее коже невидимый узор, словно оставляет на ней свой отпечаток, словно делает ее своей. Останавливаясь на рёбрах. Октавия задыхается. Она чувствует прикосновение Эффи, как прикосновение раскаленного железа. Она чувствует боль, стыд, вину, возбуждение. Она не знает, что делать, как реагировать, как остановить это безумие. Она смотрит в глаза Эффи. Она не даёт ей времени передумать. Она не дает ей ни секунды на размышление, ни секунды на колебание, ни секунды на сомнение. Она словно боится, что, если даст ей время, она снова замкнется в себе, снова воздвигнет вокруг себя непроницаемую стену, снова ускользнет от нее. Её пальцы впиваются в край футболки Эффи. Рвет ткань вверх. С яростью, с остервенением, с безумием. Так, что шов на плече лопается с тихим треском. — Тебе этого хотелось? — Октавия дышит в шею Эффи. Ее дыхание горячее, обжигающее, словно пламя. Она дышит ей в шею, словно пытаясь передать ей свой гнев, свою боль, свое желание. Целуя кожу. Но не как любовник. Не нежно, не ласково, не с любовью. Как завоеватель. С жадностью, с напором, с жестокостью. Словно она пыталась захватить ее, подчинить ее, сделать ее своей. Словно она пыталась оставить на ее коже свой отпечаток, свое клеймо, свою метку. Губы оставляют синяки на ключицах. Синяки – символы насилия, символы потери контроля, символы того, что между ними происходит что-то неправильное, что-то извращенное, что-то сломанное. Зубы царапают рёбра. Боль, острая, режущая, пронзающая. Эффи сжимается, но не издает ни звука. Она словно ждет этой боли, словно нуждается в ней, словно она является единственным способом почувствовать себя живой. Ладонь прижимает Эффи к стене. С силой, с жестокостью, с беспощадностью. Словно она пытается раздавить ее, сломать ее, уничтожить ее. Так, что дерево впивается в спину. Шершавая текстура дерева врезается в ее кожу, причиняя боль, оставляя следы. Боль усиливается, становится почти невыносимой, но Эффи продолжает молчать. Стонем запрокидывает голову. Ее глаза закрыты. Ее лицо искажено от боли и удовольствия одновременно. Словно эти два чувства являются одним целым. Но не издаёт ни звука. Тишина давит на Октавию. Она ненавидит это молчание. Она хочет услышать ее крик, ее стон, ее мольбу о большем. Она хочет услышать хоть какой-нибудь отклик на её действия. Но Эффи продолжает молчать. И это сводит Октавию с ума. Она кусает её ниже груди. Специально слишком сильно. Словно пытаясь наказать ее за ее молчание, за ее безразличие, за ее отстраненность. — Заставь меня остановиться, — хрипит она. Боль, вызов, провокация. Октавия хочет, чтобы Эффи остановила ее, чтобы она проявила хоть какую-то волю, чтобы она показала хоть какие-то чувства. Но Эффи продолжала стоять, не издавая ни звука, не выражая никаких эмоций, словно это сейчас не она стоит почти голая. Это молчание, это отстраненность, это безразличие сводили Октавию с ума, разжигали в ней новый приступ ярости, заставляли ее забыть обо всем на свете. Октавия опускается на колени, не отрывая взгляда от Эффи, словно пытаясь загипнотизировать ее, словно пытаясь подчинить ее своей воле. Она смотрит на нее снизу вверх, словно бросая ей вызов, словно предлагая ей игру, в которой нет правил, в которой нет ограничений, в которой есть только боль и наслаждение. Снимает лишнюю одежду с Эффи. Грубо, небрежно, словно срывая с нее маску, словно обнажая ее душу. Она обнажает ее тело, словно выставляя ее на своё личное обозрение, запоминая каждый миллиметр, каждый шрам, желая никогда не забывать этот момент. Её губы прижимаются к тёплой коже низа живота Эффи. Сначала просто дыхание. Едва ощутимое, нежное. Октавия дышит на ее живот, словно пытаясь разбудить ее чувства, словно пытаясь вызвать у нее хоть какую-то реакцию, хоть какое-то проявление жизни. Потом укус. Резкий, болезненный, словно удар хлыстом. Октавия кусает ее живот, словно пытаясь наказать ее за ее молчание, за ее безразличие, за ее отстраненность. До крови. И это ее предел. Эффи вздрагивает. Резкое движение, словно по ней прошелся электрический заряд. Она содрогается всем телом, словно пытаясь оттолкнуть Октавию, прекратить это всё сейчас. Но не отстраняется. Она остается на месте, словно парализованная, словно прикованная к этому месту невидимыми цепями. — Ты же хотела следы, — Октавия целует укус. Ее голос хриплый, надтреснутый, будто бы она говорит из последних сил. Она целует укус, словно пытаясь залечить ее, словно пытаясь искупить свою вину. Язык солёный от пота и металла. Вкус крови и пота, вкус насилия и страсти, вкус потери и отчаяния. Этот вкус остается на ее языке, как напоминание о том, что произошло, о том, что они сделали друг другу, о том, что пути назад уже нет. Её пальцы впиваются в бёдра. С силой, до боли, словно она пытается удержать ее, словно она пытается оставить на ее теле свои следы, словно она пытается сделать ее своей. Губы скользят ниже. По теплой коже, ощущая ее дрожь, ощущая ее напряжение. Она целует ее бедра, словно поклоняясь ей, словно прося у нее прощения. Губы двигаются к внутренней стороне. Где кожа тоньше, где пульс заметнее, где чувства острее. Там, где Эффи наиболее уязвима, там, где Октавия может причинить ей больше всего удовольствия. — Стой… — Эффи хватает её за волосы. Впервые за долгое время Стонем подала голос. Впервые за долгое время она проявила хоть какие-то эмоции, хоть какое-то сопротивление, хоть какое-то проявление жизни. Но не тянет прочь. Она лишь пытается остановить Октавию, лишь пытается замедлить ее, лишь пытается выиграть время, чтобы вернуть контроль над своим же телом. — Ты дрожишь, — это констатация факта. Обвинение. Насмешка. Октавия знает, что Эффи дрожит. Она чувствует ее дрожь, она видит ее страх, она знает, что она уязвима. Октавия, опьяненная своей властью, своей яростью, своей растущей зависимостью от Эффи, потеряла всякое чувство реальности. Она видела лишь ее тело, трепещущее под ее прикосновениями, ощущала ее дрожь, ее напряжение, ее сопротивление, смешанное с невысказанным желанием. Она хотела сломать ее, подчинить ее, но в то же время хотела исцелить ее, избавить от боли, от пустоты, от той тьмы, которая поглощала их обеих. Её зубы скользят по внутренней стороне бедра Эффи. Медленно, мучительно, дразняще. Словно рисуя на ее коже невидимые узоры, словно оставляя на ней свои следы, будто бы это всё не исчезнет к завтрашнему вечеру. Это были не просто укусы, это были прикосновения, полные противоречий: нежности и жестокости, любви и ненависти, желания и отчаяния. Оставляя цепочку розовых отметин. Каждая отметка – напоминание о прошедшей ночи, о боли, о страсти, о безумии. О нежных укусах. Которые заставят её вспоминать этот момент завтра. Именно это и хотела Октавия. Она хотела, чтобы Эффи помнила ее. Она хотела, чтобы она вспоминала эту боль, эту страсть, это безумие, даже когда она будет далеко, даже когда она будет с кем-то другим. Она хотела, чтобы она никогда не забыла ее. Эффи сжимает её плечи. Но не отталкивает. Ее ногти впиваются в кожу Октавии, словно когти, удерживая ее рядом, не позволяя ей отступить. Но и не притягивает. Она не отвечает на ее поцелуи, не выражает никаких эмоций, не делает никаких движений. — Ты… — голос срывается. Прерывается. Ломается. Замирает. Эффи не может подобрать слов, не может выразить то, что она чувствует, не может высказать то, что у нее на душе. Голос срывается, когда Октавия прижимает открытый рот к самому чувствительному месту. К самому сокровенному. К самому уязвимому. Не целует. Не касается губами. Не ласкает языком. Не выражает никаких чувств. Просто дышит. Горячо. Влажно. Обжигающе. Дыхание Октавии проникает в самую душу Эффи, будоражит ее нервы, вызывает дрожь, заставляет ее сердце биться быстрее. Заставляя кожу покрыться мурашками. — Я что? — Октавия поднимает глаза. Она смотрит на Эффи снизу вверх. Покорно. Вызывающе. Страстно. Ее глаза полны желания, надежды, отчаяния. Эффи не отвечает. Она не может. Она не знает, что сказать, как ответить, как выразить то, что она чувствует. Она не хотела признаваться, что единственное её желание сейчас, это чтобы Блейк продолжила. Её пальцы впиваются в плечи Октавии. Сильнее. Больнее. Отчаяннее. Она словно пытается удержать ее рядом, пытается заставить её всё понять без слов. Наконец Октавия касается языком клитора. Момент истины. Момент откровения. Момент, когда все меняется. Медленно. Дразняще. Мучительно. Словно испытывая ее терпение, словно испытывая ее чувства, словно испытывая ее душу. Где-то за дверью чьи-то шаги приближаются. Угрожающие. Неизбежные. Они замирают. Прямо за дверью. Словно кто-то стоит там, подслушивает. Октавия не останавливается. Она игнорирует шум, игнорирует опасность, игнорирует реальность. Она словно оглохла, ослепла, потеряла рассудок. Она продолжает целовать Эффи, продолжая мучить ее, продолжая испытывать ее, продолжая любить ее. Эффи кусает кулак. Чтобы не застонать. Чтобы не выдать себя. Чтобы не показать, что она чувствует. Чтобы сохранить свою тайну, свою гордость, свою защиту. Но наслаждение прорывается сквозь ее защиту, пронзает ее тело, заставляет ее дрожать, заставляет ее стонать. Но стон остается неслышным. Он тонет в шуме дождя, в шепоте ветра, в биении их сердец. Октавия, забыв обо всем на свете, сосредоточилась лишь на Эффи. На её клиторе, на ее дрожащем теле, на ее сжатых губах, на ее расширенных зрачках, на ее отчаянной борьбе с самой собой. Она чувствовала ее напряжение, ее страх, ее желание, словно они были ее собственными. Октавия чувствует, как напрягаются мышцы бедер под ее пальцами. Каждое сокращение, каждый трепет отдавался в ней, возбуждая, будоража, заставляя сердце биться быстрее. Она словно чувствовала ее боль, ее страх, ее удовольствие, как свои собственные. Она знает этот сигнал. Эффи близко. Слишком близко. Оргазм почти накрыл её. Октавия сжимает сильнее. Ее пальцы впились в нежную кожу бедер Эффи, словно пытаясь удержать ее, не давая так сразу получить наслаждение. Но в то же время она подталкивала ее к краю, испытывая ее, искушая ее, провоцируя ее. — Хочу услышать, — шепчет ей между бедер. Октавия хотела сломать ее молчание, хотела услышать ее стон, ее крик, ее признание. Хотела вырвать из ее груди все то, что она так долго скрывала. Намеренно замедляла движения языка. Дразня, мучая, испытывая. Октавия играла с ней, как кошка с мышкой, наслаждаясь ее мучениями, ее страданиями, ее беспомощностью. Она хотела довести ее до оргазма, но также хотела услышать ее стоны. Эффи впивается ногтями в ее плечо. Но не отталкивает. Ее пальцы вонзились в кожу Октавии, словно когти хищной кошки, словно пытаясь удержать ее, словно боясь, что она остановится, словно нуждаясь в ее прикосновениях, даже если они причиняли боль. Сдерживая дрожь. Ее тело била дрожь, словно в лихорадке. Она боролась с собой, пыталась сдержать свои чувства, свои эмоции, свои желания. Октавия меняет тактику. Она поняла, что ее прежние методы не работают, что Эффи не сдастся так легко. Она должна была удивить ее, шокировать ее, сломать ее защиту. Резко вводит два пальца. Нарушая границы, вторгаясь в личное пространство, причиняя удовольствие, смешанное с болью. То в чем сейчас нуждается Эффи, то что сейчас делает её живой. Одновременно прикусывая внутреннюю поверхность бедра. Добавляя удовольствия, добавляя боли, добавляя страсти, добавляя безумия. — Черт!.. — вырывается у Эффи сдавленный стон. Наконец-то. Она не выдержала. Она не смогла сдержаться. Она вырвалась из своего молчания, выплеснула свою боль, свою страсть, своё неистовое желание. Стон, который она тут же обрывает, прикусив губу до крови. Октавия ухмыляется. Она чувствует, как Эффи сжимается вокруг ее пальцев. Она чувствует ее боль, ее страх, ее желание, и это приводит ее в безумный восторг. — Нечестно, — хрипит Эффи, откинув голову назад. — А ты разве играешь по правилам? — Октавия знала, что Эффи никогда не играла по правилам, поэтому решила отплатить ей её же монетой. Октавия не давала ей ни секунды на передышку, ни секунды на размышление, ни секунды на колебание. Её пальцы работают с жестокой точностью. Глубоко, с подкрутом. Причиняя боль, вызывая дрожь, будоража чувства. Находя ту самую точку, от которой у Эффи темнеет в глазах. Зрачки расширялись, словно проваливаясь в бездну. Лицо искажалось от боли и наслаждения, губы плотно сжимались, сдерживая крик. Эффи была на грани. Язык ритмично скользит по перевозбуждённому клитору. Дразня, мучая, искушая. Он двигался уверенно, настойчиво, неумолимо, словно подчиняя волю. Намеренно избегая нужного давления. Лишая ее облегчения, продлевая муки, усиливая желание. Она играла с ней, как кошка с мышкой, наслаждаясь ее беспомощностью, ее отчаянием, ее зависимостью. Эффи задыхается. Ее дыхание стало прерывистым, хриплым, словно она задыхалась, словно ей не хватало воздуха, словно ее легкие сжимались от боли и наслаждения. — Ты... чёртова... — слова растворяются в тихом стоне. Стон вырывается с новой силой, когда Октавия наконец прижимает язык сильнее. В тот самый момент, когда Эффи была готова сдаться, когда она была готова отдать все, лишь бы прекратить эти муки и испытать полноценное удовольствие. Но этого недостаточно. Октавия не удовлетворялась простым признанием. Она хотела большего. Она хотела полного подчинения, полного растворения, полного разрушения. Блейк специально сбивает ритм. Лишая ее предсказуемости, лишая ее контроля, лишая ее надежды. То ускоряется, то замедляется, то вовсе замирает. Мучая, дразня, искушая. Играя на ее чувствах, на ее эмоциях, на ее желаниях. Чувствуя, как дёргается живот Эффи под её свободной рукой. Ощущая ее напряжение, ее дрожь, ее отчаянную борьбу с самой собой. — Проси, — приказывает она, вдруг полностью останавливаясь. Эффи трясёт. Всем телом. Неконтролируемо, отчаянно. Её ногти оставляют кровавые полосы на спине Октавии. — Нет, — гордость, упрямство, сопротивление. Эффи не была готова так легко сдаться. Октавия усмехается — и начинает снова. Теперь ещё быстрее. Словно выпустила на волю всю свою энергию, всю свою страсть, всю свою ярость. Движения стали более резкими, более напористыми, более беспощадными. Её пальцы мокрые, язык неумолим. Влажные от похоти и пота, они скользили по телу Эффи, возбуждая, дразня, мучая, не давая ей ни секунды передышки. Язык изучал каждый изгиб, каждый нерв, каждую точку, доводя ее до безумия. Она чувствует, как Эффи вот-вот сорвётся, но резко отстраняется. Лишая ее возможности получить такой желанный оргазм, оставляя ее на грани пропасти, где боль и наслаждение смешиваются в невыносимом экстазе. — Я же сказала — проси, — в голосе звучал приказ, требование, вызов. Эффи смотрит на неё расширенными зрачками. В них отражалась страсть, возбуждение, отчаяние и… покорность. Её губы дрожали, выдавая ее внутреннее напряжение, ее отчаянную борьбу с собой. — Доведи... до конца... сука... — слова вырвались с трудом, сквозь стиснутые зубы, словно проклятие, словно мольба. Октавия прикусывает её внутреннюю поверхность бедра. Острая боль смешалась со сладким удовольствием, пронзила тело Эффи, заставляя ее вздрогнуть. Одновременно Октавия вводит пальцы до конца. Эффи вздрагивает, её тело натягивается. Она выгибается в спине, прижимаясь бёдрами к лицу Блейк. Больше нет сил сопротивляться, больше нет сил сдерживаться, больше нет ничего, кроме наслаждения и боли. Тихий, сдавленный стон вырывался с приоткрытого рта. Звук был тихим, еле слышным, но он ласкал уши Октавии сильнее, чем любые громкие стоны других девушек. Тело Эффи сотрясалось в конвульсиях, мышцы непроизвольно сокращались, выпуская наружу всю накопленную энергию. Пальцы впивались в волосы Октавии. В последней попытке удержаться, в последней надежде на спасение. И наконец — оргазм. Полная потеря контроля. Все чувства обострились до предела, реальность исказилась, мир перевернулся. Наслаждение, страх, боль – все смешалось в едином вихре, захлестнувшем ее с головой. Ноги казались ватными. Тело обмякло, потеряло опору, стало невесомым. Ноги перестали слушаться, словно подкошенные, оставив ее без сил и без возможности сопротивляться. Октавия ловит её, словно предчувствуя падение, словно ожидая этого момента. Ее руки сомкнулись вокруг тела Эффи, надежно защищая ее от падения, уберегая от удара о холодный бетонный пол. — Вот видишь, — шепчет она, — голос тихий, хриплый, но в нем сквозит триумф, удовлетворение. — Ты тоже можешь сдаваться. Эффи ловит Октавию за запястья. Резко, неожиданно. Она не дала ей ни секунды на размышление, ни секунды на защиту, ни секунды на сопротивление. — Нет, — одно слово, произнесенное твердо, уверенно, безапелляционно. Один резкий рывок. Октавия потеряла равновесие, лишилась опоры, оказалась полностью во власти Эффи. И теперь уже Блейк прижата к стене. Октавия чувствовала, как бетон давит на ее спину, сковывает ее движения, лишает ее возможности дышать. Её руки заведены за спину, зажаты ладонью Эффи. Полное подчинение, полная беспомощность, полная уязвимость. Октавия почувствовала, как ее запястья сжимаются, как мышцы напрягаются, как кости ноют от боли. Она попыталась вырваться, но хватка Эффи была железной. — Ты ошиблась, — Стонем прижимается губами к её уху. — Это ты сдалась. Октавия попыталась вырваться. Но сила и бессилие, гнев и похоть, страх и желание – все смешалось в ее душе, лишив ее способности мыслить, лишив ее возможности действовать. А Эффи впивается зубами в её шею. Свободной рукой Стонем расстёгивает её джинсы. Движение медленное, специально растянутое до самой минимальной скорости. Эффи предвкушала этот момент, наслаждалась им. Пальцы скользят вниз. Медленно, мучительно, дразняще. Они двигались по ее коже, вызывая дрожь, будоража чувства, разжигая огонь желания. Каждый миллиметр, пройденный ее пальцами, казался вечностью, каждая секунда – пыткой. Мучительной, но такой сладкой пыткой. Эффи проводит подушечкой пальца по клитору Октавии. Ещё медленнее, еще тягуче. Прикосновение было легким, едва ощутимым, но оно мгновенно воспламенило тело Октавии, заставило ее трепетать от желания. Небрежно, как будто случайно, Эффи надавила сильнее. Словно это было не запланированное действие, а лишь мимолетное нажатие, словно она не собиралась ее искушать. — Тише, — усмехнулась она. Октавия резко подаётся вперёд. Эффи почувствовала ее дрожь, ее напряжение, ее отчаянное желание, словно они были ее собственными. Её движения нарочито небрежны. Будто бы она не хотела ее, будто она не нуждалась в ней, словно она делала ей одолжение. Но обе знали, что эта лишь игра. Они обе горят от желания, обе не могут ждать, но ждут. Лёгкий круговой жест средним пальцем по клитору дразнил, искушал, провоцировал. Движение было легким, нежным, словно ласка, но оно вызывало бурю эмоций, будоражило тело, лишало разума. Октавия сжимает кулаки. До боли, до хруста костей. Она пыталась сдержать себя, пыталась сохранить самообладание, пыталась не показать, насколько сильно она нуждается в большем. Но ее тело предавало ее, выдавая ее истинные чувства, ее потаенные желания. Дыхание Октавии сбивается. Ее легкие сжимались, словно в тисках, не давая дышать, не давая говорить, не давая думать. Она задыхалась от желания, от нетерпеливости. Зубы Блейк впиваются в собственную губу. До крови. Попытка сдержать стон, попытка скрыть свою слабость, попытка не поддаться на провокации Эффи. Но возбуждение прорывалась сквозь ее защиту, пронзала ее тело, заставляла ее содрогаться. — Ну? — Эффи замедляет руку, наблюдая, как дрожат веки Октавии. Октавия хватает Эффи за запястье, останавливая её пальцы, прекращая мучительную игру, лишая себя и наслаждения, и страдания. Она не знала, чего хотела больше: чтобы это закончилось или чтобы это продолжалось вечно. — Ты используешь мой же приём, — голос хриплый, словно сорванный. Удивление, восхищение, признание. Она знала, что Эффи умна, но не подозревала, что она настолько хорошо усвоила ее уроки, что она способна использовать ее же оружие против нее. Эффи не отрицает. Она не оправдывалась, не объясняла. Она просто стояла, смотрела на Октавию с легкой усмешкой на губах, словно насмехаясь над всей происходящей ситуацией. Просто приподнимает бровь, провоцирует. И проводит ладонью по груди Октавии. Медленно, чувственно, дразняще. Словно пробуждая уснувшие чувства, словно разжигая пламя желания, словно готовя ее к новому витку мучений. Эффи прижимает ладонь между ног Октавии. Нежно, но неумолимо. Словно ласка, но с твердым намерением подчинить, завоевать. Она чувствовала ее дрожь, ее напряжение, ее отчаянное сопротивление, и это лишь разжигало ее азарт. — Смотри на меня, — приказала она, хриплым голосом. Эффи кусает обнажённый сосок. Резко, болезненно, словно закрепляя свою собственность. Она чувствовала, как тело Октавии под ней вздрагивает, как мышцы напрягаются, как кровь приливает к лицу. От боли, от возбуждения. Эффи наслаждалась каждым ее импульсом, каждым ее трепетом. Октавия пытается бороться. Ее отчаянные попытки сопротивления были обречены на провал, но Эффи позволяла ей бороться, чтобы продлить игру, чтобы усилить удовольствие, чтобы они обе смогли насладиться всей этой игрой. Октавия сжимает бёдра. Попытка закрыться, но Эффи не дала ей шанса. Она раздвигает их коленом. Жестко, напористо, ломая любое сопротивление. Октавия впивается ногтями в её плечи, но получает укус в ответ. Эффи кусала ее, показывая, кто здесь главный, кто контролирует ситуацию, кто устанавливает правила. Октавия закидывает голову назад. Попытка отстраниться, отвернуться, не видеть ее лица. Эффи ловит её за волосы. Жестко, бесцеремонно, приковывая ее взгляд к своему лицу, возвращая взгляд на себя. — Ты... чёртова... — голос Октавии обрывается. В тот самый момент, когда пальцы Эффи находят нужный ритм. Когда прикосновения становятся невыносимыми, когда желание затмевает разум, когда контроль теряется навсегда. Дыхание Октавии срывалось, каждый вдох болезненно царапал горло. Она стояла, прикованная к этому моменту, к этой неистовой, почти животной страсти, которая охватила их обеих. Ее тело, словно обезумевшее, само тянулось навстречу, жадно ловя каждое прикосновение, каждое движение. — Ты любишь это, — Эффи тихо прошептала, касаясь губами уха Октавии. Сразу следом последовал укус в шею. Боль была острой, резкой, но она быстро уступила место жару, разливающемуся по коже. Октавия почувствовала, как кровь приливает к лицу, как учащается дыхание, как все её чувства обостряются до предела. Она стала гиперчувствительной, способной ощущать малейшее изменение в движениях и скорости Эффи. Когда пальцы Эффи сильнее нажали на клитор Октавии, это был уже не просто удар током, это был взрыв. Взрыв боли, взрыв удовольствия, взрыв стыда и восторга. Блейк хотела закричать, но крик застрял в горле, превратившись в хрип. Каждое движение Эффи было точным, выверенным, полным удовольствия. И Октавия молила, безмолвно, отчаянно, но не о пощаде, а о продолжении. Боль и удовольствие сплелись в ней в тугой, неразрывный узел. Они перетекали друг в друга, менялись местами, усиливали друг друга. Октавия потеряла ориентацию в пространстве и времени. Она перестала понимать, где заканчивается одно и начинается другое. Ногти Октавии впились в плечи Эффи, оставляя на коже глубокие царапины. Она не контролировала себя, она действовала на инстинктах. Она хотела оттолкнуть Эффи, освободиться от этой пытки, но вместо этого она притягивала её ближе, желая чувствовать ещё сильнее, ещё глубже, ещё болезненнее. Губы обнажились в оскале, между стоном и рычанием. Когда Эффи нашла тот самый неровный, грубый ритм, от которого сводило живот и темнело в глазах, Октавия почувствовала, что теряет сознание. Она цеплялась за реальность, за последние остатки контроля, но все было напрасно. Эффи вела её в бездну, в пучину страсти, из которой не было возврата. Октавия не хотела, чтобы это прекращалось. Она хотела, чтобы это длилось вечно, чтобы эта боль, это удовольствие, это безумие никогда не заканчивались. Она балансировала на грани, на той самой лихорадочной, пьянящей грани, где боль и удовольствие переплетаются в одно целое. Она теряла контроль с каждым движением пальцев Эффи. И когда наконец, когда её тело сильнее содрогалось, она не поняла, что это было. Боль? Удовольствие? Или это чертово смешение всего сразу, от которого невозможно дышать, от которого хочется кричать, от которого хочется умереть? Она не знала. Она просто чувствовала, как её тело содрогается, как её мышцы сводит судорогой, как её сердце бешено колотится в груди. Эффи прижалась к ней, чувствуя, как под своей ладонью пульсирует её живот, как дрожат бёдра, как сердце Октавии бьётся в бешеном ритме. Она чувствовала её дрожь, она чувствовала её. — Вот и всё, — прошептала Эффи, целуя её в уголок рта. — А ведь ты могла кончить и без боли. Но они обе знали, что это было бы не то. Это не было бы тем, что связывало их вместе, тем, что делало их зависимыми друг от друга. Это не было бы Эффи и Октавия. Это было бы что-то другое, что-то фальшивое, что-то пустое. И они обе знали, что они не хотят этого. Они хотели боли, они хотели удовольствия, они хотели безумия. Они хотели друг друга. Эффи медленно подняла свои пальцы, которые были влажными, блестящими от пота и её выделений, липкими от смеси боли и желания. Октавия почувствовала, как в животе вновь все сжалось в тугой узел. Она замерла, затаив дыхание. Приподнявшись, Эффи нарушила хрупкое равновесие, усилила и без того зашкаливающее напряжение. И вот этот резкий захват подбородка. Пальцы Эффи впились в кожу Октавии,не давая ей возможности сопротивляться. Она протолкнула свои пальцы в рот Блейк. — Попробуй, — голос Эффи был низким, хриплым, пропитанным властью и угрозой. На мгновение Октавия задохнулась. Вкус себя, это было мерзко, отвратительно, немыслимо. Соль, кровь, пот, запах возбуждения. Это было слишком, это было за гранью. Она почувствовала, как её тошнит, как её желудок сжимается в спазме. Она хотела выплюнуть, вырваться, избавиться от этого осквернения. Но Эффи не дала ей шанса. Мертвая хватка, пальцы, вгоняемые все глубже и глубже, до рвотного спазма. Октавия почувствовала, как её горло перехватывает, как она начинает задыхаться. И тогда Октавия подчинилась. Она сдалась. Она обхватила пальцы Эффи языком. Она облизывала их, слизывала, глотала. Это было унизительно, отвратительно, омерзительно. Но, парадоксальным образом, это было и возбуждающе. Октавия почувствовала, как её тело, только что доведенное до предела, снова отзывается горячей волной. Она жаждала этого, она хотела этого, она нуждалась в этом. Эффи ослабляет хватку, пальцы скользят по влажным губам Октавии, совсем не ожидая какого-либо сопротивления. Октавия ждала этого момента. Блейк сжала челюсти, резко, инстинктивно. Она чувствовала, как зубы впиваются в плоть, как кровь приливает к губам, как по телу разливается жар. Но Октавия не отпускала. Она кусала не до крови, нет, но ровно настолько, чтобы в глазах Эффи мелькнул тот самый дикий огонь, который она так жаждала увидеть. Огонь страсти, огонь ярости, огонь желания, огонь, который мог бы сжечь их обеих дотла. Хриплый смех Эффи прорезал тишину. Это был смех, который выражал всю сложность их отношений, всю глубину их страсти, всю бездну их взаимного притяжения. Вырывая пальцы, Эффи не отстранилась. Октавия резко потянула Эффи за шею, прижимая к себе, не давая ей возможности сопротивляться. Это было грубо, дерзко, нагло, но в этом и заключалась вся суть момента. И она поцеловала её. Без спроса, без нежности, только зубы, только ярость, только этот пьянящий вкус власти на губах. Это был не поцелуй любви, это был поцелуй войны. Это был поцелуй, полный страсти и ненависти, желания и отвращения, боли и удовольствия. Это был поцелуй, который должен был доказать, кто здесь главный, кто здесь сильнее, кто здесь контролирует ситуацию. Эффи замерла на секунду, всего лишь на мгновение. После этого её руки впились в бедра Октавии, ногти оставили красные полосы на её коже, но та не отступила. Она чувствовала боль, но не обращала на неё внимания. Октавия кусала её за губу, заставляя Эффи глухо застонать.