Мы будем гнить вместе

23:47 квартира Октавии. Спальня Запах въелся в каждую пору кожи, в каждую складку старой ткани. Дешевый виски, который, казалось, был неотъемлемой частью этого города, сигаретный дым, вяжущий язык и разъедающий глаза, и, конечно, эта сырость. Не та, что приносит свежесть после летнего ливня, а тяжёлая, могильная, проникающая в кости влага, присущая заброшенным местам и забытым душам. Она, казалось, источалась из стен, пропитывала обшарпанную мебель, становилась частью самого воздуха. Октавия лежала на продавленной кровати, пружины которой предательски скрипели при каждом движении, как будто жаловались на груз, который им приходилось нести. Смотрела в потолок. Бесконечный, серо-белый холст, исчерченный кучей трещин. Сначала она пыталась увидеть в этих трещинах хоть что-то осмысленное, найти знакомые фигуры, угадать созвездия в их хаотичном сплетении. Но вскоре поняла, что это бесполезно. Трещины были просто трещинами – символами разрухи, разрушенных надежд, расколотых сердец. Они напоминали ей о том, что внутри неё самой тоже зияет множество таких же трещин, невидимых, но оттого ещё более болезненных. Она ворочалась, пытаясь унять беспокойство, которое клубилось во всем ее теле. Мысли, липкие и навязчивые, запутывали её, не давая сосредоточиться. В голове эхом отдавались обрывки фраз, брошенных кем-то слов, осколки воспоминаний. Она пыталась ухватиться за что-то конкретное, но всё рассыпалось в прах, оставляя лишь горькое послевкусие. Но, как бы она ни старалась, как бы ни уходила в лабиринт потолочных трещин, взгляд её постоянно возвращался к одной единственной фигуре, которая занимала всё её внимание, заполняла собой всё пространство комнаты. Эффи. Она сидела на подоконнике, отстранённая и безучастная. Спиной к Октавии, но даже так Блейк чувствовала исходящее от неё напряжение. Курила. Дым, словно эфемерные нити, обвивал её силуэт, делая её ещё более призрачной, нереальной. Окно было распахнуто настежь, впуская в комнату ледяной ветер, приносящий с собой запах мокрого асфальта и гниющих листьев. Ветер трепал её тёмные волосы, беспощадно обнажая тонкую шею. Уличный фонарь, тусклый и мерцающий, бросал на её бледную кожу полосы жёлтого света. Этот свет безжалостно подчёркивал синяки под глазами, делая их ещё более глубокими и мрачными. Казалось, они были не просто следами бессонных ночей, а отпечатками боли, которую она носила в себе годами. Октавия видела, как дрожит её рука, держащая сигарету. Не от холода, она знала. От чего-то другого, более глубокого, более страшного. От внутреннего озноба, который не согреть ни виски, ни сигаретами, ни даже самой крепкой любовью. Эффи была для Октавии загадкой, головоломкой, которую она отчаянно пыталась разгадать. Она видела в ней отражение собственной боли, но, в то же время, чувствовала непреодолимую пропасть, разделяющую их. Но каждый раз, когда она пыталась приблизиться, Эффи отталкивала её, возводя вокруг себя неприступную стену. И тогда Октавия чувствовала себя ещё более сбившейся и потерянной, чем прежде. 23:56 — Ты так и не рассказала, что случилось, — голос Октавии прозвучал резче, чем она планировала. Это не был её голос – это был крик отчаяния, вырвавшийся наружу. В нем слышались злость, непонимание и ненависть на саму себя. Эффи выпустила дым колечком, наблюдая, как он растворяется в холодном воздухе. В её глазах не было ничего – ни боли, ни страха, ни надежды. Только пустота, бездонная, всепоглощающая пустота. Она смотрела на дым, словно видела в нем свою жизнь – такую же эфемерную, такую же быстротечную, такую же бесцельную. — Неважно, — она не хотела говорить о происходящем. Она не хотела делиться своей болью, своим горем, своим страхом. Она боялась, что, если она откроется, её раны станут ещё более болезненными, ещё более глубокими. Она привыкла скрывать свои чувства, прятать их глубоко внутри себя, чтобы никто не мог их увидеть, чтобы никто не мог их использовать против неё. — Для меня важно, — Блейк бросила взгляд на Эффи. В этом взгляде была борьба внутри Октавии. Одна часть ее твердила, что это все действительно неважно, что это не ее дело, а вторая кричала о том, что нужно взять Стонем за плечи и вытрясти из нее правду. Но ничего из этого еще не победило. Тишина растянулась, натягиваясь до предела, грозясь лопнуть в любой момент. Где-то за стеной плакал ребёнок, его крик был полон боли и отчаяния. Капал кран, монотонно и неумолимо, словно отсчитывая секунды, приближающие их к неизбежному концу. Октавия сжала кулаки – её ладони всё ещё хранили память о том, как дрожала Эффи в заброшенном доме, как она цеплялась за неё, как за спасительный круг, как за последнюю надежду на спасение. Она чувствовала её боль, её страх, её отчаяние, словно это была её собственная боль, её собственный страх, её собственное отчаяние. 00:12 Эффи с отвращением затушила сигарету прямо о шершавую поверхность подоконника. Искры погасли, оставив после себя лишь уродливое тёмное пятно и едкий запах гари. Пепельница стояла рядом, невинно поблескивая в полумраке, но Стонем словно намеренно игнорировала ее существование. Октавия стиснула зубы. Она привыкла к этим выходкам, к этой демонстративной небрежности. Но каждый раз это задевало ее, она не привыкла, чтобы кто-то грубо вторгался в ее личное пространство, оставляя после себя лишь хаос и разрушение. Но она молчала. Она научилась молчать, научилась делать вид, что ничего не происходит. Ведь если она начнет говорить, если позволит себе выплеснуть все, что накопилось у нее внутри, то, возможно, все разрушится окончательно. — Мне надо идти, — слова Эффи были сухие, резкие, лишенные всякой теплоты. Она не смотрела на Октавию, ее взгляд был прикован к двери, словно это был единственный выход из этой душной, пропитанной ложью и недосказанностью комнаты. Октавия почувствовала, как внутри нее поднимается волна раздражения. Этот тон, этот взгляд… Она знала, что это значит. Это значит, что Эффи снова собирается сорваться с цепи, снова исчезнуть в ночи, снова искать приключений на свою голову. И Октавия снова останется одна, в этой пустой комнате, с ненавистью о том, что чёртова Стонем снова ушла. — Куда? — вопрос вырвался у нее помимо воли. Голос дрожал, выдавая ее нарастающее раздражение и неуверенность. Напряжение в комнате достигло своего пика. Оно ощущалось физически, как электрический разряд, готовый прорваться в любую секунду. Октавия почувствовала, как ее сердце бешено колотится в груди, как ладони покрываются липким потом. Она боялась услышать ответ, боялась узнать правду. Потому что правда всегда была болезненной, всегда причиняла страдания. Октавия резко поднялась с кровати. Она понимала, что, возможно, ей опять придётся искать Эффи. Бродить по темным улицам, обходить всех их места, чтобы найти её, в лучшем случае, под кайфом, в худшем, с новыми порезами. Она этого не хотела. Чертовски не хотела. Она устала от этих поисков, от этих переживаний, от этой неопределенности. — Не твоё дело, — холодно бросила Эффи, не желая продолжать разговор. Злость. Ярость. Бессилие. Они захлестнули Октавию, с бешеной силой. Она не могла больше терпеть это равнодушие, эту отстраненность, эту холодность. Она устала быть сильной, устала быть понимающей, устала терпеть эти вечные перепады. Она перехватила Эффи у двери. Движение было резким, импульсивным, неосознанным. Она схватила ее за руку, развернула к себе, прижала к косяку. Не рассчитала силу. Просто не подумала. В этот момент ее глаза застилала пелена ярости, обиды, разочарования. Ей хотелось встряхнуть Стонем, заставить ее проснуться, заставить почувствовать хоть что-то. Ладонь Октавии грубо припечатала плечо Эффи к шершавой поверхности косяка. Хрупкая кость ключицы ощутимо вдавилась под напором, и по телу Эффи пробежала короткая, острая волна боли. Она замерла, удивленная и ошеломленная внезапной агрессией. Их дыхание смешалось в тесном пространстве. Перегар, кислый и тошнотворный, смешивался с резким запахом мяты, которой Эффи пыталась замаскировать алкогольное амбре. Но даже этот свежий запах не мог перебить въевшийся в комнату гнилостный дух безысходности, который теперь усиливался от ярости Октавии, словно она сама начала его источать. И гнев. Гнев Октавии, который вырывался наружу. Гнев, который она так долго подавляла, который разъедал ее изнутри, теперь выплескивался на Стонем. Гнев на нее за ее равнодушие, за ее отстраненность, за ее нежелание меняться. Гнев на себя за свою слабость, за свою наивность, за то, что она позволила так с собой обращаться. Она едва сдерживала себя, чтобы не закричать, не ударить, не разбить все вокруг. — Слушай, если ты снова исчезнешь… — слова застряли в горле, словно ком, перекрывая дыхание. Октавия не могла выговорить это вслух. Не могла признать, что боится. Боится снова пережить этот кошмар, снова бегать по городу, словно потерянная собака, в поисках Эффи. Боится снова увидеть ее в притоне, под кайфом, с новыми порезами на руках. Боится снова почувствовать эту беспомощность, это отчаяние, эту невыносимую боль, разрывающую сердце на части. В её голосе звучала усталость, но в то же время и решимость. Она слишком устала, чтобы снова начинать эту игру, слишком устала от этого бесконечного бега по кругу. Но она знала, что, если Эффи уйдет, она все равно пойдет ее искать. Она будет искать ее в самых темных и опасных местах, пока не найдет. Потому что она не могла ее бросить. Не могла позволить ей снова утонуть в этом болоте. Она любила ее слишком сильно. В её голосе слышалась злость, злость на Эффи, на ее упрямство, на ее безрассудство. Злость на себя, за то, что она так слаба, за то, что она не может ее уберечь. Злость на весь мир, за то, что он так жесток к ним обеим. — Что? — Эффи перебила ее, с вызовом смотря в глаза. На губах играла усмешка, презрительная, словно насмехающаяся над ее страхами. Октавия ей не указ. Никто ей не указ. Она свободна, она сама себе хозяйка, она не позволит никому себя контролировать. — Привяжешь меня к кровати? — в ее голосе слышалась ирония, сарказм, но за этим скрывался страх, страх потерять контроль. Октавия не отвела взгляд, не дрогнула, не уступила. Она смотрела прямо в ее глаза, пытаясь разглядеть, что скрывается за этой маской безразличия, за этой стеной отчуждения. Она видела боль. Глубокую, неизлечимую боль, которая разъедала ее изнутри. Она видела страх. Животный, парализующий страх, который сковывал ее движения и мысли. И она видела… надежду. Слабую, едва заметную, но все же надежду. — Если понадобится, — слова прозвучали тихо, но уверенно. Правда или нет, было непонятно. Угроза или обещание, любовь или ненависть, она сама не знала. Эффи осталась. Не из-за глупой угрозы Октавии, не из-за страха, не из-за жалости. А просто потому, что сама захотела остаться. Потому что в глубине души она знала, что Октавия – единственная, кто ее понимает, кто ее любит, кто ее никогда возможно не бросит. В этой проклятой комнате, в этом мерзком месте, рядом с Октавией она чувствовала себя немного, хотя бы на мгновение, в безопасности. Ощущение, которое Эффи почти забыла. Оно робко пробивалось сквозь толстую корку безразличия, напоминая, что есть еще что-то, за что стоит держаться. Что, возможно, не все потеряно. Октавия поцеловала костяшки ее пальцев, нежно, трепетно, словно извиняясь за свою грубость, словно пытаясь залечить ее раны, успокаивая себя и ее одновременно. 02:48 Ночь пронзила тишину жутким, животным криком, таким, что больно даже слушать. Эффи вскочила в постели, ее тело била крупная дрожь, которую невозможно было узнать. Комната, обычно такая знакомая и в чём-то даже безопасная, сейчас казалась чужой и враждебной. Стены плыли, изгибались, грозясь обрушиться на нее, словно в зловещем калейдоскопе. Сердце колотилось в груди, почти ломая грудную клетку. В горле застрял крик, так и не вырвавшись наружу. Воспоминания, обрывки кошмара, мелькали перед глазами, как кадры старой кинопленки: искаженные лица, зловещие тени, леденящий душу шепот. Эффи задыхалась. Ей казалось, что в комнате нет воздуха, что кто-то сжимает ее горло невидимой рукой и душит с особой ненавистью. Она пыталась вдохнуть, но легкие словно отказывались подчиняться. И вдруг… тепло. Чьи-то сильные, уверенные руки обхватили ее плечи, словно якорь, брошенный в бушующее море. Эффи вздрогнула от неожиданности, но не оттолкнула. Она узнала эти руки, знала их тепло, их силу. Это были руки Октавии. — Дыши, — голос Блейк был твердым, спокойным, без тени паники или жалости. Именно таким, каким он и должен быть в этот момент. Никаких пустых сочувствий, никаких бессмысленных вопросов. Только четкие, уверенные слова. Эффи пыталась сосредоточиться на голосе Октавии, но кошмар все еще владел ее разумом. Образы мелькали, звуки звенели, страх душил. Она не могла взять себя в руки, не могла успокоиться. Октавия не отступала. Она знала, что сейчас нужно делать. Она уже отточила механизм действий за все их совместные ночи. Она видела ее кошмары, слышала ее крики в ночи, чувствовала ее боль. И она знала, что сейчас ей нужно не сочувствие, а опора. Блейк прижала ладонь Стонем к своей груди. Туда, где под черствой кожей стучало сердце. Ровный, уверенный ритм жизни. Эффи почувствовала тепло, почувствовала биение. Это было реально, это было настоящее. Единственное настоящее сейчас. — Считай, — голос Октавии звучал ровно и спокойно. Фраза была отточена идеально. — Раз. Два. Три. Каждое слово было произнесено в такт биению сердца. Раз – удар. Два – пауза. Три – следующий удар. Ритм жизни. Ритм спокойствия. Ритм надежды. Эффи не сразу поняла, что от нее требуется. Ее разум все еще был затуманен страхом, ее мысли путались. Но руки Октавии, ее голос, биение ее сердца действовали, как магия. Она закрыла глаза. И попыталась сосредоточиться. Раз. Два. Три. Помогало. Постепенно голоса в голове начали стихать. Обрывки кошмара отступали, уступая место ровному ритму сердца Блейк. Страх отпускал свою мертвую хватку. Дыхание все еще было сбивчивым, никак не хотело успокаиваться. Стонем чувствовала, как ее грудь тяжело поднимается и опускается, как ей не хватает воздуха. Но паника уже не захлестывала ее с головой. Она уже могла дышать, могла думать, могла чувствовать. Октавия не отпускала ее рук. Она продолжала держать ее ладонь прижатой к своей груди, позволяя ей чувствовать биение своего сердца. Она знала, что это сейчас самое главное – дать Эффи почувствовать, что она не одна, что она в безопасности, что она может положиться на нее. И вдруг Октавия нежно обхватила щеки Эффи своими руками. Теплыми, мягкими, успокаивающими. Эффи открыла глаза и посмотрела на Октавию. Нежность не для них. Но сейчас это было необходимо. В ее глазах она увидела страх, непонимание, что произошло, и безграничную потерянность. Блейк знала этот взгляд. Она видела его много раз. Это был взгляд человека, который только что побывал в аду и вернулся обратно. И тогда Октавия поцеловала Эффи в губы. Это был не обычный для них поцелуй. Не страстный, не требовательный, не наполненный эмоциями. Это был поцелуй нежности, поцелуй утешения, поцелуй исцеления. Поцелуй, который обе на утро забудут, делая вид, что ничего не произошло. Эффи позволила это сделать. Она всегда просто позволяла. 04:35 Октавия села за стол, достала потрёпанный лист бумаги и ручку, которая почти высохла. Она не писала писем уже как год, просто не видела смысла. Но сейчас пальцы сами выводили слова:  «Беллами,  Если ты когда-нибудь найдёшь это письмо — значит, мир всё-таки несправедлив, и ты выжил. А если нет… что ж, тогда это просто ещё одна бумажка, которая сгниет где-нибудь в земле. Я нашла её.  Нет, вру. Она вломилась в мою жизнь, как шальная пуля — без предупреждения, без смысла. Её зовут Эффи. Она лежит рядом. Спящая. Хрупкая. Опасная. Когда её пальцы впиваются в мою руку во время кошмаров, я чувствую, как что-то внутри меня разрывается на части. Я ненавижу её за эту слабость. Ненавижу за то, что она заставляет меня чувствовать то, чего я не хочу чувствовать.» Эффи ворочается, сбивая одеяло. Октавия откладывает ручку, подходит к кровати.  — Опять будешь пинаться всю ночь, — бурчит она, но поправляет одеяло, натягивая его до подбородка. «Но боже... Когда она улыбается — это как нож между рёбер. Остро. Больно. Невыносимо прекрасно.  Я хочу кричать на неё. Хочу трясти её за плечи, пока она не поймёт, как безумно важно то, что между нами. Хочу прижать её так сильно, чтобы наши сердца бились в унисон, даже если это убьёт нас обоих.  Ты бы посмеялся надо мной. Над тем, как я, всегда такая холодная и расчётливая, теперь ловлю каждое её слово, как голодная собака.» Октавия замечает свежий синяк на запястье Эффи. Морщится. Достаёт из тумбочки мазь, оставляет тюбик на подушке рядом с её головой, но со своей стороны. Утром Октавия сделает вид, что мазала свои синяки и просто забыла убрать. «Она никогда не целует меня первой.  Я могу прижать её к стене, могу впиться губами так, что мы оба останемся без дыхания — но она никогда не сделает первый шаг. Просто стоит там, смотрит на меня этими своими проклятыми глазами, и я вижу в них вопрос: "Ты уверена, что хочешь это?" Как будто я могу хотеть чего-то ещё. Как будто вообще есть что-то кроме неё.  Я ненавижу это. Ненавижу, что она заставляет меня чувствовать себя маньячкой. Будто каждый мой поцелуй — это насилие, а она просто терпит, пока я беру то, что ей не нужно отдавать.» Эффи вздрагивает во сне. Октавия на секунду прикрывает её руку своей.  — Тихо, — говорит коротко.  Пальцы Эффи разжимаются.  «Я ненавижу наркотики.  Ненавижу этот звук — сухое глотание таблетки, будто камень падает в колодец. Ненавижу, как её зрачки расширяются, как будто кто-то зажигает в них фонари, а потом медленно гасит.  Но больше всего я ненавижу себя.  Потому что, когда она тянется к очередной таблетке, я делаю вид, что не вижу.  Я научилась отворачиваться в нужный момент. Смотреть в окно. Цепляться взглядом за трещину в стекле, пока она глотает.  Сегодня она уронила одну. Маленькую, белую, невинную. Она покатилась по полу, прямо к моим ногам.  Я подняла. Подержала в ладони. И вернула ей.  Не сказала ни слова. Просто разжала пальцы, будто передаю пулю для моего же расстрела.  Я вышла на улицу. Выкурила три сигареты подряд.  И теперь пишу тебе, потому что, если не выплесну это куда-то, я разнесу эту квартиру к чертям.  Я ненавижу наркотики.  Но я больше ненавижу тот свет в её глазах, когда они начинают действовать.  Потому что это единственный раз, когда она выглядит... спокойной.» Октавия замечает, что Эффи снова закусила губу. Аккуратно проводит пальцем, освобождая её от зубов. На несколько секунд задерживает палец на её губах, но после убирает. «Как же я ошибалась насчёт неё в первый день.  Помню тот первый вечер в "Арке", когда решила, что она просто очередная сука. Сидела, курила, наблюдала, как она флиртует с незнакомой девушкой — нарочито громко, нарочито вульгарно, бросая на меня эти дерзкие взгляды.  "Очередная шлюха, ищущая внимания", — думала я тогда, наливая себе третий виски. — "Через неделю надоест, исчезнет, как все остальные".  Как же я была слепа.  Я не понимала, что за этим показным бесстыдством скрывается что-то хрупкое. Что каждый её флирт с незнакомцами — это крик: "Я не привяжусь!".  Я не знала тогда, что её смех — это щит.  Что её дерзость — это броня.  Что за всем этим стоит девушка, которая боится доверять больше, чем боится ножей.  И теперь, когда она спит здесь, в моей постели, сжимая мой рукав даже во сне, я вспоминаю ту первую ночь и смеюсь над собственной глупостью.  Очередная сука?  Боже, если бы ты видел, Беллами...  Она оказалась самой настоящей.» Эффи переворачивается на бок, подтягивая колени к груди. Октавия на секунду прижимает ладонь к её спине, чувствуя, как та дышит. Просто нужно было проверить. «Я никогда не боялась ничего. Ни ножей у горла, ни пуль в переулках, ни тюремных решёток. Ни даже того дня, когда мне сказали, что тебя больше нет. Я просто сжала зубы и шла вперёд, потому что страх — это роскошь, которую мы с тобой никогда не могли себе позволить.  Но сейчас...  Сейчас я боюсь.  Каждый раз, когда она выходит из квартиры без куртки.  Каждый раз, когда задерживается на час дольше обычного.  Каждый раз, когда её глаза становятся стеклянными, и я знаю — она уже наполовину ушла.  Она — единственный человек, который действительно может так сделать.  И самое пиздецовое?  Я не смогу её остановить.  Не потому, что не попробую.  А потому что если я вцеплюсь в неё, если упаду на колени, если разорву себе грудь и покажу всё, что прячу за этой чёртовой броней, она уйдёт быстрее.  Потому что она — как дикий зверь, который чувствует страх.  А я сейчас пишу тебе и впервые в жизни дрожу.  Потому что понимаю: однажды я проснусь, а её половина кровати будет холодной.» Октавия потянулась к тумбочке, не отрывая взгляда от спящей Эффи. Её пальцы нашли бутылку воды, поставили её ближе к краю — чтобы та сразу увидела, когда проснётся. Затем провели по её лбу, задержавшись на секунду — нет ли температуры. «Я привела её на крышу, потому что думала — она испугается.  Все боятся. Все цепляются за трубы, подходят к краю на полшага, смеются слишком громко, чтобы заглушить дрожь в коленях.  Но не она.  Она подошла к самому краю — туда, где бетон крошится под ногами — и встала на край носка, как балерина на краю пропасти.  Я не дышала.  Мои пальцы впились в кирпичи так, что потом три дня болели суставы.  В тот момент я поняла две вещи:  1. Если она сделает шаг вперёд — я брошусь за ней. Без раздумий.  2. Она знает это.» Октавия провела пальцами по своему виску, затем снова посмотрела на Эффи. Та перевернулась на бок, и одеяло сползло, обнажив худые плечи. Октавия молча поднялась, поправила покрывало, её пальцы на мгновение задержались на впадине у ключицы — слишком заметной, слишком хрупкой. Она нахмурилась, мысленно отметив купить те печенья, которые Эффи любит, но никогда не просит. «Она флиртовала с парнем у стойки. Смеялась слишком громко, наклонялась слишком близко, специально роняла сигарету, чтобы он поднял. Все эти дешёвые трюки, которые я вижу насквозь.  Я наблюдала. Скрестила руки на груди, чтобы не схватить её за запястье.  Она боится. Не его. Не меня. А того, что значит — принадлежать кому-то. Даже мне.  Так что я терпела.  Позволяла ей играть в эту игру, где она доказывает себе, что всё ещё может уйти. Где каждый её взгляд на другого — это крик: "Смотри, я не твоя". Я не имею права. Поэтому пила виски и делала вид, что не замечаю, как её пальцы дрожат, когда она закуривает очередную сигарету.  Она хочет, чтобы я сорвалась. Хочет драки, скандала, чтобы было за что ненавидеть меня. Но я не дам ей этого.  Потому что знаю — если я хоть раз уступлю, схвачу её за плечи и зашиплю "Ты моя, чёрт возьми!" — она убежит быстрее, чем я успею закончить фразу.  Так что я молчу. И с каждым её флиртом, с каждой улыбкой незнакомцу, с каждым "я свободна", которое она кричит без слов —Я учусь дышать сквозь боль.» Октавия потянулась, положила руку на подушку рядом с головой Эффи. Та инстинктивно придвинулась ближе, даже во сне ища её тепло. Октавия не стала отдергивать руку, позволила ей остаться там, в этом немом диалоге, где прикосновения значили больше слов. «Я всегда думала, что сильная — это когда можешь перерезать глотку и не моргнуть. Когда выдерживаешь пытки молча. Когда теряешь людей и не плачешь.  Но сегодня я поняла: я слабая.  Потому что, когда она вчера исчезла на сутки, я обошла все морги.  Потому что, когда она улыбается мне утром, я чувствую, как что-то сжимается в груди.  Потому что я научилась различать её "уйду навсегда" и "вернусь к утру" по тому, как она завязывает шнурки.  А она сильная.  Сильная, потому что может проснуться с криком и тут же засмеяться мне в лицо.  Сильная, потому что каждый день просыпается и снова пытается жить, хотя её демоны шепчут ей сдаться. Потому что до сих пор здесь. Со мной.  Хотя у неё миллион способов исчезнуть.  Я слабая, потому что боюсь её потерять. А она сильная — потому что позволяет мне бояться. Я надеюсь, ты никогда это не прочитаешь.  Надеюсь, что эти письма так и сгниют непрочитанными. Потому что если ты когда-нибудь их найдешь — значит, я уже не смогу защитить тебя от правды.  От того, что твоя железная сестра научилась бояться. Что она полюбила девушку, которая может разбиться на ее глазах. Что теперь в нашем проклятом мире есть кто-то, чье дыхание для нее важнее собственного.  Я надеюсь, ты никогда не узнаешь, как дрожат мои руки, когда Эффи подходит к краю крыши. Как я научилась молчать, когда она врет про синяки. Как я собираю окурки, которые она оставляет в моих кружках, вместо того чтобы выбросить их к чертям.  Но если ты всё же остался жив, то вернись уже наконец. Сам все увидишь. Сам все поймешь». Она сложила письмо вчетверо и сунула в щель между стеной и шкафом. Завтра отправит.