Мы будем гнить вместе

Октавия

День первый. Отрицание. — Чертова выскочка. Чертова Эффи Стонем, — слова, сорвавшиеся с губ, были полны яда, злости, разочарования, но под этой поверхностью кипела тревога, страх, болезненная уязвимость. Это было не просто ругательство, это был крик души, вырвавшийся из глубины сердца, измученного ожиданием, изъеденного сомнениями, растерзанного противоречивыми чувствами. Чертова Эффи Стонем, воплощение всего, что одновременно притягивало и отталкивало, завораживало и пугало, дарило надежду и разбивало сердце. Я пнула мусорный бак. Грубый, безжалостный удар, высвобождающий накопившуюся ярость, боль, отчаяние. Я пнула его так сильно, что сталь жалобно застонала, вминаясь под тяжестью ботинка, принимая на себя всю силу моего гнева. Этот удар был направлен не только на мусорный бак, он был направлен на Эффи, на её безответственность, на её эгоизм, на её способность причинять боль. Он был направлен на саму себя, на свою глупость, на свою наивность, на свою веру в то, что Эффи может измениться, что она способна на любовь, что она способна на верность. Двадцать минут. Целых двадцать, бесконечных, мучительных минут я торчала на этой грёбаной остановке, как дура, под дождём, в темноте, в полном одиночестве, ожидая её, веря в то, что она придёт, надеясь на то, что она вспомнит о своих обещаниях, о своих словах, о своих чувствах. Двадцать минут, тянувшиеся как вечность, наполненные надеждой и отчаянием, ожиданием и разочарованием, верой и неверием. Двадцать минут, которые показали мне, насколько я глупа, насколько я наивна, насколько я уязвима. А её – нет. Её не было. Она не пришла. Она не вспомнила. Она не сдержала своё слово. Приходить всегда. Она предпочла что-то другое, кого-то другого, оставив меня одну, брошенную, преданную. Её отсутствие было криком, воплем, плевком в лицо. Это было доказательством того, что она никогда не изменится, что она всегда будет эгоистичной, безответственной, преданной только себе. Дождь начал лить сильнее. Не просто дождь, а ливень, обрушившийся с яростью на город, на меня, на весь мир. Холодные капли хлестали по лицу, проникали под одежду, заставляя дрожать от холода и отвращения. Дождь, словно слёзы, оплакивающий мою надежду, мою веру, мою любовь. Стекая за воротник, ледяными ручейками, проникая в душу, замораживая её, лишая тепла, лишая надежды, лишая жизни. Но мне было плевать. Мне было всё равно. Я больше ничего не чувствовала, кроме боли, кроме разочарования, кроме отчаяния. Я была пуста, как выжженная земля, лишённая всякой растительности, лишённая всякого признака жизни. — Нашла время смыться, — прошипела я. Слова, вырвавшиеся из горла, были полны злости, сарказма, горечи. Нашла время смыться, бросить меня, предать, уйти к кому-то другому, кто лучше, кто интереснее, кто больше соответствует её извращённым вкусам. Нашла время смыться, не думая обо мне, не думая о моих чувствах, не думая о моих страданиях. Закуривая новую сигарету. Дрожащими руками. Словно наркоман, испытывающий ломку, словно алкоголик, нуждающийся в дозе, словно человек, тонущий в отчаянии, хватающийся за соломинку. Сигарета – мой верный спутник, мой единственный друг, мой способ справиться с болью, мой способ забыть о проблемах, мой способ убить время. Чёрт, когда они начали дрожать? Я не чувствовала время. Руки дрожали от холода, от волнения, от страха. Страха потерять Эффи, страха остаться одной, страха быть отвергнутой. Страха признаться себе в том, что я люблю её, что она – смысл моей жизни, что без неё я не смогу жить. Я развернулась, чтобы уйти. Резкое, порывистое движение, словно пытаясь убежать от своих чувств, от своих страхов, от своей любви. Уйти, забыть, вычеркнуть из своей жизни эту чертову Эффи Стонем, эту чертову выскочку, эту чертову любовь. И тут же замерла. Остановившись как вкопанная, словно невидимая сила держала меня на месте, словно внутренний голос приказывал мне остаться, ждать, надеяться. А если… Нет. Отбросить эти мысли, выкинуть их из головы, забыть о них навсегда. Не думать об этом, не надеяться, не верить. Она не придёт, она не вспомнит, она не вернётся. — Чёрт с ней. Пусть валяется где-то пьяная. Или обкуренная. Или под наркотой… Слова, произнесённые с отвращением, с ненавистью, с презрением. Пусть катится в ад, пусть утонет в своём дерьме, пусть сдохнет от передозировки. Я ненавижу её, я презираю её, я не хочу её больше видеть. Ненавижу наркотики. Любой вид химии, все, что заставляет людей забывать о реальности, уходить от проблем, убегать от самих себя. Наркотики – зло, наркотики – смерть, наркотики – разрушение. И я ненавижу Эффи за то, что она употребляет наркотики, за то, что она разрушает себя, за то, что она губит свою жизнь. Я направилась в "Арк". Место, где всегда шумно, где всегда много людей, где всегда можно найти развлечение, где можно забыть о проблемах, где можно убежать от реальности. Не искать. Я не собираюсь её искать, я не хочу её видеть, я не хочу с ней разговаривать. Я больше не буду унижаться, не буду бегать за ней, не буду просить её о любви. Я заслуживаю лучшего, я заслуживаю человека, который будет ценить меня, который будет любить меня, который будет верен мне. Просто… проверить. Убедиться в том, что она в порядке, что она не сдохла от передозировки, что она не попала в какую-нибудь передрягу. Просто убедиться в том, что она жива. Только и всего. Ничего больше. Я не люблю её, я не скучаю по ней, я не хочу её видеть. Просто проверить. И уйти. Навсегда. Забыть о ней. И начать новую жизнь. День два. Злость. — Ты её видел? — мой кулак обрушился на стойку бара. Удар был настолько сильным, что дерево содрогнулось, стаканы на соседних полках звякнули в испуге, а тишина, царившая в полумраке "Арка", на мгновение сгустилась, повисла в воздухе, словно ожидая чего-то страшного. Это был не просто вопрос, это был крик, пропитанный болью, гневом, отчаянием, мольбой о помощи, отчаянной попыткой найти хоть какой-то ответ в этой бесконечной ночи. Мерфи, даже не вздрогнул. Казалось, его ничем нельзя удивить, ничем нельзя напугать. Он видел слишком много боли, слишком много отчаяния, слишком много безумия в этом проклятом заведении, чтобы реагировать на очередную вспышку гнева. Он видел меня в худших состояниях, видел, как я рушу свою жизнь, как я тону в алкоголе, как я превращаюсь в тень себя самой. И всё же, впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Не страх, не осуждение, не жалость – просто удивление. Словно он впервые осознал глубину моего отчаяния, масштабы моей потери, силу моей любви. — Твоей не было, — лишь бросил он мне в ответ. Да. Моя. Теперь моя. Теперь всегда. Моя Эффи, моя выскочка, моя боль, моя радость, моя надежда, моё проклятие. Она была моей, только моей, и никто не мог её у меня отнять. Я отказывалась верить в то, что она могла уйти, что она могла предать, что она могла забыть. Она была моей, даже если не знала об этом, даже если отрицала это, даже если ненавидела меня за это. Она была моей, и я боролась за неё. Я схватила первый попавшийся стакан. Схватила его с такой силой, что пальцы побелели, костяшки хрустнули, а стекло чуть не треснуло. В стакане плескалась какая-то дешёвая, вонючая дрянь, но мне было всё равно. И осушила его залпом. За один глоток, не чувствуя вкуса, не ощущая запаха, не думая о последствиях. Я просто хотела заглушить боль, забыть о страхе, утопить отчаяние. Алкоголь не принёс облегчения – только горечь на языке. Словно я выпила яд, а не спасительную жидкость. Горечь разочарования, горечь потери, горечь осознания того, что я снова осталась одна. Горечь правды, которая обжигала горло, отравляла душу, лишала надежды. Почему, чёрт возьми, мне не всё равно?! Вопрос, вырвавшийся из глубины души, эхом прокатился по моему сознанию, разрывая его на части. Почему я так страдаю? Почему я так переживаю? Почему я не могу просто забыть о ней, вычеркнуть её из своей жизни, как она вычеркнула меня? Почему она так важна для меня? Почему я не могу без неё жить? Но я знала ответ. Знала с того самого момента, когда она впервые посмотрела на меня. Не как на "ту сумасшедшую Блейк", а… как на человека. Как на личность, как на душу, как на существо, способное чувствовать, любить, страдать. Она увидела во мне то, что никто до неё не видел – мою боль, мою уязвимость, мою надежду. Она увидела меня настоящую, без масок, без защиты, без притворства. И этот взгляд изменил всё. Я в ярости опрокинула стул. Стул с грохотом рухнул на пол, разлетевшись на щепки, словно моя жизнь, словно мои мечты, словно мои надежды. Без неё. Ярость, накопившаяся во мне, не находила выхода, рвалась наружу, уничтожая всё на своём пути. — Если появится – скажи, что я… голос предательски дрогнул. Слова застряли в горле, не желая вырываться наружу, боясь показать мою слабость, мою уязвимость, мою любовь, — …что я спрашивала. Сказала едва слышно, почти шёпотом, словно это была тайна, которую нельзя раскрывать, словно признание, которое нельзя делать. Спросила о ней, о своей Эффи, о своей любви. Спросила, где она, с кем она, что с ней. Спросила, чтобы хоть как-то утолить свою тревогу, чтобы хоть на мгновение почувствовать её близость, чтобы хоть на чуть-чуть успокоить свою измученную душу. Выбежала на улицу. Не оглядываясь, не прощаясь, не объясняя. Просто выбежала, словно спасаясь от пожара, словно убегая от самой себя. Дождь хлестал по лицу. Словно плети, нанося удары, словно слёзы, оплакивающие мою потерю. Холодный, безжалостный дождь, смешиваясь с чем-то тёплым и солёным на щеках. Чёрт. Слёзы. Я плакала. Я, Блейк, та самая "сумасшедшая Блейк", которую все боялись и избегали, плакала, как маленькая девочка, потерявшая свою любимую игрушку. Слёзы — признак слабости, признак уязвимости, признак поражения. И я ненавидела себя за это, ненавидела свою слабость, ненавидела свою уязвимость, ненавидела свою любовь. Чёрт? ЧЁРТ! Ярость снова захлестнула меня, смывая все остатки разума, все остатки самоконтроля. Я ненавидела Эффи за то, что она заставила меня плакать, за то, что она разбила мне сердце, за то, что она отняла у меня смысл жизни. Я ненавидела себя за то, что я её люблю, за то, что я не могу без неё жить, за то, что я такая слабая и беззащитная. Я впервые за долгие годы боялась. Не страх перед смертью, не страх перед насилием, не страх перед одиночеством. Это был другой страх, более глубокий, более сильный, более разрушительный. Страх потерять себя, страх потерять свою личность, страх превратиться в ничто. Не за неё. Я не боялась за Эффи. Я знала, что она сильная, что она выживет, что она справится со всем. Она – чертова выскочка, она всегда выходит сухой из воды, она всегда находит способ выкрутиться из любой ситуации. За себя. Я боялась за себя, за своё будущее, за свою жизнь. Я боялась, что без Эффи я снова стану той самой "сумасшедшей Блейк", которую все боялись и избегали, которую никто не любил и не понимал. Кто я без её взгляда? Никто. Впервые никто. Мысли, пронзившие меня, словно кинжалы, обнажили самую страшную правду. Без её взгляда я – ничто. Без её любви я – никто. Без её присутствия я – пустота. Эффи видела во мне то, чего не видел никто. Она видела мое сердце. Мою боль. Мою душу. Её взгляд – это свет, который освещал мой путь. Без этого света я снова погружаюсь во тьму, в безумие. Это не просто страх одиночества. Это страх перестать существовать. Раствориться в небытии. Если она не вернется… то я перестану быть собой. Я стану лишь эхом прошлого, призраком, блуждающим во тьме. И этот страх парализует меня. Делает меня слабой. Делает меня уязвимой. Я чувствую, как по моим щекам текут слезы, смешиваясь с дождем. Я стою одна под этим проклятым дождем, чувствуя себя абсолютно беспомощной и потерянной. Что мне делать? Куда идти? Как жить дальше без нее? Я не знаю. И этот страх неизвестности сводит меня с ума. День три. Смирение (отчаяние). Третий день, как мир потерял цвета. Не просто поблек, не просто стал тусклым, а полностью лишился красок, превратившись в монохромный, безжизненный пейзаж. Словно кто-то выключил свет, словно кто-то стер все краски с холста, оставив лишь серые тона, оттенки безысходности, тени отчаяния. Мир стал плоским, пустым, бессмысленным. Больше не было ярких закатов, не было лазурного неба, не было зелени травы, не было румянца на щеках. Осталась только тьма, холод и пустота. Третий день, как жизнь превратилась в ад. Время тянулось медленно, мучительно, словно каждая секунда была пыткой, словно каждая минута приближала меня к пропасти. Я больше не могла есть, не могла спать, не могла думать ни о чём, кроме неё. Её образ преследовал меня повсюду, её голос звучал в моей голове, её запах витал в воздухе. Она была везде, но её не было рядом. Не было нигде. Третий день, как я потеряла себя. Я больше не знала, кто я, что я, зачем я живу. Я стала лишь тенью себя самой, призраком, блуждающим по улицам города, ищущим потерянную душу. Я больше не могла чувствовать радость, не могла смеяться, не могла любить. Я стала пустой, бездушной оболочкой, лишенной всякого смысла. Я обыскала каждый чёртов угол. Превратилась в одержимую, в маньяка, в параноика. Я рыскала по улицам, как дикий зверь, вынюхивая её след, надеясь найти хоть какую-то зацепку, хоть какой-то знак, хоть какую-то надежду. Подворотни. Грязные, вонючие, опасные. Места, где обитают наркоманы, проститутки, отбросы общества. Но я не боялась, я была готова на всё, лишь бы найти её. Я пролезала под железными решетками, перелезала через мусорные баки, шарила в темноте, рискуя жизнью. Парки. Пустынные, заброшенные, забытые. Места, где влюбленные целуются под луной, где дети играют в прятки, где старики кормят голубей. Но сейчас там было только одиночество, только тишина, только пустота. Я бродила по аллеям, высматривая её силуэт, прислушиваясь к её голосу, надеясь на чудо. Крыши. Высокие, опасные, с которых открывается вид на весь город. Места, где можно почувствовать себя свободным, где можно забыть обо всех проблемах, где можно просто дышать. Но сейчас там был только ветер, только дождь, только отчаяние. Я стояла на краю, глядя вниз, в бездну, и мне хотелось прыгнуть, закончить всё одним махом, но я сдерживалась, помня о ней. Об Эффи. Даже те места, куда она никогда бы не пошла. Больницы, церкви, библиотеки, музеи. Я искала там, где её не могло быть, потому что отчаяние лишало меня разума, потому что надежда заставляла меня верить в невозможное, потому что любовь толкала меня на безумные поступки. Я хотела найти хоть какой-то след, хоть какой-то намек, хоть какую-то информацию. Искала, пока не стерла ноги в кровь, пока не сорвала голос до хрипоты, пока не обезумела от отчаяния. Но её нигде не было. Она исчезла, словно испарилась, словно её никогда и не существовало. И вот я стою перед этим проклятым домом. Местом, которое внушало ужас, вызывало отвращение, напоминало о самых страшных кошмарах. Это был дом, пропитанный болью, страданием, смертью. Дом, в котором обитали призраки прошлого, дом, от которого веяло безнадежностью. Внутри – тьма и запах тлена. Тяжёлая, густая, удушающая. Запах разложения, запах смерти, запах забытых надежд. Запах, от которого сводит желудок, от которого тошнит, от которого хочется бежать без оглядки. Тьма была непроглядной, словно пелена, скрывающая всё, что находится внутри. Я не видела ничего, кромешная тьма давила на меня, словно пресс, лишая возможности дышать, лишая возможности думать. — Эффи?! — мой голос звучит хрипло, почти срывается. Слабый, дрожащий, неуверенный. Голос человека, потерявшего веру, голос человека, стоящего на краю пропасти. Я кричала её имя, надеясь на чудо, надеясь на ответ, надеясь на то, что она жива. Я вкладывала в этот крик всю свою любовь, всю свою надежду, всю свою боль. Тишина. Гнетущая, давящая, пугающая. Тишина, в которой слышно только собственное сердцебиение, в которой слышно, как кровь стучит в висках, в которой слышно, как разум медленно сходит с ума. Тишина, которая убивает. Я стояла, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому звуку, надеясь услышать её голос, её дыхание, её шаги. Но в ответ – только тишина. Потом – шорох. Слабый, едва слышный, но такой долгожданный, такой важный, такой жизненно необходимый. Шорох, который заставил меня вздрогнуть, шорох, который заставил моё сердце биться быстрее, шорох, который заставил меня поверить в чудо. Что это? Кто это? Это она? Это её призрак? Это плод моего воображения? Или это что-то другое, что-то страшное, что-то опасное? Я не знала. Но я должна была узнать. Я должна была выяснить, что скрывается в этой тьме, что таится в этом доме, что ждёт меня впереди. Я сделала шаг вперёд, в тьму, навстречу неизвестности, навстречу своей судьбе. Шаг, полный страха, шаг, полный надежды, шаг, полный любви. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Каждый удар отдавался эхом в ушах, заглушая все остальные звуки, напоминая о страхе, о боли, о надежде. Оно билось так сильно, так быстро, словно собиралось разорвать грудную клетку, вырваться наружу, чтобы добраться до неё, чтобы защитить её, чтобы спасти её. Я иду вперед. Превозмогая ужас. Преодолевая запах гнили. Заставляя себя дышать. В каждом шаге — надежда. В каждом вздохе — страх. За каждым углом - неизвестность. Но я знаю, что должна найти ее. Должна ее увидеть. Должна убедиться, что она жива. И вот она. Слова, сорвавшиеся с губ, были полны облегчения, ужаса, боли. Я нашла её, я увидела её, она жива. Но то, что я увидела, было страшнее смерти. Сидит в углу. Сжавшись в комок, словно пытаясь спрятаться от всего мира, словно пытаясь исчезнуть, раствориться в темноте. Она сидела неподвижно, словно статуя, словно кукла, словно мёртвая. Обхватив колени. Словно пытаясь защитить себя, словно пытаясь согреться, словно пытаясь удержать себя от падения в бездну. Она обнимала свои колени так сильно, что костяшки пальцев побелели, а руки дрожали. Лицо в синяках. Яркие, свежие, болезненные. Фиолетовые, синие, жёлтые. Они покрывали её лицо, словно печать, словно знак того, что она пережила что-то страшное. Синяки говорили о насилии, о боли, о страдании. Они рассказывали историю, которую я не хотела слышать, но которую должна была узнать. Губа разбита. Разорванная, опухшая, кровоточащая. На ней запеклась кровь, образуя чёрную корку. Губа была символом её хрупкости, её уязвимости, её беззащитности. Она была свидетельством того, что мир жесток, что мир несправедлив, что мир полон насилия. На руках – свежие и старые шрамы. Следы порезов, следы ожогов, следы укусов. Они покрывали её руки, словно карта её боли, словно история её жизни. Шрамы были напоминанием о прошлом, о её страданиях, о её борьбе. Они говорили о том, что она пережила многое, что она выстояла, что она выжила. Но самое страшное – глаза. Пустые. Словно бездонные колодцы, в которых нет ни света, ни тепла, ни жизни. В них не было ни радости, ни печали, ни страха, ни надежды. В них была только пустота, только тьма, только безысходность. Будто кто-то выключил свет внутри. Словно кто-то украл её душу, словно кто-то вырвал её сердце. Она была пуста, мертва, сломлена. Я смотрела на неё и не могла поверить своим глазам. Это была не моя Эффи, не моя выскочка, не моя чертовка. Это была лишь её тень, её оболочка, её призрак. — Идиотка... — вырывается у меня. Слова, сорвавшиеся с губ, были полны боли, гнева, любви. Это было ругательство, это было проклятие, это было признание. Голос срывается на полуслове. Я не могла говорить, не могла дышать, не могла думать. Я была парализована ужасом, отчаянием, любовью. Я падаю перед ней на колени. Неуклюже, словно сломанная кукла, словно раненый зверь. Колени ударились о грязный пол, но я не чувствовала боли. Моя боль была гораздо сильнее, гораздо глубже. Руки дрожат. Сильно, неудержимо, бесконтрольно. Словно не мои, словно чужие. Я боюсь прикоснуться. Я боюсь сломать её, разбить её, уничтожить её. Я боюсь спугнуть её, разбудить её, вернуть её к жизни. Будто она мираж. Словно она сон, который может исчезнуть в любой момент. Словно она хрустальная ваза, которую можно разбить одним неосторожным движением. Словно она бабочка, которую можно раздавить одним неосторожным прикосновением. Я смотрю на нее. И не узнаю. Где ее огонь? Где ее страсть? Где ее ненависть? Осталась только пустота. И эта пустота пугает меня больше всего. Потому что я знаю, что это значит. Это значит, что она сломлена. Окончательно и бесповоротно. Она потеряла себя. И я не знаю, как ее вернуть. Как вернуть свет в ее глаза? Как вернуть жизнь в ее тело? Как вернуть душу в ее сердце? Я не знаю. И это незнание убивает меня. Но я не сдамся. Я не отступлю. Я не брошу ее. Я буду рядом. Я буду ждать. Я буду любить. Пока она не вернется. Пока не станет прежней. Пока не станет моей Эффи. И если для этого мне придется пройти через ад — я пройду. Потому что она - моя жизнь. И без нее я — никто. Я медленно протягиваю руку. Боясь ее спугнуть. Боясь причинить ей боль. Я хочу просто прикоснуться к ней. Убедиться, что она реальна. Убедиться, что она жива. Мои пальцы осторожно касаются ее щеки. Холодной, безжизненной. И в этот момент я чувствую, как внутри меня что-то ломается. Что-то важное. Что-то, что я никогда не смогу восстановить. Я вижу, как она вздрагивает. Словно ее ударило током. Ее глаза медленно поднимаются на меня. И я вижу в них только одно. Страх. Дикий, животный, парализующий страх. Она боится меня. Она подняла голову. Медленно, мучительно, словно поднимая неподъемный груз вины и страха. Движение это было настолько робким, словно боялась поднять взгляд, будто страшилась увидеть в моих глазах осуждение, презрение, отвращение. Ее лицо, измученное и избитое, словно просило прощения, молило о пощаде. — Ты искала меня? — в её голосе было что-то хрупкое. Не просто хрупкое, а кристально хрупкое, словно тонкий лёд, готовый разлететься на тысячи осколков от малейшего колебания воздуха. Голос этот, обычно дерзкий и надменный, сейчас звучал сломленно, тихо, почти неслышно, словно боялась, что ее услышат те самые голоса, что терзали ее разум, что мучили ее душу. Голос этот был полон надежды и страха, словно мольба о спасении из глубин ада. — Три дня, — прошептала я. Слова сорвались с губ хрипло, сдавленно, они вырвались из самой глубины моей израненной души. В них была вся боль, весь гнев, весь ужас, которые я пережила за эти бесконечные, мучительные часы. В них было все мое отчаяние, вся моя любовь. — Три дня, блять, — я добавила, словно проклятие, словно клятву мести тем, кто посмеет причинить ей боль, тем, кто посмел украсть у нее свет. Я ждала злости. Ждала упреков. Ждала насмешки. Ждала чего угодно, только не этого. Я была готова ко всему, к ее гневу, к ее презрению, к ее отвращению. Я знала, что заслужила все это, что я причинила ей боль, что я оставила ее одну в этом проклятом мире. Я ждала, что она начнет кричать, что она начнет плакать, что она начнет винить меня во всех своих бедах. Но она не сделала ничего из этого. Но она уткнулась лицом в моё плечо. Беззвучно. Она просто прижалась ко мне всем телом, пытаясь спрятаться от всего мира, пытаясь забыть обо всем, что произошло. Она искала тепла, утешения, защиты. — Они сказали... что никто не придёт, — лова эти, произнесенные приглушенно, сквозь слезы, пронзили меня. В них было столько боли, столько отчаяния, столько страха, что я чуть не сломалась под этим грузом. Она верила им, она поверила в то, что никому не нужна, что она обречена на одиночество, что она заслуживает только страдания. Я поняла. Они — не люди. Это голоса в её голове. Шепот демонов, терзающих ее разум, отравляющих ее душу. Голоса, внушающие ей, что она никому не нужна, что она ничтожество, что она заслуживает только презрения и ненависти. Голоса, которые медленно, но верно убивали ее изнутри. Это были тени её прошлого, проекции страхов, материализовавшиеся в зловещем хоре, преследовавшие её, словно гончие псы, загоняющие в угол, лишающие воли к сопротивлению. Они были порождением её боли, её вины, её отчаяния, и кормились её слабостью, её уязвимостью. Те, что шептали: «ты никому не нужна». И эти слова, выгравированные на её сердце, словно клеймо, отравляли каждый ее вдох, каждое мгновение жизни, напоминая о её никчемности, о её обречённости. Я обняла её так крепко, что кости затрещали. Словно пытаясь раздавить этих демонов, словно пытаясь защитить ее от них, словно пытаясь влить в нее свою силу, свою любовь, свою надежду. Я обняла ее так сильно, что почувствовала, как ее ребра сжимаются под моей рукой. Я не отпущу её. Никогда. Я буду держать ее так крепко, пока эти голоса не замолкнут, пока ее душа не исцелится, пока она не станет снова той самой Эффи, которую я люблю. — Я здесь, — слова, вырвавшиеся из моего горла, были полны обещания, клятвы верности, признания любви. Я здесь, сейчас, рядом с ней, и я никуда не уйду. Я буду сражаться за нее, буду защищать ее, буду любить ее до конца своих дней.