Мы будем гнить вместе

Месяц спустя. Или не месяц? Они не помнят. Возможно меньше. Скорее всего меньше. Им было неважно. 02:18. Крыша заброшенной фабрики Дождь. Не просто дождь, а ливень, обрушившийся с яростью на и без того серый, угрюмый город. Начался он ровно в тот момент, когда Эффи и Октавия начали свой подъем по пожарной лестнице. Холодные падали, хлестали, обжигая кожу, проникая под одежду, заставляя невольно вздрагивать от неприятного озноба. Каждая капля несла в себе ледяную частицу городской тоски, оседавшей на лицах, в волосах, пропитывавшей собой все вокруг. Они стекали по ржавым перилам, оставляя за собой мокрый, блестящий след, подчеркивая запущенность и ветхость этого забытого уголка города. Ржавчина, грубая и шершавая на ощупь, становилась под воздействием воды еще более коварной, превращаясь в скользкую ловушку, готовую предать в любой момент. Каждый шаг требовал предельной осторожности, концентрации, борьбы не только с высотой, но и с враждебностью стихии. Эффи шла первой. Её фигура, несмотря на кажущуюся хрупкость, обманчивую нежность, излучала уверенность, даже какое-то безрассудство. Она не боялась ни высоты, головокружительной пропасти, разверзнувшейся под ногами, ни ледяного ливня, хлеставшего по лицу, ни призрачной перспективы сорваться вниз, улетая в пропасть. Её пальцы, облаченные в изысканные, хотя и явно пострадавшие от времени, черные кружевные перчатки, цеплялись за мокрый, скользкий металл с силой, парадоксальной на фоне этой утонченности. Кружево, мокрое и плотно прилипшее к коже, уже не казалось таким элегантным, скорее – жалким, даже нелепым в этой суровой, почти враждебной реальности. Но даже в этом контрасте – нежного кружева и грубой, изъеденной ржавчиной стали – прослеживалась какая-то особая, трагичная эстетика, отражающая сложную, противоречивую двойственность её натуры. За спиной Эффи слышала тяжёлое, размеренное дыхание Октавии. Не паническое, не истеричное, не отчаянное, а ровное, но ощутимо учащённое от физического напряжения подъёма. Каждая ступенька отдавалась в её груди гулким эхом, напоминая о том, что любой прогресс, любой шаг вперед дается нелегко, требует усилий и самоотречения. Но она не останавливалась, не отставала, упорно и молчаливо следовала за Стонем. Впрочем, "следовала" – не совсем верное слово. Она скорее прикрывала её, страховала, держалась на расстоянии вытянутой руки, готовая в любой момент подхватить, если Эффи оступится, поскользнется, потеряет равновесие. В этом тяжелом дыхании чувствовалась не только физическая усталость, но и постоянная, неослабевающая концентрация. Была там и скрытая тревога, возможно, даже страх за Эффи, за её кажущуюся безрассудность, за её слепую веру в собственные силы. Но этот страх был надежно скрыт под маской сдержанности и хладнокровия. Октавия не позволила бы себе признаться в этом вслух, даже самой себе. Поэтому она просто продолжала подниматься, ступенька за ступенькой, сосредотачиваясь на каждом движении, контролируя каждый свой вдох и выдох, готовая к любому развитию событий. Её главной целью было обеспечить безопасность Эффи, даже если это потребует от нее самой риска и самопожертвования. В глубине души она понимала, что Эффи ей не просто дорога, она ей необходима, как воздух, как солнце, как сама жизнь. Но эти чувства были погребены под толстым слоем брони, построенной годами одиночества и разочарований. — Ты часто сюда лазишь? — крикнула Стонем через усиливающийся шум дождя. Её голос прозвучал неожиданно громко, контрастируя с тишиной момента. — Когда хочу побыть одной, — ответила Октавия. Её голос, хриплый и приглушенный, едва пробивался сквозь грохот воды, бьющей по жестяной крыше. Здесь, на этой ржавой лестнице, под проливным дождем, она находила уединение, убежище от суеты и лжи большого города. Но почему именно здесь? Почему не парк, не библиотека, не тихий уголок в кафе? Что заставляло её взбираться по этой опасной лестнице, рисковать жизнью ради нескольких минут уединения? Возможно, именно риск, опасность, близость к краю придавали этому месту особую ценность. Возможно, именно здесь, на границе между жизнью и смертью, она чувствовала себя по-настоящему живой. Возможно, именно здесь, вдали от людских глаз, она могла позволить себе быть слабой, уязвимой, настоящей. Поэтому она взяла Эффи с собой. Захотела показать. Захотела открыться. Дождь продолжал усиливаться. Капли становились все крупнее, все холоднее, все беспощаднее. Они хлестали по лицам, забивались в глаза, затрудняя видимость. Дышать становилось все труднее, воздух был насыщен влагой и запахом ржавчины. Но они продолжали подниматься, не обращая внимания на стихию, упрямо двигаясь к своей цели. 02:21 Крыша. Место, где грани реальности размываются, а ощущение свободы становится почти осязаемым. С этой крыши открывался вид на весь ночной город, расстилающийся внизу, как мерцающий ковер, сотканный из миллионов огней. Город тонул в дымке, призрачной и плотной, словно пелена, опущенная на мир. Дымка, образованная не только от дождя, но и от выхлопных газов, промышленных выбросов, от миллионов человеческих вздохов, выдохов, от всего, что поднимается в воздух из этого огромного, живого организма. Огни реклам, яркие, кричащие, навязчивые днем, сейчас, под покровом ночи и в пелене дождя, превратились в расплывчатые пятна, потеряв свою четкость и определенность. Окна домов, маленькие, светящиеся прямоугольники, также размывались, теряя свою индивидуальность, сливаясь в единое, мерцающее море. Все тонуло в ливне, в этой нескончаемой завесе воды, стирающей границы, размывающей очертания. Эффи подошла к самому краю, к той точке, где заканчивалась твердая земля и начиналась бездна. Туда, где бетонный парапет давно обрушился, возможно, под воздействием времени, возможно, под влиянием стихии, возможно, по чьей-то злой воле, оставив лишь узкую, предательски скользкую полосу безопасности. Эта полоса была скорее иллюзией безопасности, тонкой гранью между жизнью и смертью, между реальностью и ничто. Её кожаные ботинки, видавшие виды и наверняка не предназначенные для таких экстремальных условий, скользили по мокрой, потрескавшейся поверхности. Каждый шаг требовал предельной осторожности, баланса, концентрации. Казалось, она испытывала судьбу, играла с огнем, балансировала на грани. В её движениях не было страха, только какое-то безумное, почти болезненное любопытство. Октавия просто наблюдала, внимательно, напряженно, оценивая ситуацию, готовясь к любому повороту событий. В её взгляде не было паники, только спокойная, собранная готовность. Она знала Эффи достаточно хорошо, чтобы понимать, что любое резкое движение, любое необдуманное слово может спровоцировать непредсказуемую реакцию. Даже попытку прыгнуть. По этому Блейк предпочитала выждать, оценить, продумать свои действия. Она достала из внутреннего кармана своей старой, потрёпанной кожаной куртки, верной спутницы её нелегкой жизни, фляжку, тоже видавшую виды, покрытую царапинами и вмятинами, и сделала глоток. Глоток терпкого, обжигающего напитка, который моментально разлился теплом по всему телу, помогая согреться и немного успокоиться. Не отрывая глаз от Эффи, не упуская ни одной детали её поведения, ни одного её движения, ни одного её взгляда. Эффи на краю. На мокром краю. Это опасно. Это не просто опасно, это невыносимо, это заставляет каждую клетку её тела протестовать, кричать, требовать немедленных действий. Это заставляет все мышцы напрячься до предела, натянуться, как струны, готовые в любой момент сорваться и привести её в движение, заставить подбежать, схватить, удержать, спасти. Но она сдерживала себя, подавляла свои инстинкты, понимая, что любое необдуманное действие может привести к трагедии. Она доверяла Стонем, верила в её силу, в её способность контролировать себя, но в то же время не могла позволить себе расслабиться ни на секунду. — Боишься высоты? — спросила Октавия. Её голос прозвучал спокойно, ровно, почти безучастно, но за этой внешней невозмутимостью скрывалось напряжение, волнение, беспокойство. Сразу вслед за своим вопросом, она протягивала флягу, предлагая не только согревающий напиток, но и свое доверие, свою поддержку, свою готовность выслушать. Эффи повернулась к ней. В её движениях не было резкости, только медленная, плавная грация, как у дикой кошки, крадущейся в темноте. Капли дождя стекали по её лицу, смывая остатки туши, размазывая её по бледной коже, создавая причудливый, готический макияж. Этот размазанный макияж делал её лицо еще более выразительным, подчеркивая её уязвимость, её хрупкость, её беззащитность перед лицом стихии. — Боюсь скуки, — ответила она, принимая флягу из рук Октавии. В её голосе не было надрыва, только легкая ирония, оттенок сарказма, попытка скрыть свою истинную боль, свои страхи, свои сомнения. Стонем сделала шаг вперед, к самой пропасти, к той точке, где заканчивалась твердая земля и начиналось ничто. Шаг, полный вызова, отчаяния, надежды. Она раскинула руки в стороны. Ветер рвал её черную рубашку, тонкую и легкую, обнажая бледную кожу с синяками. Синяки были свежие, яркие, болезненные, свидетельство внутренней борьбы. Никто не причинит ей боли кроме неё самой. Октавия не моргнула. Она оставалась спокойной, собранной, готовой к действию. Она видела синяки, понимала их значение, но не показывала своего удивления, своей жалости, своего сочувствия. Она знала, что Эффи не нуждается в жалости, ей  даже не нужны поддержка, понимание. Нужно только принятие. Она подошла, встала рядом, на расстоянии вытянутой руки, готовая в любой момент подхватить, удержать, спасти. Их плечи почти соприкасались, разделяя тонкую грань между близостью и отчуждением, между доверием и страхом. Октавия не могла стоять в стороне, не могла оставаться безучастной, не могла позволить Эффи упасть в пропасть, не только физическую, но и душевную. Она чувствовала, что должна быть рядом, должна поддержать, должна спасти. Тишина, нарушаемая лишь шумом дождя и завыванием ветра, казалась оглушительной. В этой тишине звучали невысказанные слова, скрытые чувства, подавленные эмоции. Две фигуры на краю пропасти, два силуэта, вырисовывающиеся на фоне ночного неба, две души, ищущие спасения в этом хаосе и мраке. Дождь продолжал лить, омывая их, очищая их, испытывая их. Город внизу мерцал, жил своей жизнью, не зная о драме, разворачивающейся на крыше. Ветер дул, сильный и порывистый, пытаясь сбросить их в бездну. Но они стояли, держались, противостояли стихии, связанные невидимыми нитями судьбы. 02:29 — Я прыгала с моста, когда мне было шестнадцать, — произнесла Октавия, слова, сорвавшиеся с губ, казались случайными, небрежными, словно она обсуждала незначительные детали прошедшего дня, будто делилась впечатлениями о последнем выпуске новостей или о капризах погоды. Голос её звучал ровно, спокойно, без надрыва, без эмоций, словно она рассказывала о чужом опыте, о событии, не имеющем к ней никакого отношения. Но в этой нарочитой невозмутимости чувствовалась тщательно скрываемая боль, глубина пережитого, тяжесть воспоминаний. Эффи почувствовала, как лёгкие сжались. Не от холода, не от страха высоты, а от внезапного осознания глубины пропасти, в которой жила Октавия. Слова, брошенные ею так легко, так обыденно, отозвались в ней болезненным эхом, заставили содрогнуться от предчувствия, от понимания того, что за этой внешней силой и сдержанностью скрывается хрупкая, израненная душа. Воздуха вдруг стало не хватать. Она почувствовала себя беспомощной, растерянной, не знающей, как реагировать на это признание, как поддержать Октавию, как облегчить её боль. Ведь она понимает. Понимает слишком хорошо. — И? — Стонем не знала, что хотела услышать. Она не знала, чего ждала от этого ответа, на что надеялась. Возможно, что-то, что заставило бы её жить, что-то, что вдохнуло бы в неё новую жизнь, что-то, что помогло бы ей найти смысл в этом хаосе и бессмысленности. — Вода была холодной. Я сломала два ребра, — Блейк продолжала говорить, голос её оставался ровным и спокойным, но в тоне появилась едва уловимая горечь, оттенок разочарования. Эти короткие, лаконичные фразы рисовали в воображении жуткую картину: отчаянный прыжок в темноту, ледяную воду, пронизывающую до костей, острую боль от сломанных ребер, отчаяние и безысходность. Лица девушек теперь были в сантиметрах друг от друга, в опасной близости, позволяющей увидеть каждую морщинку, каждую трещинку, каждую тень, мелькающую в глазах. — Но я выжила. И иногда думаю, а что если бы нет? — в этих словах, произнесенных почти шепотом, звучала не столько сожаление, сколько усталость, измотанность, разочарование в жизни. Это был вопрос, адресованный самой себе, вечное терзание, не дающее покоя, преследующее её в ночных кошмарах. Что если бы она не выжила? Что если бы ей удалось сбежать от этой боли, от этой пустоты, от этой бессмысленности? Что ждало её там, в темноте, в небытии? Был ли там покой, забвение, освобождение? Или же только вечная пустота, вечное скитание, вечное страдание? Дождь усилился. Вода затекала за воротник, просачивалась под одежду, стекала по спине ледяными ручейками, заставляя содрогаться от холода и отвращения. Эффи вдруг осознала, что дрожит – не от холода, а от чего-то другого, гораздо более глубокого и страшного. От осознания хрупкости жизни, от близости смерти, от понимания того, что она не одна в этом отчаянии, что Октавия разделяет её боль, что они обе – узники одной и той же тюрьмы, пленники собственных демонов. Она увидела в глазах Октавии то же самое – тот же голод, ту же пустоту, ту же зияющую пропасть, что грызла её саму каждую ночь, не давая уснуть, преследуя в кошмарах, лишая радости жизни. Она увидела отражение своей души в глазах Октавии, и это зрелище было одновременно пугающим и притягательным. Она почувствовала странную связь, близость, понимание, которое невозможно выразить словами. — Ты ищешь способ почувствовать себя живой, — прошептала Стонем, слова, произнесенные почти не слышно, словно боясь нарушить тишину. Блейк не ответила. Она просто молчала, глядя в глаза Эффи, словно пытаясь прочитать её мысли, словно пытаясь найти ответ на свои вопросы. Вместо этого она подняла руку, медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, и провела мокрыми, ледяными пальцами по щеке Эффи, стирая дождь, смешавшийся с черной тушью. 02:34 Эффи первой отошла. Она резко, почти грубо, отстранилась от этого момента близости, от этого интимного контакта, который чуть было не обнажил её истинные чувства, чуть было не сломал её тщательно выстроенную защиту. Слишком много было сказано, слишком многое было обнажено, слишком близко они подошли к той грани, за которой уже не было возврата. Испугавшись этой близости, испугавшись своей уязвимости, она отступила, вернулась к своей привычной роли – роли циничной, безрассудной, неуязвимой девушки. Она резко развернулась, отвернулась от Октавии, спрятав лицо от её проницательного взгляда. Схватила флягу из рук Блейк, вырвала её, словно отнимала что-то жизненно важное, словно пыталась вернуть себе контроль над ситуацией. Этот жест был резким, почти агрессивным, но в нём чувствовалась и паника, и отчаяние, и страх. Алкоголь обжёг горло. Резкий, обжигающий вкус спирта, прокатившийся по пищеводу, вызвал болезненную судорогу. Но это было лучше. Гораздо лучше, чем признать, что её сердце колотится как бешеное, что грудь сдавливает от волнения, что ей трудно дышать, что она боится. Боится своих чувств к Октавии, боится её близости, боится быть отвергнутой, боится быть уязвимой. — Давай лучше украдём бутылку из того магазинчика, — бросила Стонем через плечо, слова, произнесённые нарочито небрежно, словно это была самая обычная, банальная идея, словно они планировали обычную вечернюю прогулку, а не очередное преступление. Она уже отходила к лестнице, пытаясь сбежать от этого момента, от этих чувств, от этой правды. Она отворачивалась от Октавии, прячась в тени, надеясь, что та не увидит её смущения, её замешательства, её страха. Она делала вид, что всё в порядке, что ничего не произошло, что это всего лишь очередная глупая затея, очередное безрассудное приключение. За спиной раздался хриплый смех. Не сдавленный, не натянутый, не фальшивый, а настоящий, искренний, от души. Смех, наполненный удивлением, иронией, восхищением, пониманием. Смех, лишенный прикрас, лишенный лицемерия, лишенный всякого осуждения. В этом смехе не было злорадства, только тепло и принятие. — Ты знаешь, что там железные ставни? — Октавия не могла удержаться от смеха, видя всю абсурдность ситуации, всю нелепость этого спонтанного плана. Она видела, как Эффи пытается скрыть свои чувства, как она отчаянно пытается вернуться к своей привычной роли, как она боится признать свою уязвимость. Но она также видела и её страх, её замешательство, её отчаяние. Блейк понимала, что Эффи нуждается в принятии. Она видела всю абсурдность ситуации, но не сказала "нет". Не Эффи. Не сейчас. Не в этот момент, когда Эффи так нуждалась в её присутствии, в её поддержке, в её понимании. Стонем обернулась, медленно, осторожно, словно ожидая увидеть осуждение, насмешку, отказ. И впервые за весь этот вечер, впервые за долгое время, на её губах появилась настоящая улыбка. Не циничная ухмылка, не надменная гримаса, не фальшивая вежливость, а искренняя, теплая, светлая улыбка, озарившая её лицо, словно луч солнца, пробившийся сквозь тучи. Улыбка, выражающая благодарность, облегчение, надежду. — Тем интереснее, — она лишь пожала плечами, тоже понимая всю абсурдность ситуации, тоже осознавая нелепость этого спонтанного плана. Но в этом безрассудстве, в этом абсурде и заключался весь смысл. Это был способ почувствовать себя живыми, испытать прилив адреналина, почувствовать вкус свободы, хоть и на короткое время. 02:38 Октавия подошла к Эффи ближе. Неспешно, но уверенно, сокращая расстояние между ними. Она двигалась с такой решимостью, с такой неотвратимостью, что Стонем невольно отступила на шаг, ощущая себя загнанной в угол, лишенной возможности сбежать. Блейк намеренно нарушала её личное пространство, вторгалась в её зону комфорта, лишала её возможности придумать новую причину для побега, новую отговорку, чтобы избежать близости, избежать признания своих чувств. Она знала, что Эффи боится, что она прячется за маской цинизма и безразличия, что она отчаянно пытается сохранить контроль над ситуацией. И Октавия решила лишить её этого контроля, заставить её столкнуться со своими страхами лицом к лицу, заставить её признать то, что она так тщательно скрывала. И вдруг – губы. Неожиданно, внезапно, словно взрыв, перевернувший всё внутри. Губы Октавии, настойчивые, требовательные, обжигающие, накрыли губы Эффи, лишая её возможности сопротивляться, лишая её возможности думать, лишая её возможности дышать. Это был не нежный, робкий поцелуй, это был страстный, яростный, отчаянный порыв, вырвавшийся из глубины души, накопившейся там годами подавленных чувств, невысказанных желаний, нереализованных надежд. Это был поцелуй, полный боли, страсти, отчаяния, надежды, любви. Жаркие. Обжигающие, словно пламя, охватившее всё тело, словно лава, извергающаяся из вулкана страсти. Губы Блейк горели, она пыталась передать Стонем весь жар своей души, всю силу своей любви, всю глубину своего отчаяния. Страстные. Яростные, неудержимые, словно ураган, сметающий всё на своём пути. Октавия вкладывала в этот поцелуй всю свою энергию, всю свою страсть, всю свою силу. Она не сдерживала себя, не боялась показать свои чувства, не боялась быть уязвимой. Она просто отдалась этому порыву, доверилась своей интуиции, доверилась своей любви. Поцелуй до боли в губах. Резкая, острая боль, словно рана, нанесённая острым лезвием, пронзала губы, заставляя содрогаться от наслаждения и страдания одновременно. Боль, смешанная с удовольствием, усиливала ощущения, делала их более яркими, более насыщенными, более реальными. Поцелуй до крови. Мелкие капельки крови, выступившие на губах, свидетельствовали о силе страсти, о ярости поцелуя, о желании слиться в одно целое, раствориться друг в друге. Кровь, смешанная со слюной, придавала поцелую привкус запретного плода, привкус греха, привкус безумия. Приятно. Неописуемо, невероятно, волшебно. Несмотря на боль, несмотря на страх, несмотря на отчаяние, этот поцелуй был приятным. Он пробуждал чувства, заставлял забыть обо всём на свете, дарил ощущение свободы, дарил надежду на счастье. Очень приятно. Невозможно оторваться, невозможно остановиться, невозможно насытиться. Хотелось ещё, ещё и ещё. Хотелось раствориться в этом поцелуе, забыть обо всех проблемах, забыть обо всём прошлом, забыть обо всём будущем. Оживляюще. Словно глоток свежего воздуха, словно луч солнца, пробившийся сквозь тучи, словно чудо, сошедшее с небес. Этот поцелуй возвращал к жизни, пробуждал чувства, заставлял поверить в себя, заставлял надеяться на лучшее. Октавия вцепилась в Эффи, как в якорь, как в спасательный круг, как в единственную надежду на спасение. Она боялась отпустить её, боялась потерять её, боялась остаться одной в этом мрачном мире. Она держала её крепко, не позволяя ей сбежать, не позволяя ей отстраниться, не позволяя ей спрятаться за своей маской. А Эффи ответила с той же яростью. С тем же отчаянием, с той же страстью. Она не сопротивлялась, не отталкивала, не пыталась сбежать. Впервые пыталась. Она отдалась этому порыву, позволила себе почувствовать, позволила себе любить, позволила себе быть уязвимой. Зубы царапали губы, оставляя мелкие ссадины, напоминая о силе страсти, о желании обладать, о желании слиться в одно целое. Дождь лился по их спинам, холодный, пронизывающий, но они не замечали его, они были поглощены друг другом, забыв обо всём на свете. А сердца колотились так, будто вот-вот вырвется наружу. Каждый удар сердца отдавался в ушах, заглушая все остальные звуки, напоминая о том, что они живы, что они чувствуют, что они любят. Когда они наконец разорвали поцелуй, Блейк отстранилась, медленно, неохотно, словно отрываясь от самой себя. Её глаза горели, отражая пламя страсти, разгоревшееся внутри. А губы слегка дрожали, свидетельствуя о силе пережитых чувств, о глубине пережитого опыта. — Последний спустившийся – трус, — бросила она, слова, произнесённые нарочито небрежно, словно это был всего лишь спор, игра, шутка. Но за этой внешней небрежностью скрывалась тревога, надежда, вызов. Блейк предлагала Стонем следовать за ней, принять её вызов, доказать свою смелость, доказать свою любовь. Она бросала ей вызов, чтобы проверить её чувства, чтобы узнать, готова ли Эффи отказаться от своей маски, готова ли она довериться ей, готова ли она любить. Уже хватаясь за скользкие, мокрые перекладины лестницы, будто не собиралась давать время на обдумывание, будто хотела скорее уйти. Эффи застыла на секунду, словно парализованная, глядя ей вслед. Она была ошеломлена, потрясена, взволнована. Она не знала, что делать, что говорить, как реагировать. Она чувствовала, что её мир перевернулся, что всё, во что она верила, рухнуло. Потом резко вытерла лицо рукавом, грубо, пытаясь стереть следы поцелуя, пытаясь вернуться к своему прежнему состоянию, пытаясь отрицать то, что произошло. Но это было бесполезно. Поцелуй оставил свой след в её душе, изменил её навсегда. И бросилась догонять, чувствуя, как что-то внутри – что-то давно забытое – начало шевелиться. Это было что-то, что она давно похоронила в глубине своей души, что-то, что она боялась признать, что-то, что она отчаянно пыталась скрыть. Что-то вроде азарта. Желание победить, желание доказать свою смелость, желание испытать новые ощущения, желание почувствовать себя живой. Что-то вроде жизни. Желание любить, желание быть любимой, желание быть счастливой. И она побежала вниз, за Октавией, за своей любовью, за своей судьбой, за своей жизнью.