Мы будем гнить вместе

23:47 Бар Бар «Арк» являл собой не просто увеселительное заведение, а скорее портал в иную реальность, в мир мрака, порока и отчаяния. Он прятался в чреве старого промышленного. Здание, когда-то служившее символом прогресса и процветания, теперь превратилось в безликую коробку, заполненную тенями и воспоминаниями о былой славе. Оно стояло на окраине города, словно изгой, отвергнутый обществом, забытый властями, обреченный на медленное и мучительное разрушение. Вход в бар был скрыт от посторонних глаз, замаскирован под случайный люк, незаметную дверь, едва различимую в сумраке ночи. Он не манил яркими огнями, не завлекал громкой музыкой, он скорее отпугивал своим мрачным видом, своим ощущением заброшенности и опасности. Найти его случайно было практически невозможно, его знали только избранные, те, кто искал приключений на свою голову, те, кто жаждал острых ощущений, те, кто готов был рискнуть всем ради кратковременного забвения. Единственным ориентиром, указывающим на присутствие бара, служила потрескавшаяся неоновая вывеска, тускло освещавшая небольшой участок стены над входом. Вывеска, когда-то яркая и привлекательная, теперь облупилась и выцвела, словно отражая судьбу самого бара, его постепенное угасание и приближение к неминуемому концу. Неоновые буквы, образующие название "Арк", мигали как предсмертная аритмия, неритмично и хаотично, то вспыхивая ярким светом, то погружаясь в темноту. Это мигание создавало жуткую атмосферу, словно бар подавал сигнал бедствия. Эффи, приблизившись к ржавой двери, задержалась на секунду, испытывая смешанные чувства. Любопытство, азарт, страх, сомнение – все они боролись в ее душе, пытаясь определить ее дальнейшие действия. Она чувствовала, как бас изнутри вибрирует у нее в грудной клетке, словно предчувствие надвигающейся бури, словно предупреждение о том, что ее ждет впереди. Эти вибрации проникали в каждую клеточку ее тела, вызывая дрожь и ощущение тревоги. — Что, передумала? — в голосе Октавии, прозвучавшем за ее спиной, звучала насмешка, но в то же время – и скрытое беспокойство. Она словно пыталась подтолкнуть Эффи к действию, заставить ее принять решение, но в то же время – и предостеречь ее от опрометчивого шага. Блейк стояла в двух шагах от нее, закуривая новую сигарету. Оранжевый свет фонаря, расположенного над входом в бар, выхватывал из темноты резкие черты ее лица, делая их еще более выразительными и запоминающимися. Высокие скулы, жесткая линия подбородка – все эти детали создавали образ сильной и в то же время – уязвимой женщины. — Просто оцениваю обстановку, — Стонем ответила сдержанно, пытаясь скрыть свое волнение. Она не хотела показывать Октавии, что боится, что сомневается, что ей не по себе. Она потянулась за своей пачкой сигарет, но Октавия неожиданно протянула ей уже зажженную сигарету. Этот жест был полон противоречий, он одновременно демонстрировал заботу и пренебрежение, уважение и презрение. Октавия словно говорила: "Я знаю, что ты боишься, я знаю, что тебе нужна поддержка, но я не собираюсь тебя жалеть, я просто помогу тебе пройти через это". Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Холодные. Но притягивающие. Это прикосновение было мимолетным, случайным, но оно вызвало у обеих странное чувство. Они почувствовали электрический разряд, пробежавший по ее телу, словно их связывала невидимая нить. Они почувствовали притяжение, которое невозможно было объяснить, влечение, которое противоречило их разуму, но подчиняло их чувства. Переступив порог бара «Арк», Эффи словно оказалась в эпицентре хаоса, в вихре необузданной энергии, в самой пасти ада. Внутри царила атмосфера душной клаустрофобии, смешанная с ощущением всеобщей свободы и безнаказанности. Бар оказался адским котлом из тел, пота и перегара, где люди, словно потерявшиеся души, искали утешения в алкоголе, музыке и случайных связях. Это был мир, где правила приличия и морали переставали действовать, где каждый мог быть тем, кем хотел, где можно было забыть о своих проблемах и на время раствориться в толпе. Атмосфера была настолько плотной и насыщенной, что ее можно было потрогать руками. Воздух был пропитан запахом дешевого алкоголя, пролитого пива, табачного дыма, пота и чего-то неуловимо гнилостного, словно в этом месте умирали надежды и мечты. Этот коктейль запахов бил в нос, вызывая тошноту и головокружение, но в то же время – и странное чувство опьянения, словно в этом месте можно было забыть обо всем и на время потерять связь с реальностью. Неон синего и красного цвета резал глаза, создавая дискомфорт и вызывая ощущение дезориентации. Свет бил в лицо, словно прожекторы, ослепляя и лишая возможности нормально ориентироваться в пространстве. Эти цвета, символизирующие страсть и опасность, словно предупреждали о том, что в этом месте нужно быть осторожным, что здесь все не так, как кажется, что за яркой оберткой скрывается тьма и отчаяние. Неон отражался от потных тел, создавая причудливые тени и искажая лица людей, делая их похожими на маски, скрывающие их истинные чувства и намерения. Музыка, звучавшая в баре, была далека от привычных мелодий и ритмов. Это был какой-то экспериментальный индастриал, состоящий из хаотичных звуков, искаженных семплов и монотонных битов, который бил по барабанным перепонкам с такой силой, что Эффи почувствовала, как зубы сомкнулись в унисон ритму. Эта музыка вызывала головную боль, раздражение и желание убежать из этого места как можно скорее. Но в то же время – в ней была какая-то притягательная сила, словно она гипнотизировала и заставляла двигаться в такт, забывая обо всем на свете. Стонем пробиралась к бару сквозь толпу, чувствуя на себе взгляды сотен глаз. Взгляды эти были разные – любопытные, оценивающие, похотливые, агрессивные, но ни один из них не выражал доброжелательности или сочувствия. Она чувствовала на себе взгляд Октавии. Та шла следом, но не близко — будто давала ей пространство, но не выпускала из виду. Этот взгляд был одновременно защищающим и контролирующим, словно Октавия оберегала ее от опасностей, подстерегающих ее в этом месте, но в то же время – и следила за каждым ее шагом, не позволяя ей выйти из-под ее контроля. Бармен, Джон Мерфи, даже не взглянул на них. Он был погружен в свою работу, смешивал коктейли, наливал напитки, принимал деньги, вытирал стойку, словно не замечая ничего вокруг. Он был похож на робота, запрограммированного на выполнение определенных действий, лишенного эмоций и чувств. Его лицо было испещрено морщинами, его глаза были потухшими и безжизненными, его движения были медленными, но уверенными. Он устал от однотипности. Ничего нового. В этом баре не было ничего нового для него. Он видел сотни таких, как Эффи и Октавия, видел их страхи, их надежды, их мечты, видел, как они приходят и уходят, как они ломаются и погибают. Он перестал реагировать на них, перестал сочувствовать им, перестал верить в то, что в этом месте может произойти что-то хорошее. Он просто делал свою работу, пытаясь выжить в этом аду, сохранить остатки своей человечности. — Двойной виски. Без льда, — Эффи махнула рукой, привлекая внимания к себе. Она сделала это вызывающе, намеренно громко, чтобы привлечь внимание не только бармена, но и всех остальных посетителей бара. — И мне, — бросила Октавия, привалившись к стойке, — но со льдом, — ее голос звучал спокойно и уверенно, она была здесь не впервые, она чувствовала себя здесь как дома. Эффи, заказывая виски без льда, хотела получить максимальную дозу алкоголя, максимально быстро опьянеть, максимально быстро забыть обо всем. Она хотела почувствовать прилив адреналина, почувствовать себя сильной и неуязвимой, забыть о своих страхах и проблемах. Октавия, заказывая виски со льдом, хотела продлить удовольствие, насладиться вкусом напитка, сохранить ясность ума. Она не хотела терять контроль над ситуацией, она хотела оставаться бдительной и готовой к любым неожиданностям. Стонем жила одним днем, не думая о будущем, не задумываясь о последствиях. Она хотела получить все и сразу, не прилагая усилий, не жертвуя ничем. Блейк жила осознанно, планировала свои действия, учитывала риски. Она понимала, что за все нужно платить, что каждое решение имеет свои последствия. 00:03 Они пили молча, погруженные в свои мысли, отгородившись от окружающего хаоса невидимой стеной. Молчание это было не комфортным, не дружелюбным, а скорее напряженным и выжидательным. Эффи чувствовала, как алкоголь растекается по венам, согревая изнутри. Тепло это было обманчивым, кратковременным, вспышка, за которой последует еще больший холод. Алкоголь притуплял ее чувства, снижал уровень тревоги, давал ей иллюзию контроля над ситуацией. Она пила, чтобы забыть, чтобы не думать о том, что ее ждет впереди, чтобы на время отключиться от реальности. Она чувствовала, как ее тело расслабляется, как ее мышцы перестают быть напряженными, как ее сознание становится более расплывчатым и размытым. Алкоголь словно окутывал ее мягким одеялом, защищая от внешнего мира, полного очередной боли. Но она знала, что это – лишь временное убежище, что рано или поздно ей придется вернуться в реальность, столкнуться с ее проблемами и опасностями. Октавия пила иначе — медленно, будто растягивая момент, наслаждаясь каждым глотком, словно в этом напитке была заключена вся ее жизнь. Она не торопилась опьянеть, не хотела терять контроль. Она пила, чтобы наблюдать, чтобы анализировать, чтобы быть готовой к любым неожиданностям. Ее глаза блуждали по залу, скользили по лицам людей, изучали их движения, пытаясь разгадать их намерения. Она сканировала окружающее пространство, выявляя потенциальные угрозы, запоминая каждую деталь, чтобы быть готовой к любой опасности. Но Эффи знала — все внимание Октавии было на ней. Она чувствовала ее взгляд, ощущала его на своей коже, словно прикосновение. Этот взгляд был одновременно изучающим и оценивающим, словно Блейк пыталась разгадать ее, понять ее истинные намерения, узнать, что она скрывает. — Так вот твое обычное место? — крикнула Стонем, перекрывая громкую музыку. Этот вопрос был также провокацией, попыткой вывести Октавию из равновесия, заставить ее открыть свои карты, показать свои истинные чувства. Эффи хотела знать, насколько хорошо она ее знает, насколько она может ей доверять, или, насколько ей можно играть. — Иногда, — Блейк пожала плечами, бегая взглядом по помещению. В этом ответе не было искренности, только уклончивость и желание избежать откровенного разговора. Она не хотела делиться своими секретами, не хотела раскрывать свою душу перед незнакомкой. Взгляд ее, бегающий по помещению, свидетельствовал о ее нервозности, о ее желании избежать зрительного контакта с Эффи. Она боялась, что Эффи увидит в ее глазах то, что она хотела скрыть. — А в другие дни? — Стонем не смотрела в её сторону, стараясь не выдать своего интереса. Она задала этот вопрос, чтобы проверить ее реакцию, чтобы понять, легко ли ее вывести из себя. Октавия не ответила. Промолчала. Не хотела раскрывать свои тайны. Не незнакомке, которую она только что увидела. Молчание ее было красноречивее любых слов. Оно говорило о ее недоверии, о ее скрытности, о ее желании сохранить свою независимость. Она не хотела впускать в свою жизнь чужого человека, не хотела делиться своими секретами, не хотела раскрывать свои уязвимые места. 00:32 Туалет Туалет бара «Арк» представлял собой жалкое зрелище, отражение деградации и отчаяния, царящих в этом месте. Это было грязное и зловонное помещение, пропитанное запахом мочи, хлорки и дешевого табака. Стены были покрыты слоями граффити, хаотичными надписями и рисунками, оставленными безымянными посетителями, словно крики души, вырвавшиеся из глубин их подсознания. Граффити эти были разнообразными по содержанию и стилю, от бессмысленных росчерков и абстрактных фигур до политических лозунгов и любовных признаний. Среди них можно было встретить имена, даты, цитаты из песен и фильмов, оскорбления, угрозы и призывы к насилию. Все они вместе создавали хаотичную мозаику, отражающую сумбурность и бессмысленность жизни в этом городе. Зеркало, висевшее над раковинами, было настолько разбито, что отражало их лица фрагментами, искажая их черты и делая их похожими на призраков. А может они уже были призраками самих себя. Смотреться в него было неприятно и даже страшно, словно вглядываться в бездну, в которой можно было потерять себя навсегда. Эффи смотрела на свое отражение — размытое, с темными кругами под глазами, с губной помадой, стертой по краям. Она видела в зеркале не себя, а лишь тень себя, искаженную версию, отражающую ее усталость, ее разочарование, ее потери. Темные круги под глазами говорили о бессонных ночах, о тревожных мыслях, о пережитом стрессе, о ее главных ночных кошмарах, от которых она никогда не избавится. — Ты вообще живая? — спросила она, не глядя на Октавию. Вопрос этот был обращен скорее к себе, чем к ней. Она словно сомневалась в своей собственной жизни, в своей собственной реальности. Уже давно сомневалась. Уже не помнит, когда в последний раз не сомневалась. Блейк стояла у раковины, смывая с рук чью-то кровь — то ли свою, то ли нет. Да и уже это неважно. Давно стало неважным. — А ты? — она мельком посмотрела в зеркало. Их взгляды встретились в зеркале, в этом калейдоскопе осколков, отражающих их разбитые души. Встреча взглядов была мимолетной, но в ней было что-то пронзительное и глубокое. Они словно увидели друг в друге отражение своих собственных страхов, своих собственных страданий, своих собственных надежд. "Прежде чем судить меня, посмотри на себя, ты не лучше меня, ты такая же, как я. Возможно, даже хуже" — истинное значение заданного вопроса. — Я не из тех, кого можно спасти, если тебе это интересно, — фраза эта прозвучала как приговор, как заявление о своей безнадежности, как отказ от любой помощи. В этих словах чувствовалась гордость, независимость, нежелание быть обязанной кому-либо. Она не хотела, чтобы ее жалели, не хотела, чтобы ее спасали, она хотела сама справиться со своими проблемами, сама выбрать свой путь. Эффи резко развернулась. Они оказались так близко, что она видела каждую ресницу Октавии, каждую трещинку на ее потрескавшихся губах. Эта близость была пугающей и завораживающей, словно они вдвоем стояли на краю пропасти, готовые сорваться вниз. Желая сорваться вниз. Они чувствовали дыхание друг друга, ощущали тепло, видели в глазах собеседницы отражение своей собственной души. — Меня спасать никто не пробовал, — в голосе Стонем была до боли простая эмоция. Смирение. Равнодушие. Привычка надеяться только на себя. Внезапно наступившая тишина оглушила их. В хаотичном шуме бара, в этом постоянном потоке звуков и голосов, привыкнуть к тишине было невозможно. Казалось, даже музыка, весь вечер грохочущая и давящая, будто стихла на мгновение, испугавшись напряжения, повисшего в воздухе. Тишина эта была не естественной, не спокойной, а скорее зловещей и выжидательной, предвещающей что-то важное и неизбежное. Тишина обнажила их души, сделала их уязвимыми и беззащитными, лишила их возможности прятаться за масками и ролями. В этой тишине они могли слышать биение сердец друг друга, чувствовать дыхание друг друга, ощущать вибрации, исходящие от тел друг друга. Октавия медленно подняла руку и стерла большим пальцем каплю пота с виска Эффи. Это движение было спонтанным, непроизвольным, словно управляемым какой-то неведомой силой. Оно было нежным и заботливым, словно она хотела уберечь Эффи от чего-то плохого, защитить ее от боли и страдания. В этот момент в Октавии что-то сломалось. Она сама не поняла, что именно, не смогла объяснить, что произошло в ее душе, что заставило ее совершить этот поступок. Но сама позволила этому случиться, не сопротивлялась, не оттолкнула Стонем, не убежала от своих чувств. Она сдалась, признала свое поражение, позволила себе быть слабой. Почему-то теперь Эффи выглядела не как обычная незнакомка с остановки, не как случайная попутчица, не как объект. По-другому. Но непонятно как именно. В ее глазах Октавия увидела что-то новое, что-то, что раньше не замечала, что-то, что ее привлекло, что ее заинтриговало, что ее заставило захотеть узнать ее лучше. Что заставило ее дышать чаще. Может быть, это была ее сила воли, ее решимость, ее готовность бороться за свои идеалы. Может быть, это была ее красота, ее загадочность, ее неповторимость. Октавия не могла объяснить, что именно изменилось в Эффи, но она чувствовала, что она больше не может ее игнорировать. — Завтра. На той же остановке. Не опаздывай, — в голосе Блейк был приказ и что-то более глубокое. Что-то более глубокое, скрытое за приказом, говорило о ее влечении к Стонем, о ее желании видеть ее снова, о ее надежде на продолжение знакомства. Она словно боялась, что Эффи не придет, что она разочаруется в ней, что она исчезнет из ее жизни навсегда. Или, наоборот, страх, что та все же придет, и тогда страдать будет уже Октавия. Долго. Больно. Мучительно. И Октавия ушла, оставив за собой шлейф дыма и странное ощущение под кожей — будто кто-то провел раскаленным лезвием по нервам. Уход ее был внезапным и быстрым, она боялась, что, задержавшись еще на секунду, она потеряет контроль над ситуацией, что она раскроет свои чувства, что она покажет свою слабость. Эффи осталась одна перед разбитым зеркалом, с тысячью вопросов и странным желанием бежать за ней. Тысяча вопросов кружилась в ее голове, не давая ей покоя. Кто такая Октавия? Чего она от нее хочет? Почему она так к ней тянется? Что ее ждет завтра на остановке? Стоит ли ей идти? Странное желание бежать за ней было сильнее ее разума, сильнее ее страха, сильнее ее гордости. Она хотела догнать ее, остановить ее, сказать ей что-то важное, признаться, что сегодня она почувствовала «жизнь». Но она не могла, она была скована своим страхом, своей гордостью. Своими демонами. Стонем допила виски, пытаясь заглушить свои чувства, забыть о случившемся, вернуться в прежнее состояние. Алкоголь не помогал, он лишь усиливал ее волнение, делал ее более уязвимой. Дурацкое чувство. Но живое.