K.Y.U.B.I.

      Утро встретило квартиру серым, безрадостным светом, который едва пробивался сквозь грязное окно, делая пылинки, танцующие в воздухе, видимыми. Воздух был тяжелым, пропитанным невысказанными словами и вчерашним разочарованием, которое, казалось, осело на всех поверхностях липким, невидимым слоем. Итачи сидел за кухонным столом, медленно помешивая ложкой в чашке с дешевым синтетическим кофе, который давно остыл. Он не спал почти всю ночь, снова и снова прокручивая в голове вчерашний разговор. Холодный, отчужденный взгляд Саске стоял у него перед глазами. Он проанализировал каждую интонацию, каждый жест, пытаясь найти ошибку в своем ответе, но приходил к одному и тому же выводу: он сказал то, что должен был. Он защитил его. Но тревога, как ржавчина, все равно разъедала его изнутри, превращаясь в тупую, ноющую боль в груди.       Шисуи двигался по маленькой кухне с преувеличенной, почти отчаянной бодростью. Он пытался прорвать лед тишины обыденностью, словно громким звуком работающего тостера можно было заглушить напряжение, висевшее в воздухе. Он готовил завтрак, и запах жареных тостов был единственным живым и теплым запахом в этой промерзшей квартире. Он делал это для Саске. Чтобы для него это было просто еще одно утро, чтобы защитить его от той тьмы, которая поглотила их с Итачи. Он видел, как Итачи угасает, и видел, как Саске черствеет, и чувствовал себя абсолютно бессильным, запертым между двумя дорогими ему людьми, которых он не мог спасти.       Дверь в спальню открылась, и вошел Саске. Он был уже одет в школьную форму, его волосы были аккуратно уложены. На его лице была маска спокойного, почти скучающего безразличия. Он ничем не выдавал бурю, которая бушевала внутри него прошлой ночью. Решение было принято. План — составлен. Сегодня он в последний раз сыграет роль младшего брата.       — Доброе утро, — ровным голосом сказал он, садясь за стол.       — Доброе, — Шисуи поставил перед ним тарелку с тостами, его улыбка была немного натянутой, слишком яркой для этого серого утра. — Ешь. Нужно набраться сил перед уроками. Снова будешь гонять этого Узумаки?       Саске пожал плечами, откусывая тост. Он жевал медленно, методично. Еда казалась безвкусной, как пепел. Он смотрел на Итачи, который так и не поднял на него взгляда, продолжая водить ложкой по дну чашки, словно пытаясь найти там ответы. Он видел его бледное лицо, темные круги под глазами, видел, как дрогнули его пальцы, когда он поставил чашку на стол. Он видел не брата. Он видел симптом. Симптом болезни под названием "слабость". Затем он посмотрел на Шисуи, который суетился, пытаясь создать иллюзию нормальной семьи, и его фальшивая бодрость вызывала лишь раздражение. И он не чувствовал ничего. Ни любви, ни ненависти. Лишь холодную, отстраненную жалость. Они были частью мира, который он решил оставить позади.       — Мне пора, — сказал он, доев ровно половину. Он поднялся, взял свою школьную сумку, которая была чуть тяжелее обычного. Внутри, под учебными дата-чипами, лежал небольшой сверток с самым необходимым. — Опаздываю.       Шисуи пошел проводить его к двери, положив руку ему на плечо. Прикосновение было теплым, привычным, но Саске не почувствовал ничего, кроме легкого раздражения.       — Хорошего дня, Саске. Будь осторожен.       Саске на мгновение замер на пороге. Он обернулся и посмотрел на них в последний раз. На Шисуи, с его вымученной, полной усталости улыбкой. На Итачи, который наконец-то поднял на него свой уставший, полный боли взгляд. Он запоминал их. Не как братьев. А как напоминание о том, кем он никогда не станет. Как экспонаты в музее своего прошлого.       — Увидимся вечером, — сказал Саске.       Это была его первая, идеальная ложь. И она сорвалась с его губ так легко.       Дверь за ним закрылась. Шисуи тяжело вздохнул и прислонился к ней, закрыв глаза. Тишина, которую он так старательно пытался прогнать, вернулась, став еще более оглушительной. Итачи отставил свою чашку.       — Нам тоже пора, — тихо сказал он.       На крыше старого жилого блока Какаши лежал неподвижно, как горгулья. Утренний свет был тусклым, фильтрованным, но даже он казался слишком ярким; его стихией была ночь. Днём он — человек, которого видят другие; ночью — тот, кто видит всех. Его имплант работал в пассивном режиме, отсекая лишний шум и фокусируясь на одной тепловой сигнатуре, единственной, что имела значение. Внизу, в грязном переулке, хлопнула дверь подъезда. Тонкая фигура выскользнула в поток людей. Саске.       Слова Обито вчера ещё гремели у него в голове, как системная ошибка, которую невозможно заглушить:       «Щенок умнее, чем кажется. Он сделает вид, что идёт в Академию. Ты — его ангел-хранитель. Проводишь до врат. И когда передача состоится, ты мне доложишь. И главное, Какаши... не вмешивайся».       Он наблюдал, как мальчик с жёсткой, сдержанной походкой растворяется в людской реке. Перед самым уходом, за завтраком, он бросил братьям через плечо обычное, почти небрежное:       — Увидимся вечером.       Они поверили.       Теперь Какаши видел, как это короткое, будничное «увидимся» превращается в прощание. «Холодный маленький ублюдок», — с горьким восхищением подумал он. — «Быстро учишься».       Он двинулся по крышам как тень — бесшумно, отточенно. Саске шёл быстро, но не в школу: он свернул к промышленной зоне, по маркерам, которые для него оставил Орочимару. Юношеская ярость и решимость гнали его вперёд; он не знал, что за ним идёт тень, и не видел глаз, что следили за каждым его шагом.       Первое вмешательство Какаши было почти врачебным — тонким и незаметным. У патрульного поста двое полицейских лениво смахивали руками, пока их терминалы мигали в скуке. За считанные секунды Какаши слил в их систему фальшивый вызов: «драка с применением оружия в соседнем квартале». Два человека, жаждавшие действия, рванули по сиренам, оставив пост пустым ровно на тридцать секунд — ровно столько, сколько Саске потребовалось, чтобы проскользнуть мимо.       Второй шаг требовал большей смекалки. Один из патрульных дронов зацепил Саске оптикой и начал снижение для идентификации: «Аномалия: несовершеннолетний без сопровождения в промышленной зоне».       По нейронной связи импланта прошёл лёгкий всплеск интереса: короткий, холодный электрический укол в затылке. Обито наблюдал.       Какаши не дрогнул. Он послал дрону команду на отмену: «ложная тревога, возврат на базу», замаскировав под солнечный блик, сбой распознавания. Всплеск интереса от Обито стих. Это было прекрасно и отвратительно одновременно — он чувствовал, как чья-то ярость где-то глубоко сжимает кольцо, если что-то идёт не по плану; и знал, что любая ошибка сейчас будет оплачена приговором.       Он был идеальным ангелом-хранителем: эффективным, бесшумным — и мёртвым внутри. Каждый его шаг был выверен, каждый манёвр — логика, выведенная из страха. И всё же в груди, под железной маской, тлела память о том заводе, о той ночи, о лице Обито за разбитым стеклом шлюза. Тогда он тоже делал выбор. Тогда он тоже повёл того, кого любил, на заклание. Теперь он лично расчищал путь. Теперь он снова помогал направить мальчика в пасть змеи.       Они дошли до точки. Заброшенный индустриальный сектор на краю города — ржавые каркасы складов, полуразрушенные мосты, голые балки, тянувшиеся к небу как кости чего-то гигантского и мёртвого. Саске остановился у входа в старый канализационный туннель; на бетонной плите у порога был вырезан едва заметный знак — символ Уробороса.       Из темноты выдвинулась фигура. Кимимаро, бледный, не совсем живой, и в этом лежало обещание гибели и верности. Они обменялись короткими словами: без улыбок, без лишних жестов. Саске шагнул в темноту, и тьма поглотила его.       Какаши смотрел, пока тень мальчика не растворилась в глубине тоннеля. Приказ Обито — не вмешивайся — эхом отдавался в его голове. Он вспомнил грохот падающих балок, запах жжёного металла, лицо Обито за аварийным стеклом. Он снова стоял на том же месте и снова делал тот же выбор, только теперь он был не свидетелем, а соучастником.       Он остался на крыше ещё долго после того, как юноша скрылся. Утренний смог казался гуще, город — холоднее. Сердце билось ровно, как отточенный метроном, но внутри горела бесконечная пустота. Наконец, он активировал защищённый канал связи.       — Говори, — прозвучал в ухе голос Обито, ровный и лишённый тепла.       Какаши сделал глубокий вдох. Холодный утренний воздух щекотал лёгкие, как щепка обжигает кожу.       — Объект достиг конечной точки. Контакт установлен, — произнёс он ровно, отмеренно, как это требовалось по протоколу.       Он задержал паузу, заставляя себя закончить слова, которые превращали ребёнка в товар и его самого — в соучастника.       — Посылка доставлена.

***

      Обратная дорога из пентхауса в Нижний город поздно вечером проходила в полной, гнетущей тишине. Итачи сидел на заднем сиденье бесшумного седана, глядя на проносящиеся мимо неоновые огни, которые размывались на мокром асфальте, превращаясь в акварельные пятна. Рядом, как и всегда в последние недели, сидел Шисуи. Он не смотрел на Итачи. Он смотрел прямо перед собой, его лицо было непроницаемой маской, но напряженные плечи выдавали все, что он чувствовал. Их вынужденная близость, приказ Обито, превратилась в самую изощренную из пыток. Они были рядом, но между ними пролегала пропасть.       Когда машина остановилась в их грязном переулке, они вышли и молча пошли к подъезду. Каждый шаг Итачи отдавался тупой болью в груди, а усталость была такой глубокой, что казалось, въелась в самые кости. Он был выжат, как лимон, ментально и физически.       Квартира встретила их тишиной. Но тишина была другой. Не напряженной, как обычно, а звенящей, неестественно пустой. В ней не было даже едва уловимого гула работающего терминала из комнаты Саске.       — Саске? — тихо позвал Шисуи, включая свет в коридоре. Он всегда делал это первым, когда они возвращались, чтобы не разбудить Саске резким светом из общей комнаты.       Ответа не было.       Они обменялись быстрыми, тревожными взглядами. Итачи прошел на кухню. На столе стояла тарелка с ужином, накрытая крышкой. Остывшая.       — Он, наверное, уже спит, — сказал Шисуи, но в его голосе не было уверенности. Он пытался убедить самого себя. — День был тяжелый.       Итачи, не говоря ни слова, подошел к двери в комнату Саске. Она была приоткрыта. Он толкнул ее.       Комната была идеально убрана. Слишком идеально. Кровать была заправлена с военной точностью, на которой Саске никогда не был способен. На полу не валялись учебные дата-чипы. На стуле не висела школьная форма. Воздух был неподвижным и холодным.       Итачи медленно прошел к столу. Шисуи вошел следом, застыв у него за спиной.       На полированной поверхности, точно по центру, лежал старый, поцарапанный протектор из Академии. Тот самый, который Итачи когда-то отдал Саске в знак их связи, их общей мечты. Металлическая пластина тускло блестела в свете ночника.       И поперек символа клана Учиха была проведена одна-единственная, глубокая, яростная царапина.       И больше ничего. Ни записки. Ни вещей. Ни Саске.       Итачи стоял и смотрел на этот перечеркнутый символ. Он не кричал. Он не плакал. Он вообще ничего не чувствовал. Мир вокруг него просто... выключился. Звуки города за окном, гул холодильника, даже боль в его собственной груди — все исчезло. Его мозг, его величайшее оружие, его гений-аналитик, который просчитывал тысячи переменных в секунду, просто выдал системную ошибку. Данные не сходились. Результат был невозможен. Симуляция провалена.       Я проиграл.       Все его жертвы. Три трупа на складе. Его собственная душа, проданная в рабство. Его здоровье, тающее с каждым днем. Каждая ложь, сказанная Обито. Каждый холодный взгляд, брошенный на Шисуи. Все это было ценой. Ценой за безопасность Саске.       И он проиграл.       Рядом с ним Шисуи издал тихий, сдавленный звук, похожий на хрип. Он бросился к шкафу, рывком распахнул его. Пусто. Он заглянул под кровать. Пусто. Он начал лихорадочно проверять ящики, выбрасывая на пол их скудное содержимое. Его действия были резкими, отчаянными, иррациональными. Он искал не Саске. Он искал ошибку в реальности. Доказательство того, что этого не происходит.       — Нет... — выдохнул он. — Нет, нет, нет... Когда? Как мы не заметили?! Я должен был быть здесь... Я должен был следить за ним, а не за тобой!       Он повернулся к Итачи, его лицо было искажено смесью ужаса и сокрушительной, всепоглощающей вины. Он был здесь. Он был их защитником. И он провалился. Он не смог защитить никого.       Он подбежал к Итачи и схватил его за плечи, пытаясь вырвать из ступора.       — Итачи! Скажи что-нибудь! Итачи!       Но Итачи не ответил. Он все так же стоял и смотрел на перечеркнутый символ. На символ своего абсолютного, сокрушительного провала. На эпитафию на могиле его души.       Шисуи в отчаянии встряхнул его, и в этот момент что-то изменилось. Физический толчок, отчаянный крик Шисуи — все это стало для его зависшей системы командой принудительной перезагрузки. Пустота в его глазах медленно начала сменяться чем-то другим. Не болью. Не горем.       А холодом. Абсолютным, выжигающим все живое холодом.       Он медленно протянул руку и взял протектор. Холод металла был реальным. Царапина под его пальцем была реальной.       — Что... что мы будем делать? — прошептал Шисуи, его руки безвольно опустились. Его гнев и паника утонули в ледяном спокойствии Итачи.       Итачи медленно поднял на него глаза. В них не было больше ни страха, ни отчаяния. Только пустота и новая, ужасающая в своей простоте, цель.       — Я верну его.       КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ