K.Y.U.B.I.

      Ночь в Нижнем городе дышала неоном и страхом. Слухи текли по нему, как ядовитая река, прорывались сквозь ржавые трубы и заброшенные каналы связи. Кто-то шептал в барах, кто-то оставлял зашифрованные пакеты данных в подпольных сетях. Рин научилась отделять шум от истины — по голосам, по глазам, по ранам, которые приходилось зашивать ночью.       Вызов поступил поздно ночью. Короткое, зашифрованное сообщение на ее терминале, лишенное всяких опознавательных знаков: «Пентхаус. Срочно». Без подписи. Но она знала, от кого оно. Только один человек мог вызвать ее так — коротко, властно и не предполагая отказа. Ее сердце пропустило удар, а затем забилось ровным, тяжелым ритмом. Страх давно стал ее привычным спутником.       Когда она прибыла, ее встретил Белый Зецу и молча проводил в кабинет Обито. Было тихо. Слишком тихо. В воздухе — стерильный холод и едва уловимый запах крови, который не смогли скрыть даже очистители воздуха. Обито сидел спиной к ней, освещённый только мерцающим светом голограмм. Панорамное стекло отражало его силуэт, делая его похожим на чёрную дыру посреди города. Даже не глядя на неё, он казался существом, которое видит всё.       — Рин, — голос Обито был ровным, безразличным. — Осмотри его.       Рядом, на низком диване из черной кожи, сидел один из его людей, которого Рин видела раньше в коридорах штаб-квартиры. Его лицо было разбито, губа рассечена, но он сидел прямо, боясь издать лишний звук или встретиться взглядом с хозяином кабинета.       Рин молча подошла к мужчине с медицинской сумкой. Она работала быстро и профессионально, ее пальцы привычно обрабатывали раны, накладывали швы, вводили обезболивающее. Она ощущала на себе взгляд Обито даже сквозь отражение в стекле.       — Я слышал, представление прошло успешно, — раздался голос Кисаме из динамика на столе, с хрипотцой помех.       Обито усмехнулся, и этот тихий, лишенный веселья звук заставил Рин поежиться.       — Мальчишка справился лучше, чем я ожидал, — сказал он. — Нужно только правильно его настроить. Давление. Мотивация. И он сделает всё, что я прикажу.       Пальцы Рин на мгновение замерли над раной. Она продолжала накладывать повязку, превратившись в слух, стараясь, чтобы ее дыхание оставалось ровным.       — А младший? — спросил Кисаме. — Не слишком ли это было для него?       — Саске? — Обито медленно повернулся в кресле, и в стекле дрогнуло отражение его ухмылки. — Настоящий Учиха. Он смотрел, как его брат убивает троих, и даже не вздрогнул. Скоро он поймёт, что сила важнее чувств. А семья — лишь инструмент.       Рин почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Саске... Она вспомнила маленького, серьезного мальчика, которого несколько раз видела во дворе их дома. Его темные, доверчивые глаза. И представила, что в них сейчас.       Она закончила работу и молча отошла.       — С ним все будет в порядке, — сказала она, ее голос был ровным, как у автомата. — Глубокое рассечение и несколько ушибов. Шрамы останутся.       — Отлично, — кивнул Обито, отключая связь. — Шрамы — это хорошее напоминание о дисциплине. Можешь идти.       Рин вышла, но слова застряли внутри. Она шла домой, не помня дороги. В голове звучало: он привёл туда Саске. Он заставил Итачи... на глазах у ребёнка.       Её квартира встретила её тишиной. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Одно дело — жестокость по отношению к своим солдатам. Это было ужасно, но это были правила их мира. Но втягивать в это маленького ребенка, травмировать его, использовать как рычаг давления — это был новый, запредельный уровень садизма. Это уже не было стратегией. Это было чистое, незамутненное зло, наслаждающееся своей властью.       В этот момент ее многолетняя стратегия выживания, построенная на молчании и незаметности, рухнула.       «Пока Наруто забыт, он в безопасности», — так она думала все эти годы. Она бросила его в приюте, обрекла на жизнь уличного мальчишки, но она сделала это, чтобы он стал призраком, невидимым для Обито.       Но теперь, после истории с Саске, ее логика перевернулась с ног на голову.       «Если Обито способен на такое с Саске — наследником клана, мальчиком, который находится у всех на виду, — то что он сделает с Наруто, когда вспомнит о нем?»       Мысль была острой, как скальпель. И она вернула ее на одиннадцать лет назад, в ту ночь, которая изменила все.       ...Дождь лил стеной, как будто небеса пытались смыть сам город, его грехи и его память. Рин возвращалась поздно, уставшая до предела после бесконечных лекций и ночных смен в медицинской академии. Под ногами чавкали лужи, в которых тонули и расплывались отражения неоновых вывесок, рвущих темноту красным и синим. Ветер гнал по переулкам обрывки мусора и старые дата-газеты, будто сам город пытался выплюнуть свои тайны.       Она поднялась по скользкой металлической лестнице к своей квартире — и замерла.       У двери стояла корзина. Плетёная, старая, мокрая насквозь. Сначала Рин подумала о мусоре, оставленном кем-то из соседей, но затем услышала тихий, едва различимый плач, который почти тонул в шуме дождя.       Сердце ухнуло вниз. Она бросилась к корзине и рывком откинула мокрое одеяло.       Внутри лежал младенец. Светлые, как у Минато-сенсея, волосы, огромные синие глаза, полные такого первобытного страха, что у Рин подкосились ноги. Мальчик дышал прерывисто, тонкие пальцы судорожно цеплялись за край одеяла, на котором была вышита одна-единственная спираль. Узумаки.       Рядом стояла сумка. Чёрная, без опознавательных знаков. Рин занесла её внутрь вместе с корзиной, руки дрожали, сердце колотилось в ушах так громко, что заглушало шум ливня.       В квартире было тихо, только дождь барабанил по армированному стеклу. Она открыла сумку — и застыла. Внутри лежали кредитные чипы. Сумма была такой, что можно было купить маленький дом в Верхнем городе. Или молчание.       Тогда Рин поняла. Это не был жест отчаяния. Это была сделка. Кто-то заплатил за тишину. За её тишину. За то, чтобы ребёнок исчез с радаров этого города. Именно тогда, дрожа над корзиной с плачущим мальчиком, Рин осознала: кто-то сильный и опасный только что переписал её жизнь. Она не знала, кто. Но она знала, что теперь они с этим ребёнком связаны одной судьбой.       Впервые в жизни она ощутила настоящий страх — не за себя. За него. За крошечное существо, которое не понимало, что его жизнь уже стала чужой монетой в чужой игре. Она вытащила старый ящик из-под кровати, выгребла из него тряпьё и засунула туда корзину. Мальчик всхлипнул, и она замерла, прислушиваясь к шагам в коридоре. Её сердце стучало так громко, что казалось, его слышно через дверь. — Тихо... пожалуйста, тихо, — шептала она, засовывая ящик глубже.       Это было временное решение. На час. На ночь. На неделю. Она ещё не знала. Но она знала одно: никто не должен узнать, что он здесь. Никто.       Следующие два года она жила, как на пороховой бочке. Тоби приходил всё чаще. Сначала — просто помочь починить что-то в доме, принести еду или лекарства после её длинных смен в академии. Он говорил мягко, улыбался, иногда оставался за чаем. Был почти заботливым. Почти человечным.       Но каждый его визит превращал её жизнь в испытание. Рин ловила себя на том, что прячет игрушки Наруто, что замирает при каждом стуке, что сердце сжимается от страха: вдруг он услышит детский смех за дверью? Вдруг откроет кладовку, где спит ребёнок?       Она знала, что однажды Тоби может прийти не один. Что однажды вместе с ним может войти Обито — и тогда всё кончится.       И когда визиты Тоби стали почти ежедневными, Рин поняла: каждый день, что Наруто проводит здесь, — игра со смертью.       Наруто рос. Он учился ходить, держась за ножки ее стола. Он произнес свое первое слово — «Рин». Он смеялся, когда она корчила ему рожицы, уставшая после бессонной ночи. Он был светом в ее темной, беспросветной жизни. Но этот свет был опасен. Страх Рин крепче сжимал горло.       В одну дождливую ночь она просто поняла: дальше так нельзя. Она нашла приют в самом сердце Нижнего города — грязный, переполненный, тот, где не спрашивали имён и не требовали документов. Там дети терялись, как капли в ливне.       Наруто цеплялся за неё до последнего, его маленькие пальцы вцепились в ее куртку, он не понимал, почему она оставляет его среди чужих, испуганных лиц. Рин ушла быстро, не оглянувшись. И только когда за спиной захлопнулась тяжелая металлическая дверь, она позволила себе расплакаться впервые за два года, сползая по стене в грязном, темном переулке.       Рин резко открыла глаза, возвращаясь в настоящее. Боль от того воспоминания была такой же острой, как и одиннадцать лет назад. Она бросила его, чтобы спасти. Чтобы он затерялся, стал невидимым. Она не знала наверняка, кто именно нажал на курок в ту ночь, но была уверена, что за этим стоял клан Учиха. Она всегда надеялась, что они, захватив власть, просто забыли о Наруто, списали со счетов как незначительную деталь. Но теперь ее страх изменился. Она знала: однажды Обито вспомнит про ребёнка Минато. И когда это случится, будет поздно.       Наруто — сын его злейшего врага. Он не просто убьет его. Он превратит его жизнь в ад. Он будет использовать его в своих играх, как использовал Итачи и Саске. Он будет ломать его медленно, с наслаждением, просто чтобы доказать свое превосходство над мертвым Минато.       Рин не могла больше нести этот груз в одиночку. Ей нужно было рассказать кому-то, кто поймет весь масштаб трагедии. И единственный такой человек — Какаши. Он тоже был учеником Минато. Он тоже служит Обито. Он тоже видел, в кого превратился их друг.       Она не знала, поможет ли он. Она видела, в кого его превратил Обито — в холодную, безразличную тень. Но она решила сделать ставку на того мальчика, которым Какаши когда-то был. Это была ее последняя, отчаянная надежда.       Дрожащими пальцами она открыла на своем терминале старый, давно не используемый зашифрованный канал связи. Канал, который они создали еще в юности, во времена их команды. Она не была уверена, что Какаши до сих пор его проверяет.       Она набрала короткое, состоящее из двух слов сообщение. Сообщение, которое он не сможет проигнорировать.       «Нужна помощь. Узумаки».       Она нажала «отправить». Сообщение исчезло в цифровой пустоте, не оставив следов. Рин закрыла терминал и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Она сделала свой ход. Она рискнула всем, доверившись единственному человеку, у которого был хотя бы призрачный шанс что-то изменить. Теперь оставалось только ждать. И молиться, чтобы ее не нашли первой.

***

      Итачи вернулся к работе над кодом через два дня. Он был опустошен, но в нем зародилась холодная, острая решимость. Этот код был крепостью Обито. И Итачи должен был обратить это оружие против него.       Он отбросил методичный анализ. Хватит стучать в запертую дверь. Пора ее выламывать. Дрожащими от гнева пальцами он начал вводить команды с новой, отчаянной скоростью. Он больше не искал ключ — он искал трещину в фундаменте. Структурную уязвимость, ошибку в самой философии защиты. Он думал не как взломщик, а как диверсант.       Часы текли незаметно. Город за окном погрузился в ночь, превратившись в россыпь далеких, безразличных огней. Итачи не чувствовал ни голода, ни жажды, ни боли в груди. Вся его сущность, вся его ненависть была сконцентрирована в одной точке — на экране перед ним. И вдруг он нашел ее. Крошечную аномалию. Один из защитных протоколов при перезагрузке восстанавливался на долю наносекунды медленнее остальных. Это была ошибка, которую мог заметить только гений на пике своего отчаяния.       Он вцепился в эту уязвимость, как хищник. Поток команд, отточенных и безжалостных, ударил в эту единственную точку. На экране вспыхнуло предупреждение. Затем еще одно. Защита начала давать сбой.       Прорыв не был тихим щелчком. Это был беззвучный коллапс. Сложнейшие слои шифрования, переливающиеся на экране, внезапно замерли, покрылись рябью и исчезли, словно разбитое зеркало, обнажая за собой холодную пустоту.       На экране остался лишь один каталог: ROOT. Сердце Итачи пропустило удар. Он открыл его. Пусто. На мгновение он подумал, что это еще одна ловушка. Но потом увидел его. Крошечный, почти незаметный файл. creator.log. Он не был зашифрован. Он просто лежал там, словно насмешка.       С чувством надвигающейся беды Итачи открыл его. На черном экране вспыхнула одна-единственная строка текста, оставленная создателем. Послание от призрака.       STATUS: FRAGMENTED. CORE INTEGRITY: 11.111%       Фрагмент. Не целое. Лишь осколок.       Холод, не имеющий ничего общего с кондиционированным воздухом пентхауса, медленно пополз по его спине. Все эти недели он пытался взломать не сейф, а лишь замок от одной из девяти ячеек. Ярость, которая вела его к прорыву, уступила место ледяному, тревожному пониманию. Это было нечто гораздо большее, чем он предполагал.       Это была не просто программа. Это была какая-то цифровая гидра, и он всего лишь отрубил ей одну голову.       Он должен был вызвать Обито, даже несмотря на то, что он знал — за ним наблюдают 24 на 7. Спустя несколько минут дверь кабинета бесшумно открылась. Обито вошел, не надев маску. Его лицо было непроницаемым, но в единственном настоящем глазу читалось нетерпеливое, хищное ожидание.       — Ну? — его голос был тихим, но прорезал тишину, как скальпель. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака, Итачи-кун.       Итачи медленно повернулся в кресле, чувствуя, как хрустят затекшие позвонки.       — Я взломал защиту. Но то, что внутри... это не вся программа. Это лишь часть.       Он указал на экран.       — Судя по лог-файлу создателя, это примерно одна девятая от целого. Протокол фрагментирован.       Обито подошел ближе, его взгляд впился в экран. На мгновение на его лице отразилось чистое, незамутненное недоумение. А затем оно сменилось чем-то гораздо более страшным. Не крикливой яростью, а холодным, сжигающим бешенством, которое заставило шрамы на его лице проступить отчетливее. Его губы скривились в уродливой усмешке.       — Он обманул меня, — прошипел Обито, и в его голосе зазвучали нотки металла. — Даже мертвый, он продолжает играть в свои игры. Ублюдок.       Он думал, что в ту ночь украл у Минато его главное творение, его наследие. Он верил, что держит в руках ключ к абсолютному контролю. А оказалось, что все это время у него был лишь осколок этого ключа. Это было не просто неудачей. Это было личным оскорблением, последней насмешкой от человека, которого он когда-то называл учителем.       — Ты нашел проблему, Итачи, — Обито резко развернулся к нему, его красный имплант вспыхнул ярче, словно раскаленный уголь. — Теперь найди решение.       Прежде чем Итачи успел ответить, Обито подошел к своему главному терминалу. Его пальцы забегали по клавиатуре с яростной, отточенной скоростью.       — Я скопировал все с его сервера. Все его исследования, личные заметки, черновики... мусор. Я думал, что мне нужен только сам протокол.       На экране перед Итачи вспыхнуло окно загрузки. Терабайты хаотичных, неструктурированных данных начали переливаться на его терминал. Это был цифровой шторм из чужой жизни.       — Теперь это твой мусор, — выплюнул Обито. — Ты просеешь каждый байт. Ты найдешь мне упоминания о других фрагментах. Ты найдешь мне карту, которую он, должно быть, оставил. Ты соберешь для меня эту программу по кусочкам. Иначе я соберу по кусочкам твоего брата и этого твоего пса Шисуи, и ты будешь смотреть. Ты меня понял?       Итачи молча кивнул, глядя на бесконечный поток данных. Это был не приказ. Это был приговор. Каждая строка кода, каждое смятое предложение в личных заметках Минато — всё это становилось его новой клеткой.       Обито захлопнул панель терминала, как крышку гроба.       — Запомни, Итачи-кун, — его голос стал тише, почти доверительным, но именно от этого прозвучал страшнее. — Богов создают те, у кого хватает воли разорвать прошлое и переписать его. Минато не смог. Ты сможешь. Или умрёшь, как он.       Он ушёл, растворившись в тени коридора.       В пентхаусе повисла гулкая тишина, нарушаемая лишь шелестом переливающихся файлов. На голографической доске всё ещё застыли фигуры в незавершённой партии сёги. Итачи машинально перевёл взгляд на них и понял: ход за ним.       И впервые за долгое время он ощутил, что и эта партия — тоже клетка, ловушка, где каждый шаг ведёт только глубже внутрь замысла Обито.       Но он сделал ход.