2.Подражатель

Бумаги были повсюду, стол был завален раскрытыми папками, между ними поблескивали фотографии с мест происшествия. Ручки строчили в желтых служебных блокнотах. Хотя век был компьютерный и на столе сверкали экранами включенные персональные компьютеры и ноутбуки, абсолютно все представители правоохранительных органов по-прежнему больше доверяли бумаге. Павлова оставила свой ноутбук на рабочем столе, также предпочитая делать пометки в блокноте. Страница уже была испещрена малопонятными словами, стрелками и кружочками, обозначавшими важные детали. В этом видимом беспорядке была своя логика, а чернила обеспечивали сохранность записей. Она перевернула страницу и попыталась сосредоточиться на том, что говорил Шейнман своим приглушенным голосом, больше похожим на шепот. Попыталась не отвлекаться на Константина Лазарева, который сидел рядом и тоже что-то записывал, но гораздо более аккуратным почерком. Время от времени она все-таки косилась на его руку, замечая и вздувшиеся на ней вены, и идеально белые манжеты рубашки, торчавшие из рукавов серого пиджака. Он пришел на совещание позже и выбрал место рядом с ней. Что бы это значило? Ничего, Павлова, это не значит. Только то, что единственный свободный стул оказался рядом с тобой. Она понимала, что попусту тратит время, отвлекаясь на такие мысли. Но все равно не могла сосредоточиться, и ее заметки все больше напоминали каракули. В комнате находились еще пятеро мужчин, но ее внимание было приковано только к Косте. Теперь она знала его запах и могла без труда выделить холодный свежий аромат его лосьона из массы других ароматов. Она посмотрела на только что сделанную запись: Мутуализм: взаимовыгодный симбиоз двух и более организмов. Этим словом определяли союз Евгения Неклюдова с его новым партнером. Потрошитель и Властелин. Вместе выходят на охоту и избавляются от падали. — Неклюдов всегда эффективнее работал в паре, — говорил доктор Шейнман. — Ему нравится охотиться вместе с напарником. Так он когда-то работал с Анатолием Алениковым, пока тот не умер. В самом деле, Неклюдову требуется участие второго человека, чтобы соблюсти ритуал. — Но в прошлом году он охотился в одиночку, — заметил Сергей Куликов. — У него тогда не было партнера. — В каком-то смысле он был, — возразил Юрий Михайлович. — Подумайте о жертвах, которых он выбирал здесь, в Москве. Все они были женщинами, подвергшимися сексуальному насилию — не Неклюдовым, но другими мужчинами. Его тянет к женщинам с травмированной психикой, к женщинам, пережившим насилие. В его глазах они грязные, заразные. А потому доступные. В глубине души Неклюдов боится нормальных женщин, и страх делает его импотентом. Он чувствует силу только перед слабой женщиной. Символически уничтоженной. Когда он охотился с Алениковым, тот насиловал женщин. А после этого появлялся Неклюдов со своим скальпелем. И тогда он получал полное удовлетворение от ритуала. — Шейнман обвел глазами присутствовавших и заметил, что сыщики кивают в знак согласия. Эти детали были уже всем известны. Все, кроме Лазарева, работали по делу Потрошителя, и его почерк всем был хорошо знаком. Шейнман открыл папку, лежавшую перед ним на столе. — Теперь перейдем к личности второго убийцы, Властелина. Ритуал, которому он следует, — почти зеркальное отражение почерка Евгения Неклюдова. Он не боится женщин. Не боится он и мужчин. Даже предпочитает нападать на женщин, которые живут с мужчинами. Присутствие на месте преступления мужчины не случайно. Нет, Властелин намеренно хочет присутствия мужчины и готовится нейтрализовать его. Приносит с собой скотч, электрошокер. Усаживает мужчину так, чтобы он был вынужден смотреть на то, что последует дальше. Властелин не сразу убивает мужчину, что было бы практичнее. Его возбуждает наличие зрителя. Сознание того, что другой мужчина наблюдает за тем, как он овладевает своим трофеем. — А Евгений Неклюдов возбуждается оттого, что наблюдает, — вставила Павлова. Шейнман кивнул. — Совершенно верно. Один убийца предпочитает действовать. Другому нравится наблюдать. Это показательный пример мутуализма. Эти двое мужчин — партнеры от природы. Их желания дополняют друг друга. Вместе они более эффективны и могут контролировать свою добычу. Они объединяют свои таланты. Пока Неклюдов находился в тюрьме, Властелин копировал его технику. Он уже позаимствовал у Потрошителя некоторые элементы. Это Павлова поняла раньше других, но никто из присутствовавших ее не поддержал и никогда в этом не признается. Возможно, они просто забыли, но она-то помнила. — Мы знаем, что Неклюдов получал немало писем с воли. Даже находясь в тюрьме, ему удалось найти последователя. Он воспитывал его, может быть, даже инструктировал. — Подмастерье, — тихо произнесла Ира. Шейнман посмотрел на нее. — Интересное слово вы подобрали. Да, действительно подмастерье. Тот, кто приобретает мастерство и навыки под руководством опытного наставника. В нашем случае речь идет о мастерстве охотника. — Но кто здесь ученик? — спросил Лазарев. — И кто наставник? Вопрос Кости вновь заставил Иру нервничать. Неклюдов представлялся ей худшим из всех зол. Вряд ли кто мог соперничать с ним в жестокости. И вот теперь Лазарев заговорил о том, что Потрошитель, возможно, лишь сообщник кого-то еще более зловещего. Ей было страшно даже думать об этом. — На чем бы ни строились их взаимоотношения, — сказал Шейнман, — надо отметить, что вдвоем они действуют гораздо более эффективно, нежели поодиночке. И вполне возможно, что в команде они изменят свою тактику. — Как это? — не понял Сташевский. — До сих пор Властелин выбирал пары. Он использует мужчину в качестве зрителя. Ему нужен этот мужчина, чтобы он наблюдал за тем, как победитель завоевывает свой приз. — Но теперь у него есть партнер, — сказала Павлова. — Мужчина, который будет наблюдать. Который хочет наблюдать. Шейнман кивнул. — Неклюдов как раз может исполнить одну из главных ролей в фантазиях Властелина. Роль зрителя. — И это означает, что в следующий раз он может выбрать и не пару, — сказала Павлова. — Он выберет… — Она запнулась, не решившись закончить мысль. Но Шейнман ждал, пока она договорит, сделает вывод, который фактически был уже известен. Он как будто нахохлился и не сводил с нее своих водянистых глаз. Вместо нее подал голос Лазарев: — Они выберут женщину, которая живет одна. Шейнман согласно закивал. — Легко подавить сопротивление, легко контролировать. И не надо отвлекаться на мужа, можно целиком сосредоточиться на женщине. * * * Моя машина. Мой дом. Я. Павлова въехала на подземную стоянку больницы Пироговская и заглушила двигатель. Какое-то время она сидела в машине, не открывая дверь, осматриваясь в гараже. Будучи следователем, она всегда считала себя охотником. И никогда не думала, что может стать добычей. Но сейчас она ловила себя на том, что ведет себя как добыча, как кролик, который готовится выйти наружу из своего безопасного закутка. Она, всегда такая бесстрашная, теперь вынуждена нервно озираться по сторонам. Она, которая всегда первой бросалась на штурм, выбивала двери. В зеркале заднего вида она поймала собственное отражение — измученное лицо, затравленный взгляд, женщина, которая ей едва знакома. Не победительница, а жертва. Женщина, которую она презирала. Павлова решительно распахнула дверцу машины и вышла. Выпрямила спину, уверенно ощущая на бедре тяжесть пистолета в кобуре. Пусть только сунутся, она готова встретить их. Она одна поднималась из гаража в лифте, расправив плечи, чувствуя, как гордость побеждает страх. Выйдя из лифта, она увидела других людей, и теперь оружие было лишним. Она прикрыла кобуру пиджаком и перешла в другой лифт, оказавшись в компании с тремя юными студентами-медиками, у которых из карманов халатов торчали трубки стетоскопов. В разговоре они вовсю сыпали словечками из медицинского жаргона, и им это явно нравилось. На усталую женщину, стоявшую рядом, они не обращали никакого внимания. Вот именно, на усталую женщину, прятавшую под пиджаком пистолет. В отделении интенсивной терапии она прошла мимо столика дежурной медсестры и направилась прямиком в палату номер пять. Там она остановилась и, заглянув сквозь стеклянную перегородку, нахмурилась. На месте Кривицкого лежала женщина. — Прошу прощения, женщина! — раздался голос медсестры. — Посетителям нужно сначала зарегистрироваться. Павлова обернулась. — Где он? — Кто? — Кривицкий Геннадий Ильич. Он должен быть в этой палате. — Извините, я заступила на дежурство только в три… — Вы должны были мне позвонить, если что-то случится! Ее возбужденное поведение привлекло внимание другой медсестры, которая тут же вмешалась в разговор и, видимо, имея опыт общения с обеспокоенными родственниками, попыталась снять напряжение. — Геннадию Ильичу сегодня утром провели экстубацию. — Что это значит? — Трубка в его горле — ну, которая помогала ему дышать, — мы ее удалили. Он уже пошел на поправку, и его перевели в обычную палату. — И, словно оправдываясь, добавила: — Мы звонили его супруге. Ира вспомнила Диану Кривицкую, ее отсутствующий взгляд и усомнилась в том, что телефонный звонок отпечатался в ее сознании. К палате Кривицкого она подходила, уже вполне успокоившись и взяв себя в руки. Осторожно заглянула. Он не спал, лежал, уставившись в потолок. Было заметно, как вздымается под простыней его живот. Руки были вытянуты по бокам, словно он боялся пошевелить ими, чтобы незадеть многочисленные провода и трубки. — Привет, — тихо произнесла Павлова. Кривицкий взглянул на нее. — Привет, — прохрипел он в ответ. — Гостей принимаете? Вместо ответа он похлопал по кровати, приглашая ее устроиться рядом, остаться. Она пододвинула к кровати стул и села. Его взгляд опять переместился, но не на потолок, как ей вначале показалось, а на монитор, который висел на стене в углу. По экрану бежала змейка электрокардиограммы. — Это мое сердце, — сказал он. Трубка заметно изменила его голос, и теперь он больше походил на шепот. — Похоже, тикает нормально, — подбодрила она. — Да. — Повисла пауза. Гена следил за монитором. На тумбочке она увидела букет цветов, который прислала ему сегодня утром. Он был единственный. Неужели больше никто не догадался прислать цветы или корзинку фруктов? Даже жена? — Я вчера встретила Диану, — сказала она. Он посмотрел на нее и тут же отвел взгляд, но она успела заметить смятение в его глазах. — Похоже, она вам не сказала. Он пожал плечами. — Ее сегодня не было. — Наверное, придет попозже. — Черт ее знает. Его ответ удивил ее. Возможно, ему самому стало неловко, и он покраснел. — Мне не следовало так говорить, — произнес он. — Вы можете говорить мне все что захотите. Он вновь посмотрел на монитор и вздохнул. — Ну, хорошо. Все хреново. — Что именно? — Да все. Живет парень вроде меня, делает свое дело. Обеспечивает семью. Дает ребенку все, что тот пожелает. Кстати, взяток не берет. И вот в пятьдесят четыре — бац, и сердце отказывает! Лежу вот теперь немощный и думаю: ну, и ради чего пупок надрывал? Я всю жизнь жил по правилам, а вырастил никчемную дочь, которая звонит папочке, лишь когда ей нужны деньги. А у жены башка занята только тем, чего бы еще наглотаться, чтобы словить кайф. Куда мне тягаться с его высочеством валиумом. Я всего лишь тип, который дает ей крышу над головой и оплачивает все хотелки и необходимости. — У него вырвался горький и усталый смешок. — Почему же вы до сих пор женаты? — А какая альтернатива? — Быть холостым. — Вы хотите сказать, одиноким? — Слово «одиноким» он произнес с такой интонацией, будто это был самый худший выбор. Некоторые делают выбор в надежде на лучшее; Кривицкий же сделал выбор, просто чтобы избежать худшего. Он лежал, вперив взгляд в зеленую линию на мониторе, которая показывала, что он еще жив. Хорош или плох был его выбор, но итогом оказалась эта больничная палата, где страх соседствовал с горечью сожаления. «А где буду я в его возрасте?» — подумала Ира. Тоже на больничной койке, жалеть о сделанном выборе, мечтать о той дороге, которой так и не пошла? Она вспомнила свою унылую квартиру с голыми стенами, одинокую постель. Чем ее жизнь была лучше жизни Кривицкого? — Я все боюсь, сердце остановится, — пожаловался он. — И на экране появится прямая линия. Ужасно боюсь. — Перестаньте смотреть туда. — Если я не буду смотреть, тогда кто будет? — Медсестры постоянно следят, у них на рабочем месте тоже такие мониторы. — Но разве на самом деле они следят? Да просто делают вид, а сами болтают о тряпках и мужчинах. Кому, кроме меня, нужно мое сердце? — Но у них есть система оповещения. Если что-то не так, аппарат подает сигнал. Он взглянул на нее недоверчиво. — Вы не шутите? — Вы что, не доверяете мне? — Не знаю. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, и ей вдруг стало стыдно. Она не имела права рассчитывать на его доверие, особенно после того, что случилось на кладбище. Воспоминания о той ночи до сих пор преследовали ее: перед глазами возникал Кривицкий, беспомощный, брошенный в темноте, и она — такая эгоистка, озабоченная лишь погоней. Она не могла смотреть ему в глаза и предпочла отвести взгляд, сосредоточившись на его мясистой руке, из которой торчала трубка капельницы. — Мне так совестно, — сказала Ира. — Честное слово. — За что? — За то, что не сразу кинулась вас искать. — О чем вы говорите? — Вы что, ничего не помните? Он покачал головой. Она замолчала, вдруг осознав, что он действительно ничего не помнит. И она может не продолжать этот разговор, а он никогда не узнает, что она предала его. Возможно, молчание было бы самым легким выходом из положения, но она знала, что не сможет жить с такой ношей. — А что вы помните о той ночи на кладбище? — спросила она. — Самое последнее? — Последнее? Я бежал. Кажется, мы вместе бежали, верно? Преследовали преступника. — Что еще? — Помню, я страшно разволновался. — Отчего? Он фыркнул. — Оттого что не мог догнать какую-то девчонку. — Ну, а потом? Он пожал плечами. — Пожалуй, все. Больше ничего не помню. Очнулся, только когда медсестры стали всовывать мне в рот эту трубку… — Он замолчал. — Со мной все в порядке. Можете так и передать всем. Повисло молчание. Кривицкий упрямо смотрел на экран монитора. И вдруг произнес, с досадой в голосе: — Боюсь, я испортил всю операцию. Она удивилась. — О чем вы… — Вы только посмотрите. — Он ткнул себя в пухлый живот. — Как будто проглотил баскетбольный мяч. Вот на что он похож. Или будто я на пятнадцатом месяце беременности. Не могу даже угнаться за девчонкой. А когда-то, знаете, я отлично бегал. Как скаковая лошадь. Не то что сейчас. Вам бы тогда меня встретить, Ир. Вы бы меня не узнали. Что, не верите? Потому что видите меня такой развалиной. В самом деле рухлядь. Слишком много курил, слишком много ел… — «Слишком много пил», — добавила она просебя. — …в общем, мешок жира. — Он со злостью хлопнул себя по животу. — Гена, послушайте меня. Это я все испортила, а не вы. Судя по его взгляду, он был явно обескуражен. — Там, на кладбище. Мы оба бежали. Гнались за мнимым преступником. Вы бежали сзади. Я слышала, как тяжело вы дышали, пытаясь не отстать. — Да, как паровоз. — А потом вы пропали. Вас просто не оказалось рядом. Но я продолжала бежать, и все это оказалось пустой тратой времени. Это был вовсе не преступник, а Лазарев, который осматривал территорию. Преступник давно сбежал. Мы гнались за тенью, Ген. За тенями. Вот и все. Он молчал, ожидая продолжения. Усилием воли Павлова заставила себя рассказывать дальше: — Вот когда мне следовало начать искать вас. Я должна была понять, что вас нет рядом. Но все пошло кувырком. У меня просто не было времени думать. Мне бы сразу поинтересоваться, где вы… — Она вздохнула. — Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я спохватилась. Может, всего несколько минут. Но боюсь, что гораздо больше. И все это время вы лежали там, за надгробием. Воцарилось молчание. Она засомневалась в том, что до него вообще дошел смысл сказанного, потому что он начал возиться с трубкой капельницы. Как будто избегал смотреть на нее и пытался отвлечься на что-то другое. — Гена! — Да. — Вы ничего не хотите мне сказать? — Да. Забудьте — вот что я хотел сказать. — Я себя чувствую полной дурой. — Почему? Потому что выполняли свою работу? — Потому что я должна была побеспокоиться о своем партнере. — Это обо мне, что ли? — В ту ночь вы были моим партнером. Он рассмеялся. — В ту ночь я был обузой. Двухтонной гирей на ваших ногах. У вас было полно проблем, было не до меня. И вот я лежу тут и думаю, что завалил дело. Причем в буквальном смысле. — Он опять похлопал себя по животу. — Все думал, что когда-нибудь избавлюсь от него. Сяду на диету, приведу себя в форму. Но вместо этого каждый раз покупал брюки на размер больше. И оправдывался, ворча, что производители сошли с ума, стали шить зауженные вещи. Через пару лет я бы, наверное, вообще вырядился в клоунские штаны. Безразмерные. И никакие таблетки уже не помогли бы пройти медосмотр. — Вы правда принимали таблетки? Чтобы пройти медосмотр? — Да нет, это я так сказал. А вообще-то мои сердечные дела давно не в порядке. Я знал, что рано или поздно такое случится. Но теперь, когда это случилось, мне стало по-настоящему страшно. — Он помрачнел. И опять устремил взгляд на монитор, который показывал учащение ритма. — Ну, вот, началось. Они помолчали, глядя на кардиограмму, ожидая, пока сердце успокоится. Павлова никогда не обращала внимания на то, как бьется ее собственное сердце. Но, глядя на кардиограмму Кривицкого, невольно потянулась к своему пульсу. Она всегда воспринимала работу сердца как нечто само собой разумеющееся, и вдруг задалась вопросом, каково это — считать удары, опасаясь, что следующего может уже не быть, что жизнь остановится. Она посмотрела на Гену, который лежал, не отрывая взгляда от монитора, и подумала: он не просто злится, он напуган. Кривицкий вдруг резко сел на кровати, прижав руку к груди, и в глазах его была паника. — Позовите медсестру! Скорее! — Что? В чем дело? — Вы что, не слышите сигнала тревоги? Это мое сердце… — Гена, это мой рабочий телефон. — Что? Она достала из кармана телефон и выключила сигнал. Приблизила к нему экран, чтобы он увидел поступление вызова в рабочем приложении. — Видите? Это не ваше сердце. Он откинулся на подушки. — Слава Богу. Уберите эту штуку. Так и до инфаркта недалеко. Ира перешла в приложение и набрала номер, с которого пришло уведомление на вызов. Ответил знакомый хрипловатый голос: — Судмедэкспертиза, Нарочинская. — Это Павлова. — Мы тут с Сергеем Анатольевичем Куликовым сидим, изучаем рентгеновские снимки зубов. У нас был список пропавших женщин по центральному региону, что прислали из информационно-криминологического центра. — И что за дело? — Убийство и похищение от второго июня этого года, в городе Боровичи, это Нижегородская область. Убитый — Кирилл Ушаков, тридцати шести лет. Похищенной была его жена Марта Данилова-Ушакова, тридцати четырех лет. Вот снимки ее зубов мы сейчас и рассматриваем на компьютере. — Выходит, мы обнаружили Леди Рахит? — Да, все совпадает, — ответила Марина. — Теперь у вашей жертвы есть имя: Марта Данилова-Ушакова. Сейчас нам по электронке передадут все ее данные. — Подожди. Ты сказала, это убийство-похищение произошло в Нижегородской области? — Да, в Боровичах. Куликов говорит, что бывал там. Часов пять езды на машине. — Выходит, у нашего маньяка территория охоты больше, чем мы думали. — Постой, тут Сергей хочет с тобой поговорить. В трубке раздался бодрый голос Куликова: — Привет, ты когда-нибудь пробовала ролл с раковыми шейками? — Что? — Попробуем, по пути есть отличный ресторанчик, где их подают. Если мы стартуем завтра в восемь утра, как раз успеем. На моей машине или на твоей? — Можно на моей. — Она задумалась. И, не удержавшись, добавила: — Наверное, и Лазарев захочет поехать с нами. Куликов помолчал. — Хорошо, — наконец произнес он, но без особого энтузиазма. — Если ты так хочешь. — Я позвоню ему. Повесив трубку, она почувствовала на себе взгляд Кривицкого. — "Агент 007" теперь в команде? — ухмыльнулся он. Она проигнорировала его замечание и стала набирать номер Лазарева. — Когда это случилось? — не унимался Гена. — Он просто помогает. — Раньше вы о нем думали по-другому. — С тех пор у нас была возможность поработать вместе. — Не морочьте мне голову. Вы просто увидели его с другой стороны. Она жестом попросила его замолчать, потому что в трубке уже звучали гудки. Но Костя не отвечал. Вскоре прозвучало привычное: «Абонент временно недоступен». Павлова отключила телефон и взглянула на Кривицкого: — А что, какие-то проблемы? — Это у вас, похоже, какие-то проблемы. Появился свежий след, и вам не терпится сообщить об этом своему новому приятелю. Что происходит? — Ничего. — Не смотрите на меня так. Она почувствовала, как кровь хлынула к щекам. Да, она не была честна с ним, и они оба это знали. Даже набирая номер телефона Лазарева, она ощущала, как учащенно бьется пульс, и понимала, что это значит. Ей не терпелось услышать его голос, и она стала звонить в отель. Повернувшись к Кривицкому спиной, Павлова уставилась в окно, ожидая соединения. — Отель «Солнечная сторона». — Я бы хотела поговорить с одним из ваших гостей. Его зовут Лазарев Константин Германович. — Минуточку. Пока тянулось ожидание, она мысленно подбирала правильные слова, интонации. Она должна быть деловита, спокойна. Следователь. Ты — следователь. В трубке вновь раздался голос оператора гостиницы: — Мне очень жаль, но Константин Германович у нас больше не проживает. Павлова нахмурилась, и рука крепче сжала трубку. — Он оставил свой новый адрес? — Нет. Ира зажмурилась от лучей заходящего солнца. — Когда он уехал? — спросила она. — Час назад.