2.Подражатель

Дорогая Тамара Владимировна! Вы просили поделиться с вами воспоминаниями о моем раннем детстве. Я слышал, что мало кто помнит первые три года своей жизни, поскольку незрелый мозг еще не способен усваивать язык, который необходим, чтобы воспроизводить образы и звуки. Впрочем, каким бы ни было объяснение детской амнезии, ко мне оно не относится, поскольку я отчетливо помню многое из моего младенчества. Я даже могу вызвать в памяти образы, которые относятся к периоду, когда мне было всего одиннадцать месяцев. Вы наверняка не поверите и сочтете, что они выстроены на рассказах родителей. Уверяю вас, они реальны, и, если бы мои родители были живы, они бы подтвердили вам, что мои воспоминания точны и не могут основываться на чьих-то рассказах, тем более что относятся к событиям, о которых в нашей семье говорить не принято. Я помню свою детскую кроватку с белыми деревянными прутьями, на которых остались отметины от моих зубов. Голубое одеяльце с нарисованными на нем крохотными существами — птичками, пчелками или медвежатами. А над кроваткой висела эдакая хитрая штуковина — теперь-то я знаю, что ее называют «мобиль», а тогда она мне казалась совершенным волшебством. Блестящие звезды, месяцы, планеты — что там еще подвешивал отец — медленно проплывали над моей головой. Мой отец был авиакосмическим инженером и полагал, что можно сделать из ребенка гения, если просто стимулировать работу его мозга — будь то мобиль, картинками или записанным на пленку голосом, твердящим таблицу умножения. Я всегда был первым в математике. Но вам вряд ли интересны эти воспоминания. Я знаю, вы ждете мрачных подробностей, а не умильных картинок с колыбельками. Вы хотите знать, почему я такой, какой я есть. Тогда мне придется рассказать вам про Марину Денисову. Я узнал ее имя гораздо позже, когда поделился с тетушкой своими ранними воспоминаниями, и она воскликнула: «О, Боже! Так ты, выходит, помнишь Марину?» Да, конечно, я помню ее. Когда я вызываю в памяти воспоминания о первых месяцах своей жизни, то передо мной встает женское лицо — но не моей матери, а Марины, склонившейся над колыбелью. Ее белая кожа с родинкой, которая черной мушкой выделяется на щеке. Зеленые глаза, которые одновременно прекрасны и холодны. И улыбка — я, младенец, смог увидеть в ней то, чего не замечали взрослые: в той улыбке была ненависть. Она ненавидит дом, в котором работает. Ненавидит запах подгузников. Ненавидит мои голодные крики, которые нарушают ее сон. Она ненавидит обстоятельства, которые привели ее в этот город, совсем не похожий на ее родной. Но сильнее всего она ненавидит меня. Я это знаю, потому что она демонстрирует свою ненависть самыми разными способами, но всегда исподтишка. Она никогда не оставляет следов своего коварства, нет, она слишком умна для этого. Ее ненависть выражается в злобном шепоте, тихом, словно шипение змеи, с которым она склоняется над моей кроваткой. Я не понимаю слов, но слышу скрытую в них угрозу, вижу ярость в ее прищуренных глазах. Она четко исполняет свои обязанности по уходу за ребенком: мой подгузник всегда свежий, а молоко в бутылочке теплое. Но я постоянно ощущаю тайные щипки, скручивание кожи, жжение спирта, вылитого на мою уретру. Естественно, я кричу от боли, но у меня никогда не остается ни синяков, ни шрамов. Просто я неспокойный ребенок, с неустойчивой психикой, как объясняет она родителям. Бедная труженица Мариночка! Ей приходится иметь дело с этим горластым отродьем, пока моя мама отдает себя служению обществу. Мама, которая пахнет духами и норковым манто. Вот что я помню. Ослепляющие вспышки боли, звук собственного крика и надо мной — белая шея Марины, которая наклоняется ко мне, чтобы в очередной раз ущипнуть или впиться в мою нежную кожу. Не знаю, возможно ли, чтобы такой младенец, каким был тогда я, испытывал ненависть. Скорее всего наказание может вызвать у ребенка сильное удивление. Не понимая смысла происходящего, он может лишь связать причину и следствие. И, должно быть, я уже тогда понял, что причиной моих мучений была женщина с холодными глазами и белой молочной шеей. * * * Павлова сидела за рабочим столом, уставившись в письмо Неклюдова, написанное аккуратным почерком, с четко выдержанными полями и ровными строчками. Хотя оно было написано чернилами, в нем не было ни единой помарки, ни одного зачеркнутого слова. Каждое предложение было тщательно выстроено и только потом перенесено на бумагу. Она представила, как он склонялся над этой страницей, как его тонкие пальцы сжимали ручку, как скользила по бумаге его кожа, и ей вдруг нестерпимо захотелось вымыть руки. В женской комнате отдыха она тщательно намылила руки и принялась скрести их, пытаясь стереть его следы, но даже и после того как руки были вымыты и высушены, она всеравно чувствовала себя заразной, словно яд его слов просочился сквозь кожу. А впереди были другие письма, и значит, ей предстояло впитать еще больше отравы. В дверь постучали, и она вздрогнула. — Ирина? Вы здесь? — Это был Лазарев. — Да, — отозвалась она. — Я приготовил запись в зале совещаний. — Сейчас буду. Она посмотрела на себя в зеркало и осталась недовольна тем, что увидела: усталые глаза, затравленное выражение лица. «Не позволяй ему видеть тебя такой», — приказала она себе. Павлова открыла кран, умылась холодной водой и промокнула лицо бумажным полотенцем. Потом выпрямилась и сделала глубокий вдох. «Уже лучше, — подумала она, глядя на свое отражение. — Никогда не показывай слабость». Она вошла в зал совещаний и по-деловому кивнула Лазареву. — Ну, готово? Телевизор был уже включен, и горела красная лампочка видеомагнитофона. Он взял пакет, который им передала Сперанская, и достал оттуда видеокассету. — Датировано седьмым августа, — сказал он. «Всего три недели тому назад», — подумала она, чувствуя себя неуютно, оттого что мысли и образы, которые ей предстояло услышать и увидеть, были столь свежими. Она села за стол, приготовила ручку и блокнот для записей. — Начинайте. Константин вставил кассету и нажал на кнопку воспроизведения записи. Первой, кого они увидели, была Сперанская с идеальной прической, на фоне белой стены тюремного пропускного пункта, до неприличия элегантная в своем голубом трикотажном костюме. — Сегодня седьмое августа. Я нахожусь у здания тюрьмы в городе Шатура, Московской области. Цель моего визита — интервью с Евгением Неклюдовым. Экран погас, и уже через мгновение появился новый образ — лицо настолько омерзительное, что Павлова в ужасе отпрянула. Кому-то другому внешность Неклюдова могла показаться обычной, ничем не примечательной. Его русые волосы, чуть подвёрнутые седой прядкой были аккуратно подстрижены, а лицо выражало полное смирение. Арестантская роба синего цвета мешковато висела на его стройной фигуре. Те, кто знал Неклюдова в повседневной жизни, описывали его как вежливого и услужливого человека; такое же впечатление он производил и на экране: безобидный и вполне симпатичный молодой мужчина. Его взгляд сместился в сторону. Они расслышали скрип стула, а вслед за этим и голос Сперанской: — Тебе удобно, Жень? — Да. — Тогда начнем? — Как скажете, Тамара Владимировна. — Он улыбнулся. — Я никуда не тороплюсь. — Хорошо. — Опять скрипнул стул, и Сперанская откашлялась. — В своих письмах ты уже рассказал кое-что о своей семье и детстве. — Я постарался представить полную картину. Думаю, вам будет важно знать все аспекты, чтобы понять, кто я такой. — Да, я ценю твою откровенность. Мне нечасто выпадает возможность взять интервью у человека с такой отменной памятью и столь заинтересованного в выяснении причинсобственного поведения. Неклюдов пожал плечами. — Ну, познать собственную жизнь всем важно. Иначе и жить не стоит. — Иногда самоанализ заводит слишком далеко. Это своего рода защитная реакция. Давай попытаемся отделить интеллект от голых эмоций. Неклюдов сделал паузу. А потом с легкой насмешкой в голосе произнес: — Вы хотите поговорить со мной о чувствах? — Да. — О каких-то конкретных чувствах? — Я хочу знать, что заставляет человека убивать. Что влечет его к жестокости. Мне интересно, какие мысли посещают тебя в этот момент. Что ты чувствуешь, когда убиваешь другого человека. Он какое-то время молчал, словно обдумывая ответ. — Это не так легко описать. — Попытайся. — Во имя науки? — В его голос вернулись насмешливые нотки. — Да. Во имя науки. Так что ты испытываешь? Долгая пауза. — Удовольствие. — Выходит, убийство доставляет тебе удовольствие? — Да. — Опиши это состояние. — Вам действительно хочется это знать? — Это ключевой вопрос моего исследования, Женя. Я хочу знать, что ты испытываешь, когда убиваешь. Это не праздное любопытство. Мне необходимо знать, проявляются ли у тебя симптомы, характерные для неврологических аномалий. Например, головные боли, странные запахи или вкусовые ощущения. — Запах крови мне очень нравится. — Он сделал паузу. — О, мне кажется, я вас шокировал. — Продолжай. Расскажи мне про кровь. — Вы знаете, я ведь работал с ней. — Да, я знаю. Ты был лаборантом-технологом. — Люди думают, что кровь — это просто красная жидкость, циркулирующая в наших венах. Как моторное масло. Но на самом деле это сложное вещество, и ее формула для каждого человека индивидуальна. Кровь уникальна. Так же, как уникально каждое убийство. И нет такого, которое можно было бы описать как типичное. — Но все они доставляли тебе удовольствие? — Некоторые в большей степени. — Тогда расскажи о том, которое больше всего запомнилось. Есть такое? Он кивнул. — Да, есть одно, о котором я чаще всего думаю. — Чаще, чем о других? — Да. Оно не выходит у меня из головы. — Почему? — Потому что я его не закончил. Мне не удалось насладиться им в полной мере. Знаете, это как рана, которая чешется, а почесать ее нельзя. — Как-то тривиально звучит. — Разве? Но со временем даже самый тривиальный зуд может свести с ума. Он занимает все ваши мысли. Знаете, есть такая пытка — щекотать пятки. Поначалу кажется, что ничего особенного. Но вот щекотка продолжается день за днем. Она становится самой изощренной формой пытки. Кажется, я упоминал в своих письмах о том, что мне интересна история человеческой неприязни. Искусство причинения боли. — Да. Ты писал об этом… хм… интересе. — Долгая история пыток доказывает, что даже самый невинный источник дискомфорта со временем становится невыносимой мукой. — И что, тот зуд, который ты только что описывал, действительно стал невыносимым? — Да, он заставляет меня просыпаться по ночам. Я думаю о том, что могло бы произойти. Думаю об удовольствии, которого оказался лишен. Всю свою жизнь я педантично относился к любому начатому делу. Мне обязательно нужно его завершить. И сейчас меня это очень беспокоит. Я все время думаю об этом. Зрительные образы постоянно прокручиваются в моем сознании. — Опиши их. Что ты видишь, что чувствуешь. — Я вижу ее. Она другая, не такая, как все остальные. — Почему? — Она ненавидит меня. — А другие не испытывали ненависти? — Другие были голые и испуганные. Покоренные. А эта до сих пор борется со мной. Я это чувствую, когда касаюсь ее. Ее кожа наэлектризована яростью, хотя она и знает, что я победил. — Он подался вперед, как будто собирался поделиться самыми сокровенными мыслями. Его взгляд теперь был сосредоточен не на Сперанской, он был устремлен прямо в объектив камеры, словно Неклюдов видел перед собой Павлову. — Я чувствую ее злость, — продолжал он. — Я впитываю ее ярость, когда просто касаюсь ее кожи. Она доводит меня до белого каления. В этот момент я чувствую себя сгустком энергии, сокрушительной и опасной. Я вновь хочу испытать это чувство. — Это тебя возбуждает? — Да. Я думаю о ее шее, очень изящной. У нее прекрасная белая шея. — О чем еще ты думаешь? — Я думаю о том, как сорву с нее одежду. Какими тугими окажутся ее груди. И живот. Красивый плоский живот… — Итак, твои фантазии о Зименской можно назвать сексуальными? Он сделал паузу. Моргнул, как будто его вывели из состояния транса. — Зименской? — Мы ведь о ней говорим, не так ли? О жертве, которую тебе так и не удалось убить, о Вера Георгиевна Зименская. — О! Да, я и о ней тоже думаю. Но сейчас я имел в виду не ее. — Так о ком же ты говорил? — О другой. — Неклюдов так пристально уставился в объектив, что Павлову словно обожгло его взглядом. — Эта женщина служит в органах. — Ты имеешь в виду ту, которая тебя нашла? Об этой женщине твои фантазии? — Да. Ее зовут Ирина Павлова.