2.Подражатель

Павлова сидела в своей машине, под струей теплого воздуха, которую гнал кондиционер, и чувствовала, что обливается потом. Ее по-прежнему знобило, и даже тепло не согревало. Должно быть, вирус, подумала она, массируя виски. Да и неудивительно: в эти дни на нее столько всего навалилось; и для вируса это оказалось благодатной почвой. Голова раскалывалась от боли, и ей хотелось лишь одного — забраться в постель и уснуть на целую неделю. Она поехала прямо домой. Зашла в квартиру и проделала привычный ритуал, который стал важным этапом в ее борьбе за сохранение рассудка. Почти машинально она поставила предохранители на замках, навесила цепочку и, только завершив все работы по обеспечению собственной безопасности, заглянув во все шкафы, скинула туфли, стянула брюки и блузку, после чего плюхнулась на кровать и принялась растирать виски, мучаясь вопросом, есть ли в аптечке аспирин. Подняться и проверить не было сил. Раздался зуммер домофона. Ира резко вскочила, чувствуя, как натянулись нервы. Она не ждала гостей и тем более не хотела никого видеть. Зуммер повторился, и его звук проскрежетал по нервным окончаниям словно железо по стеклу. Она прошла в гостиную и сняла трубку домофона. — Да. — Это Лазарев. Я могу подняться? Из всех людей на свете именно его она меньше всего ожидала услышать. Она настолько опешила, что на какое-то время лишилась дара речи. — Ирина Алексеевна! — повторил он. — А в чем дело, Константин Германович? — Есть вопросы, которые нужно обсудить. Она открыла замок и тотчас пожалела об этом. Лазарев не вызывал у нее доверия, а между тем она собиралась впустить его в свою обитель. Легкомысленным нажатием кнопки она приняла решение, отменить которое уже не могла. Она едва успела накинуть махровый халат, когда он постучал в дверь. Линзы дверного глазка искажали острые черты его лица, отчего они выглядели зловещими. И этот жуткий образ почему-то стоял у нее перед глазами, пока она отпирала бесконечные замки. Но реальность оказалась далеко не такой угрожающей. У мужчины, который появился вдверях, были усталые глаза, а лицо выглядело измученным после тех ужасов, что пришлось пережить за день, и хронического недосыпа. И все-таки его первый вопрос был связан с ней: — Как вы, в порядке? Павлова поняла его по-своему, уловив намек на то, что она не в порядке, что за ней нужно присмотреть; иначе она, коп с нестабильной психикой, совсем расклеится. — У меня все отлично, — отчеканила она. — Вы так быстро ушли после вскрытия. Мы даже не успели поговорить. — О чем? — О Неклюдове. — Что вы хотите о нем узнать? — Все. — Боюсь, это растянется на всю ночь, а я слишком устала. — Она плотнее закуталась в халат, вдруг испытав неловкость. Для нее всегда было важно выглядеть профессионально, и, отправляясь на место происшествия, она привычно надевала пиджак. И вот сейчас она стояла перед Лазаревым в халате и нижнем белье, чувствуя себя как никогда уязвимой. Она потянулась к двери, недвусмысленно давая понять, что разговор окончен. Но он не двинулся с места. — Послушайте, я признаю, что допустил ошибку. Мне следовало прислушаться к вам с самого начала. Вы первая провели параллель с делом Потрошителя. А я проигнорировал это. — Это потому, что вы его не знаете. — Так расскажите мне о нем. Мы должны работать вместе, Ир. Ее смех оказался колким, как стекло. — Выходит, теперь вы заинтересованы работать в команде? Это что-то новое. Смирившись с тем, что уходить он не собирается, она развернулась и пошла в гостиную. Костя последовал за ней, захлопнув входную дверь. — Расскажите мне про Неклюдова, — снова попросил он. — Вы можете прочитать его дело. — Уже прочитал. — Значит, вам известно все. — Нет, не все. Она обернулась: — А чего же не хватает? — Я хочу знать то, что знаете вы. — Он подошел ближе, и в ней шевельнулась тревога; ведь она стояла перед ним такая незащищенная, слабая, неспособная отразить нападение. Ей в самом деле казалось, будто и его слова, и взгляд, проникающий сквозь ее хлипкую одежду, не что иное, как нападение. — Между вами существует какая-то духовная связь, — заявил Лазарев. — Своего рода привязанность. — Только не называйте это привязанностью, пожалуйста. — А как бы вы это назвали? — Он преступник. Я следователь, упрятавшая его за решетку. Все очень просто. — Судя по тому, что мне известно, все было не так уж просто. Хотите вы в этом признаться или нет, но между вами все-таки существует привязанность. Он намеренно вернулся в вашу жизнь. Та могила, на которой оставили труп Светланы Гладилиной, была выбрана не случайно. Она промолчала. На это ей нечего было возразить. — Он охотник, такой же, как и вы, — продолжал Костя. — Вы оба охотитесь на людей. Это первое, что вас связывает. И основное. — Ничего нас не связывает. — Но ведь вы понимаете друг друга. Пусть даже он вызывает у вас отрицательные эмоции, но вы его чувствуете. Вы первая заметили его влияние на Властелина. В этом смысле вы опередили всех нас. — И тогда вы решили, что мне следует обратиться к психиатру. — Да. В тот момент я так думал. — Выходит, я все-таки не сумасшедшая. А гениальная. — Вы способны понять ход его мысли. И можете помочь нам вычислить его следующий шаг. Чего он хочет? — Откуда мне знать? — Вы же ближе всех общались с ним. — О какой близости вы говорите? Этот мудак чуть не убил меня. — Нет ничего более интимного, чем убийство. Не так ли? В этот момент она его ненавидела, поскольку он говорил правду, от которой ей так хотелось укрыться. Он произнес то, в чем она боялась признаться даже себе: они с Потрошителем связаны навеки. Что страх и ненависть сильнее, чем любовь. Павлова села на диван. Раньше она бы боролась. Она бы не спустила мужчине такие слова. Но сегодня она слишком устала, и у нее не было сил отражать нападки Лазарева. Она понимала, что он будет продолжать, пока не получит ответы на свои вопросы, и она будет вынуждена уступить — лишь бы только он оставил ее в покое. Она выпрямилась и поймала себя на том, что смотрит на свои обезображенные шрамами ладони. Это были самые заметные сувениры, оставленные Неклюдовым; остальные шрамы были не так очевидны: зажившие переломы ребер и лицевых костей были различимы только под рентгеновскими лучами. И уж совсем незаметными были трещинки, которые до сих пор расползались по ее жизни словно следы землетрясения. В последние недели они стали глубже, как будто земля угрожала разверзнуться под ее ногами. — Я не думала, что он там, — прошептала Павлова. — Что окажется у меня за спиной, в том подвале. В том доме… Лазарев сел на стул напротив нее. — Это ведь вы его нашли. Вы были единственной, кто знал, где его искать. — Да. — Откуда вы знали? Она пожала плечами и усмехнулась. — Просто повезло. — Нет, это не простое везение. — Не стоит преувеличивать мои заслуги. — Скорее, я их недооценивал, Ирин. Она подняла взгляд и увидела, что он пристально смотрит на нее, отчего ей стало не по себе. Но отступать было некуда, да и вообще ей нечего было противопоставить этому проницательному взгляду. «Насколько глубоко он видит? — задалась она вопросом. — И понимает ли, насколько сильно смущает меня?» — Расскажите мне, что произошло в подвале, — попросил он. — Вы знаете, что произошло. Это отражено в моем отчете. — Не все можно отразить в отчете. — Мне нечего добавить. — Даже не хотите попробовать? Ее вдруг охватила злость. — Я не хочу вспоминать об этом. — Но вы ведь все равно не можете это забыть. Разве не так? Она не понимала, какую игру он ведет, и удивлялась тому, как ловко попалась на его удочку. Она знавала мужчин с харизмой, которым удавалось привлечь женщин одним лишь взглядом. Павловой хватало ума и здравого смысла держаться подальше от таких красавчиков, которых справедливо оценивала исключительно как генетически выдающихсяособей среди простых смертных. Она была женщиной не для них, так же как они были не ее героями. Но сегодня она обладала информацией, в которой так нуждался Константин Лазарев, и он пустил в ход все свое обаяние. Это сработало. Еще ни одному мужчине не удавалось одновременно и смутить, и возбудить ее. — Он заманил вас в этот подвал, — сказал Костя. — Я сама вошла туда. Я не знала. — Почему не знали? Это был странный вопрос, и она даже растерялась. Она мысленно вернулась в тот день, когда стояла перед открытой дверью подвала и с ужасом представляла, что придется спускаться вниз, в темноту. Она помнила, как невыносимо душно было в том доме, как пот ручейками струился по ее груди, заползая в бюстгальтер. Как страх воспламенял каждый ее нерв. Да, она знала: что-то не так. Знала, что в глубине подвала ее ждет нечто страшное. — Что было не так? — Жертва, — прошептала она. — Зименская? — Она была в подвале. Связана… — Наживка, — произнес Лазарев. Она закрыла глаза и почти ощутила запах крови Зименской, запах сырой земли, собственного пота, пропитанного страхом. — Да, я заглотнула наживку. — Он знал, что так и будет. — Я должна была предвидеть… — Но вы были сосредоточены на жертве. На этой Зименской. — Я хотела спасти ее. — И в этом была ваша ошибка. Она открыла глаза и бросила на него гневный взгляд. — Ошибка? — Вы не проверили объект. Не подстраховались. Вы совершили самую непростительную ошибку. Удивительно для такого опытного следователя. — Вас там не было. Вы не знаете ситуацию, в которой мне пришлось работать. — Я читал ваш отчет. — Зименская лежала там. Истекала кровью… — Итак, вы повели себя как любой нормальный человек: попытались помочь ей. — Да. — И угодили в ловушку. Вы рассуждали не как следователь. Ее разъяренный вид, казалось, ничуть его не смущал. Он невозмутимо смотрел на нее, и от его спокойствия и сдержанности ей стало еще больнее. — Я всегда рассуждаю как следователь, — парировала Павлова. — В том подвале вы забыли о профессионализме. Позволили жертве вас отвлечь. — Я всегда в первую очередь думаю о жертве. — Даже если это опасно для вас двоих? Где же логика? Логика. Да, в этом был весь Лазарев. Ей еще не доводилось встречать человека, который одинаково безучастно относился и к живым, и к мертвым. — Я не могла позволить ей умереть, — сказала она. — Это было моей первой и единственной мыслью. — Вы знали ее? Эту Зименскую? — Да. — Вы были подругами? — Нет. — Ее ответ прозвучал слишком поспешно, и это не ускользнуло от Кости, который вопросительно повел бровью. Павлова постаралась исправить ошибку: — Она проходила по делу Потрошителя. Вот и все. — Вы ее недолюбливали? Ира сделала паузу, пораженная проницательностью Лазарева. Потом добавила: — Скажем так, я не испытывала к ней теплых чувств. Не более того. —Я ей завидовала. Завидовала тому, что она красивее. И тому, что от нее без ума Пастухов. — Между тем Зименская оказалась жертвой, — уточнил Лазарев. — Я не была уверена в том, какую роль он ей отвел. Во всяком случае поначалу. Но уже по ходу дела мне стало ясно, что она была мишенью для Потрошителя. — Должно быть, вы чувствовали себя виноватой в том, что сомневались в ней. Павлова не ответила. — Поэтому вы так отчаянно пытались спасти ее? Она напряглась, оскорбленная этим вопросом. — Она была в опасности. Других причин для меня не существовало. — Вы пошли на неоправданный риск. — Мне кажется, что слова «риск» и «оправданный» несовместимы. — Потрошитель расставил ловушку. А вы угодили в нее. — Да, вы правы. В этом была ошибка… — Он знал, что вы ее совершите. — Откуда он мог знать? — Он знает о вас слишком много. Это к вопросу о том, что между вами существует связь. Павлова резко вскочила с дивана. — Все это чушь! — бросила она и вышла из гостиной. Он последовал за ней на кухню, по пути все нагружая ее своими теориями. Мысль о духовной связи между ней и Неклюдовым казалась ей возмутительной, она больше не могла слушать его рассуждения на эту тему. Но он находился рядом, в ее тесной кухоньке, и скрыться от него было негде. — Точно так же, как вы понимаете психологию Неклюдова, — продолжал Костя, — он понимает вашу. — Да он и не знал меня тогда. — Вы уверены? А я думаю, он следил за ходом расследования и знал, что вы в команде. — В таком случае, это все, что он мог знать обо мне. — Мне кажется, он понимает гораздо больше, чем вы думаете. Он питается женскими страхами. Это все прописано в его психологическом портрете. Его влечет к ущербным женщинам, эмоционально подавленным. Женская боль и страдания заводят его, он их тонко чувствует. И легко может определить душевное состояние женщины по тону ее голоса, по тому, как она держит голову или избегает смотреть в глаза. Он улавливает тончайшие психологические нюансы, на которые большинство из нас не обратит и внимания. Но только не он. Он мгновенно выделит из толпы страдающую женщину, и только такая жертва нужна ему. — Я не жертва. — Теперь и вы жертва. Он вас сделал такой. — Костя придвинулся ближе, так близко, что они почти касались друг друга. Ира вдруг испытала дикое желание упасть в его объятия и крепко прижаться к нему. Посмотреть, как он на это отреагирует. Но гордость и здравый смысл помогли ей преодолеть соблазн. Она выдавила из себя смешок. — Кто это жертва, Лазарев?! Только не я. Не забывайте, я упрятала его за решетку. — Да, — тихо произнес он. — Вы задержали Потрошителя. Но не без ущерба для себя. Павлова оцепенела. Ущербная. Да, именно такой сделал ее Неклюдов. Превратил в женщину, у которой руки обезображены шрамами, а дом забаррикадирован словно крепость. И каждый жаркий август будет напоминать о летнем дне, пропитанном запахом крови. Не проронив ни слова, она развернулась и вышла из кухни, направляясь обратно в гостиную. Там она опять плюхнулась на диван и молча уставилась в пустоту. Он не сразу проследовал за ней, и какое-то время она сидела в блаженном одиночестве. Больше всего ей хотелось, чтобы он исчез, растворился, предоставив ей право на уединение, которого заслуживает любое раненое животное. Но ей не повезло. Она услышала шаги и, подняв взгляд, увидела его с двумя стаканами в руках. Один из них он протянул ей. — Что это? — удивилась Ира. — Мартини. Я нашел у вас в шкафчике. Она взяла стакан и нахмурилась. — Я и забыла про него. Сто лет уже стоит. — Во всяком случае бутылка была не распечатана. Разумеется, ведь у нее даже не возникало желания попробовать. Бутылка была очередным бесполезным подарком от брата Лёшеньки — наряду с ликером «Калуа», привезенным откуда-то из заграницы, и сакэ из Японии. Так старший брат демонстрировал, каким гражданином мира он стал благодаря армии. Сейчас его сувенир оказался куда как кстати. Она сделала глоток и едва не задохнулась. Пока мартини прокладывал себе путь в желудок, ей вдруг вспомнилась деталь из прошлого Неклюдова. Своих первых жертв он выводил из строя, подмешивая в напитки транквилизатор. Как легко нас одурманить, подумала она. Если женщину отвлечь или внушить ей доверие, она без всяких сомнений примет из рук мужчины бокал с напитком. Вот и она приняла из чужих рук мартини. И даже впустила малознакомого мужчину в свою квартиру. Она вновь взглянула на Костю. Он сидел напротив, и их глаза были на одном уровне. Алкоголь, уже осевший в желудке, начал заявлять о себе разлившейся в ногах слабостью. Анестезия алкоголем. Она стала спокойной и отрешенной, и в этом крылась опасность. Он наклонился к ней, и Павлова не стала по привычке отстраняться. Костя вторгался в ее душу, что до него мало кому удавалось, и она его впустила. Она сдалась. — Отныне мы имеем дело не с убийцей-одиночкой, — сказал он. — Нам противостоит своеобразное товарищество. И один из партнеров известен вам, как никому другому. Хотите вы признаться в этом или нет, но между вами и Неклюдовым существует особая связь. А это значит, что вы связаны и с Властелином. Она глубоко вздохнула и тихо проговорила: — Такой стиль самый эффективный для Неклюдова. Он всегда мечтал о партнере. О наставнике. — У него уже был один, в Питере. — Да. Врач по имени Анатолий Борисович Алеников. После того как Алеников был убит, Неклюдов остался один. Тогда-то он и подался в Москву. Но он никогда не оставлял попыток найти нового партнера. Кого-то, с кем он мог бы разделить свои фантазии. — Боюсь, теперь он его нашел. Они молча смотрели друг на друга, без слов, понимая весь ужас этого открытия. — Теперь они вдвое эффективнее, — сказал Лазарев. — Волки лучше охотятся в стае, нежели в одиночку. — Совместная охота. Он кивнул. — К тому же это упрощает им задачу. Вдвоем легче выследить жертву. Загнать в ловушку. Держать под контролем… Павлова выпрямилась. — Чашка, — пробормотала она. — Что вы имеете в виду? — На месте убийства Гладилина не было чашки. Теперь понятно, почему. — Потому что ему помогал Неклюдов. Она кивнула. — Властелину уже не нужна была эта своеобразная тревожная кнопка. У него был партнер, который мог подать сигнал, если бы муж шевельнулся. Партнер, который стоял рядом и наблюдал за действом. И Неклюдову такая миссия была в радость. Это вполне в его вкусе — смотреть, как насилуют женщину. — А Властелина как раз заводит присутствие зрителей. Она снова кивнула. — Потому-то он и выбирал пары. Чтобы кто-то наблюдал, видел, как он демонстрирует свою власть над женским телом. Они затронули чересчур интимную тему, и ей было больно смотреть в глаза Косте. И все-таки она выдержала его взгляд. Преступления, связанные с сексуальным насилием над женщиной, всегда вызывали повышенный интерес у мужчин. Единственная женщина-оперативник, она не раз наблюдала за тем, как на утренних совещаниях коллеги-мужчины вдеталях обсуждают преступления такого рода, слышала звонкие напряженные нотки в их голосах, даже при том, что они старались спрятать свое оживление под маской мрачного профессионализма. Они подолгу смаковали отчеты патологоанатомов по результатам вскрытия изнасилованных жертв, с особым вниманием разглядывали фотографии распластанных женских тел с мест происшествия. Их реакцию Павлова воспринимала как надругательство и над ней, и с годами научилась угадывать в глазах мужчин даже малейшую вспышку интереса к теме насилия. Сейчас, глядя в глаза Комте, она искала этот огонек, но не находила. Точно так же она видела в его глазах лишь мрачную решимость, когда он разглядывал изуродованные трупы Елены Лесиной и Светланы Гладилиной. Лазарева вовсе не занимали извращения; они приводили его в ужас. — Вы говорили, что Неклюдов мечтает о наставнике, — напомнил он. — Да. О ком-то, кто указал бы ему путь, научил. — Научил чему? Он уже знает, как убивать. Павлова сделала паузу, чтобы глотнуть еще мартини. Когда она вновь подняла на него взгляд, то увидела, что он придвинулся еще ближе, словно боялся пропустить хотя бы одно слово ее откровений. — Ему нужны вариации на тему, — сказала она. — Женщины и боль. И потом: сколько существует вариантов сокрытия трупов? Сколько способов пыток? В течение нескольких лет Неклюдов действовал по заданной схеме. Возможно, он готов расширить свои горизонты. — Или наш неизвестный готов расширить свои. Она задумалась. — Властелин? — Можно ведь посмотреть на дело и с другой стороны. Что если это наш неизвестный ищет наставника? И выбрал себе в учителя Неклюдова, подражая в какой-то степени ему. Она уставилась на него в изумлении, чувствуя, как бежит по телу холодок. Слово «учитель» предполагало мастерство, авторитет. Неужели за несколько месяцев, проведенных за решеткой, Неклюдов примерил на себя новую роль? Что если заточение вскормило его фантазии, ожесточило еще больше? Он и до ареста был чудовищем, а сейчас ей даже страшно было подумать о более могущественной инкарнации Евгения Неклюдова. Лазарев откинулся на спинку стула, и его голубые глаза уставились на стакан с мартини. Пил он очень умеренно, и сейчас его стакан опять стоял на столике. Ее всегда поражало, что он не дает себе поблажек, не допускает слабости. Впрочем, усталость брала свое: плечи его поникли, глаза налились красными прожилками. Он потер рукой лицо. — Как этим двум монстрам удалось найти друг друга в городе такого масштаба, как Москва? — озадаченно произнес он. — Как они встретились? — И к тому же так быстро? — добавила она. — Нападение на Гладилина было совершено всего через два дня после побега Неклюдова. Костя поднял голову и посмотрел на нее. — Они уже были знакомы. — Или же знали друг о друге. Разумеется, Властелин мог знать о Потрошителе. Прошлой осенью описания его зверств можно было найти во всех московских газетах. Даже если они не встречались, Неклюдов тоже мог знать о неизвестном убийце, хотя бы из выпусков новостей. Наверняка он слышал о смерти Лесиных и догадался о том, что где-то орудует убийца, очень похожий на него. Его должен был заинтересовать этот хищник, брат по крови. Заочное знакомство состоялось с помощью телерепортажей и газет. Он и меня видел по телевизору. Неклюдов знал, что я была на месте убийства Лесиных. И сейчас пытается напомнить о себе. Прикосновение Кости заставило ее вздрогнуть. Он хмурился, глядя на нее, наклоняясь все ближе, и ей казалось, будто никто и никогда не смотрел на нее таким пытливым взглядом. Никто, кроме Потрошителя. — Это не Властелин затеял со мной игру, — сказал она. — Это Неклюдов. Ложная тревога в парке была направлена на то, чтобы унизить меня. Только так он может приблизиться к женщине — сначала раздавив ее морально. Разорвав ее жизнь в клочья. Вот почему он выбирает для убийства изнасилованных женщин, женщин, которые уже были символически уничтожены. Прежде чем он нанесет смертельный удар, ему нужно поставить женщину на колени, заставить бояться. — Вас-то уж никак не отнесешь к тем, кого можно заставить бояться. Она зарделась от похвалы, поскольку знала, что не заслуживает ее. — Я просто пытаюсь объяснить вам, как он действует, — продолжила она. — Как он выслеживает добычу. Парализует ее, прежде чем наброситься. Так было с Верой Зименской. Перед решительным ударом он долго вел с ней психологическую игру, наводя ужас. Посылал ей сигналы, убеждая в том, что может войти в ее жизнь так, что она даже не заметит этого. Как привидение, проходящее сквозь стены. Она не знала, когда он возникнет в очередной раз, откуда нанесет удар. Но знала, что он придет. Вот это и деморализует. Сознание того, что однажды, когда ты этого меньше всего ожидаешь, он явится за тобой. Несмотря на жуткий смысл этих слов, ей удавалось произносить их ровным голосом. Пожалуй, неестественно ровным. Лазарев молча и внимательно наблюдал за ней, словно искал хотя бы намек на слабость. Она не позволила ему увидеть это. — А теперь у него есть сообщник, — сказала она. — Кто-то, у кого он может поучиться. И кому может передать кое-что взамен из собственного опыта. Короче, команда охотников. — Вы полагаете, что они останутся вместе? — Неклюдову этого наверняка хочется. Он всегда мечтал о партнере. Они уже один раз убили вместе. А союз, скрепленный кровью, вдвойне сильнее. — Павлова наконец сделала последний глоток мартини, осушив свой стакан. Может, это избавит ее сегодня от ночных кошмаров? Или же анестезия не подействует? — Вы просили об охране? — неожиданно спросил Костя. Вопрос удивил ее. — Об охране? — Ну, хотя бы поставили патрульную машину. Чтобы наблюдала за вашей квартирой. — Я же следователь. Он слегка наклонил голову, словно ожидая конца фразы. — Если бы я была мужчиной, вы бы задали этот вопрос? — спросила она. — Но вы не мужчина. — И это означает, что мне автоматически требуется защита? — Почему в вашем голосе столько обиды? — А почему вы считаете, что женщина не способна защитить свой дом? Он вздохнул. — Вам всегда нужно щелкнуть мужчину по носу, Ирина Алексеевна? — Я очень много работала, чтобы ко мне относились как к равной, — сказала она. — И не собираюсь выпрашивать для себя какие-то особые привилегии лишь потому, что я женщина. — Именно потому, что вы женщина, ситуация для вас особая. Сексуальные фантазии Потрошителя распространяются только на женщин. И Властелин нападает не на мужей, а лишь на их жен. Он насилует чужих жен. И не пытайтесь убедить меня в том, что ваш женский пол здесь совершенно ни при чем. При упоминании об изнасиловании она поморщилась. До сих пор они обсуждали тему сексуального насилия лишь применительно к другим женщинам. Но мысль о ней самой как о потенциальной жертве уводила разговор в другое русло, и ей уже было неловко продолжать его. Тем более с Костей, который все это время так пристально изучал ее, словно поставил перед собой задачу вывернуть ее душу наизнанку. — Речь не о том, что вы следователь, и не о том, можете ли вы себя защитить, — сказал он. — Прежде всего вы женщина. Женщина, о которой, вполне возможно, Неклюдов мечтал все эти месяцы. — Нет, он мечтал не обо мне. Ему нужна Зименская. — Зименская далеко. Он ее не достанет. А вы рядом. Женщина, которую он однажды уже почти покорил. Женщина, которую он пригвоздил к полу в том подвале. Он держал нож у вашего горла. И уже чувствовал запах вашей крови. — Перестаньте, Кость! — В каком-то смысле он уже заявил свои права на вас. Вы почти принадлежите ему. И вы каждый день открыто появляетесь на улице, работаете на местах совершенных им убийств. Каждый труп — это послание для вас. Прелюдия к тому, что он готовит вам. — Я сказала: хватит! — И вы думаете, вам не нужна защита? Думаете, что пушка и «корочка» гарантируют жизнь? Значит, вы недооцениваете собственную интуицию. Вы же знаете, каков будет его следующий шаг. Знаете, о чем он мечтает, что его заводит. А заводите его — вы. Вернее, то, что он планирует сделать с вами. — Заткнитесь же, черт возьми! — Ее гневная вспышка явилась неожиданностью для обоих. Она уставилась на него, мысленно проклиная себя за несдержанность и бесконтрольные слезы, которые взялись неизвестно откуда. Черт бы их побрал, нет, она не заплачет. Никогда еще она не показывала мужчинам свою слабость и не собиралась делать этого перед Лазаревым. Павлова глубоко вздохнула и тихо произнесла: — Я хочу, чтобы вы сейчас ушли. — Я лишь прошу вас прислушаться к собственной интуиции. И принять те меры предосторожности, которые вы сами рекомендовали бы другим женщинам. Она встала и подошла к двери. — Спокойной ночи, Константин Германович. Он не шевельнулся, и она задалась вопросом, удастся ли ей когда-нибудь выпихнуть этого мужчину из собственного дома. Наконец он поднялся, но уже у двери обернулся и сказал: — Вы не всемогущи, Ирин. И никто от вас этого не требует. Лазарев уже давно ушел, а Павлова все стояла с закрытыми глазами, прислонившись к запертой двери, пытаясь успокоиться после его визита. Да, она не была всемогущей и непобедимой. Она поняла это год назад, когда смотрела в лицо Потрошителю, ожидая смертельного укуса его скальпеля. Ей не нужно было напоминать об этом, и жестокая правда, с которой явился в ее дом Лазарев, тоже была не нужна. Она вернулась в гостиную и взяла со стола телефонную трубку. В Лондоне еще даже не светало, но она не могла откладывать звонок. Пастухов ответил после второго гудка, в его хриплом голосе звучала настороженность, несмотря на столь ранний час. — Это я, — сказала Ира. — Извини, что разбудила. — Подожди, я выйду в другую комнату. Она подождала. Ей было слышно, как скрипнули под ним пружины кровати, как хлопнула дверь. — Что случилось? — спросил он. — Потрошитель вновь вышел на охоту. — Уже есть жертвы? — Несколько часов назад я была на вскрытии. Это его работа. — Выходит, он время зря не теряет. — Все гораздо хуже, Петь. — Куда же хуже? — У него новый партнер. Повисла долгая пауза. И потом тихо прозвучало: — Кто он? — Мы полагаем, что это тот самый, который убил супругов в Ногинске. Каким-то образом они с Неклюдовым нашли друг друга. И теперь охотятся вместе. — Так скоро? Как они могли так быстро найти друг друга? — Они знакомы. Они должны быть знакомы. — Где же они познакомились? Когда? — Это-то мы и должны выяснить. В этом ключ к установлению личности Властелина. — Ей вдруг вспомнилась операционная, из которой сбежал Неклюдов. Наручники — их отстегнул не охранник. Кто-то другой, кто вошел в операционную, чтобы освободить Неклюдова. Возможно, он замаскировался, надев медицинский халат или форму лаборанта. — Я должен быть там, — заявил Пастухов. — Должен работать с тобой… — Нет, не надо. Тебе нужно оставаться с Верой. Я не думаю, что Неклюдову удастся найти ее. Но он будет пытаться. Он никогда не сдается и не отступает от намеченной цели, ты же знаешь. А теперь их двое, и мы понятия не имеем, как выглядит его напарник. Если он объявится в Лондоне, ты даже не узнаешь его в лицо. Так что нужно быть в полной готовности. Как будто можно быть готовым к атаке Потрошителя, устало подумала она, вешая трубку. Год назад Зименская думала, что готова. Она превратила свой дом в настоящую крепость и жила как в осаде. И все равно Неклюдову удалось усыпить ее бдительность, прорвать оборону; он нанес удар в тот момент, когда она меньше всего этого ожидала, и в том месте, которое она считала самым безопасным. Так же, как и я считаю свой дом безопасным местом. Павлова подошла к окну. Глядя на улицу, она задавалась вопросом, не смотрит ли сейчас кто-то на нее, застывшую в оконном проеме. В сущности, отыскать ее совсем несложно. Внизу у тротуара притормозила машина. Полицейский патруль. Она понаблюдала за ней, но машина не двигалась с места, и фары погасли, явно указывая на то, что она здесь надолго. Павлова не просила присылать наружное наблюдение, но знала, кто это сделал. Константин Лазарев. * * * История наполнена эхом женских криков. Страницы учебников скупо освещают именно те эпизоды, которые особенно интересны. Вместо этого нас пичкают сухими описаниями военной стратегии и полевых сражений,рассказами о коварных генералах и армейских подвигах. Мы видим иллюстрации, на которых мужчины в военных доспехах, с оружием в руках запечатлены в момент наивысшего напряжения сил в бою с врагом. Или же маршалы с высоких холмов взирают на свои войска, ожидающие сигнала к атаке. Нам подсовывают карты, на которых стрелками изображены походы великих полководцев, мы читаем баллады, сложенные во славу короля и страны. Триумф мужчин воспевается из поколения в поколение. И никто не говорит о женщинах. Но мы-то знаем, что они тоже были в истории; их мягкая и нежная кожа, ароматы их духов тоже оставили след на ее страницах. Мы знаем, хотя и не говорим об этом, что война— это не только баталии. Что когда побежден последний вражеский солдат, торжествующие воины-победители устремляют свои взгляды на завоеванных женщин. Так было всегда, хотя история предпочитает замалчивать жестокую реальность. Вместо этого я читаю о войне, которую представляют как средство достижения великой цели. Вот греки сражаются под неусыпным оком богов, и падение Трои преподносится поэтом Виргилием как победа героев: Ахиллеса и Гектора, Аякса и Одиссея, навеки прославивших свои имена. Он описывает скрежет мечей, полет стрел, пропитанную кровью землю. Но упускает самые прекрасные моменты. Только драматург Еврипид осмеливается рассказать о последствиях завоевания Трои и о судьбе ее женщин, но даже он осторожничает. Утаивает самые пикантные детали. Вот Аякс тащит испуганную Кассандру из святилища Афины Паллады, но нам самим приходится фантазировать о том, что происходит дальше. Как рвет он ее одежды, обнажая плоть. Как раздирает ее девственные бедра. Как кричит она от боли и отчаяния. Павшая Троя была пронизана эхом таких криков. Они рвались из груди женщин, покоренных греками, которые по праву победителей присваивали себе живые трофеи. Интересно, кого-то из мужчин Трои оставили в живых, чтобы они могли наблюдать эти сцены? Историки ничего не пишут об этом. Но разве есть более сладкий способ отпраздновать победу, чем растерзать тело любимой на глазах побежденного врага? Разве это не есть высшее доказательство того, что ты окончательно добил его, унизил, уничтожил? Вот это я твердо усвоил: триумф требует зрителей. Я думаю о троянских женщинах, пока наш автомобиль скользит по нужной мне улице в плотном потоке транспорта. Это оживленная улица, и даже в девять вечера машины еле тащатся, так что у меня есть время рассмотреть интересующий меня дом. В окнах темно; ни Зименской, ни ее нового мужа нет дома. Это все, что я могу себе позволить, — взглянуть на здание из окна машины. Я знаю, что квартал находится под наблюдением, и все равно не могу удержаться от искушения еще раз увидеть эту неприступную крепость. Отныне она пустует, а потому не представляет для меня интереса. Я смотрю на своего водителя, чье лицо скрыто в тени. Я вижу только его силуэт и горящие глаза — глаза голодного зверя в ночи. На канале «Дискавери» я видел фильм о ночной охоте львов, видел, как светятся в ночи их зеленые глаза. Сейчас я вспомнил тех хищников, голодных, затаившихся перед решающим прыжком. Такой же голод я вижу в глазах своего компаньона. А он видит этот голод в моих глазах. Я опускаю стекло и глубоко вдыхаю теплый запах города. Словно лев, обнюхивающий саванну, чтобы учуять запах добычи.