2.Подражатель

Они ехали вместе в машине Лазарева, направляясь на запад, в городок Шатура, находившийся в ста сорока пяти километрах от Москвы. Костя мало говорил, но царившее в машине молчание лишь усиливало его спокойную уверенность. Она старалась не смотреть в его сторону, опасаясь, что он увидит в ее глазах смятение, причиной которого являлся именно он. Вместо этого Павлова уставилась под ноги, и в глаза сразу бросился темно-синий коврик. Интересно, подумала она, тот ли это нейлон шесть и шесть, номер 802 — синий, и сколько же машин имеют одинаковую обивку салона. Цвет был довольно популярным; ей казалось, она теперь видела его повсюду, куда ступала ее нога. Кондиционер гнал слишком холодный воздух — она закрыла решетку вентилятора со своей стороны и взглянула в окно, за которым проплывали поля с высокой травой. Ей так и хотелось поскорее выбраться в тепло из этого переохлажденного агрегата. Утренняя дымка словно марлей накрывала зеленые поля, а деревья стояли, не шелохнувшись. Ира редко выбиралась в провинциальную часть Москвы. Дитя большого города, она не знала и не понимала прелестей загородных просторов и жалящих насекомых. Вот и сегодня она не испытывала восторга от мелькавших за окном пейзажей. Прошлой ночью она плохо спала. Несколько раз просыпалась, с замиранием сердца вслушивалась в темноту, пытаясь различить чужие шаги и дыхание. В пять утра она встала, чувствуя себя вконец разбитой. Только после двух чашек кофе она нашла в себе силы позвонить в больницу и узнать о состоянии здоровья Кривицкого. Он все еще был в реанимации. И до сих пор на аппарате искусственного дыхания. Она приоткрыла окно, и в салон ворвался теплый воздух, пропитанный ароматами травы и земли. Ей стало грустно при мысли о том, что Кривицкий, возможно, никогда уже не сможет насладиться этими свежими запахами, почувствовать дыхание ветра. Она попыталась вспомнить их последний разговор — приятный ли он был? дружеский? — но так и не смогла. На выезде с шоссе Лазарев проследовал в сторону указателя на исправительное учреждение Шатуры. Справа замаячила тюрьма, учреждение высшего уровня безопасности, на время приютившее Неклюдова. Комтя припарковался на стоянке для посетителей и повернулся к ней. — Если вы почувствуете, что вам нужно выйти, сразу говорите, — сказал он. — А почему вы думаете, что я испугаюсь? — Потому что я знаю, что он с вами сделал. Любой на вашем месте испытывал бы дискомфорт. Она увидела искреннюю заботу в его глазах, но ей как раз этого и не хотелось; она еще сильнее ощущала, насколько хрупка ее отвага. — Давайте просто делать дело, договорились? — Павлова распахнула дверцу машины. Гордость заставила ее твердой походкой двинуться к зданию. Она же помогла невозмутимо пройти через пропускной пункт, где они с Лазаревым предъявили свои удостоверения и сдали оружие. Ожидая сопровождающего, она принялась читать дресс-код, вывешенный в приемной для посетителей. Посетителям запрещено являться на свидания с заключенными: с голыми ногами; в купальниках и шортах; в одежде, выдающей принадлежность к какой-либо бандитской группировке; в одежде, сходной с формой персонала тюремного заведения; в одежде с двойной подкладкой; в одежде вызывающих фасонов, с глубоким декольте; в чересчур мешковатой одежде, одежде из толстой и тяжелой ткани… Список казался бесконечным и прописывал буквально все, от резинок для волос до резинок на трусах. Наконец появился офицер внутренней службы — грузный мужчина, одетый в летнюю форму. — Павлова Ирина Алексеевна и Лазарев Константин Германович? Я офицер Керминов Глеб Иванович. Следуйте за мной. Керминов был настроен дружелюбно, даже шутил, пропуская их через первую линию охраны. Павлова задалась вопросом: был бы он так же любезен с ними, если бы они не оказались служителями закона? Он попросил их снять и выложить на стол для осмотра ремни, туфли, пиджаки, часы, ключи. Потом Ирина стала снимать пиджак. Когда она расстегивала ремень и вытаскивала его из петель брюк, она почувствовала, что на нее смотрит Керминов — причем смотрит так, как смотрит мужчина на раздевающуюся женщину. Она сняла свои лодочки на низком каблуке, выставила их рядом с ботинками Кости и холодно встретила взгляд Керминов. Только после этого он отвел глаза в сторону. Вывернув карманы, она проследовала за Лазаревым сквозь металлоискатель. — Знаете, вам повезло, — сказал Керминов, обращаясь к ней. — Вы едва не попали на тотальный осмотр. — Что?! — Каждый день наш начальник смены наугад назначает порядковый номер посетителя, которого подвергают тотальному осмотру. Вы только что миновали эту участь. Следующий, кто будет за вами, будет подвергнут обыску по полной программе. — Для меня это было бы незабываемое впечатление, — сухо ответила Павлова. — Можете одеваться. И вам обоим разрешается надеть часы. — Вы так говорите, будто это великая привилегия. — Только адвокатам и офицерам внутренней службы разрешено выходить из этой двери в часах. Всем остальным предписано оставлять ценности здесь. А теперь я должен поставить вам клеймо на левое запястье, чтобы вы могли пройти в камеры. — У нас на девять назначена встреча с начальником службы исполнения наказаний Оскольниковым, — уточнил Лазарев. — Он опаздывает. Попросил меня сначала показать вам камеру заключенного. А потом я проведу вас в кабинет Оскольникова. Как объяснял по дороге Керминов, это тюрьма была новейшим исправительным учреждением с уникальной системой безопасности, которая обеспечивалась сорока двумя компьютерными терминалами. Он показал многочисленные камеры видеонаблюдения. — Они фиксируют каждое мгновение жизни заключенных. Большинство посетителей даже не видят живых надзирателей. Они только слышат их указания, которые передаются по системе внутренней связи. Пока они шли по длинному коридору, минуя многочисленные решетчатые ворота, Павлова имела возможность убедиться в том, что каждое ее движение фиксируется на мониторе. Простым нажатием кнопки на клавиатуре компьютера охранники, не покидая своего рабочего места, могли заблокировать любой проход, любую камеру. На входе в блок С голос по интеркому дал им команду приложить свои пропуска к окошку для считывания. Они опять повторили свои имена и звания, и офицер Керминов подтвердил: — Двое посетителей для осмотра камеры заключенного Неклюдова. Открылась стальная дверь, и они вошли в комнату отдыха блока С, общую для заключенных. Стены здесь были выкрашены в больничный тускло-зеленый цвет. Ира увидела вмонтированный в стену телевизор, диван и стулья, стол для настольного тенниса, где двое зэков гоняли шарик. Вся мебель была привинчена к полу. Десяток уголовников в синих робах мгновенно повернули к ним головы и вытаращили глаза. Смотрели, конечно, на Павлову, единственную женщину. Игравшие в настольный теннис тотчас прекратили игру. Какое-то мгновение единственным источником звука оставался телевизор, настроенный на канал новостей. Павлова смело встретила взгляды заключенных, не выказывая и тени смущения, хотя и знала, о чем думает сейчас каждый из этих мужчин, о чем мечтает. Она даже не заметила, как Лазарев встал рядом, пока не почувствовала, что он твердо держит ее за руку. Голос по интеркому скомандовал: — Посетители, вы можете пройти в камеру С-восемь. — Это сюда, — подсказал офицер Керминов. — Этажом выше. Они поднялись по лестнице, звонко клацая подошвами по металлическим ступеням. С верхней галереи, которая вела к одиночным камерам, можно было заглянуть в колодец общей комнаты. Керминов довел их до камеры под номером 8. — Вот она, камера заключенного Неклюдова. Павлова остановилась на пороге и уставилась в клетку. Ничего особенного в этой камере не было — такая же, как и все остальные. Ни фотографии, ни личные вещи не напоминали о том, что когда-то здесь обитал Евгений Неклюдов, и тем не менее ей стало не по себе. Как будто воздух был отравлен его присутствием. Если бы существовал вирус зла, это место вполне можно было бы считать заразным. — Вы можете зайти, если хотите, — предложил Керминов. Она вошла в камеру. Увидела три голые стены, нары и матрас, умывальник и унитаз. Полый куб. Вполне во вкусе Неклюдова. Он был аккуратистом, педантом, ведь когда-то работал в стерильном мире медицинской лаборатории, где единственными цветными пятнами были пробирки с кровью. Ему не нужно было окружать себя мрачными картинками: в тех,что он рисовал в своем сознании, жути хватало. — В эту камеру новенького еще не посадили? — спросил Лазарев. — Пока нет. — И со времени побега Неклюдова здесь никого не было? — Нет. Павлова подошла к матрасу и приподняла уголок. Лазарев схватился с другого края, и вместе они подняли матрас и заглянули под него. Ничего. Перевернув матрас, они тщательно проверили, нет ли прорезей в ткани, тайников, куда он мог бы спрятать контрабанду. Сбоку обнаружилась крохотная дырка, куда Павлова сунула палец, но так ничего и не нашла. Она выпрямилась и окинула взглядом камеру, пытаясь представить, как это выглядело при Неклюдове. Как он лежал на этом матрасе, уставившись в голый потолок, предаваясь фантазиям, которые повергли бы в ужас любого нормального человека. Но Неклюдова они лишь раззадоривали. Он покрывался потом, возбуждаясь от воображаемых криков женщин. Она обернулась к офицеру Керминову. — Где его личные вещи? Корреспонденция? — В кабинете начальника. Сейчас мы туда отправимся. * * * — Сразу же после вашего звонка сегодня утром я распорядился принести сюда для осмотра все личные вещи заключенного, — сказал Оскольников, указывая на большую картонную коробку на столе. — Мы сами уже все осмотрели. И не нашли никакой контрабанды. — Он так выразительно произнес последнюю фразу, словно это снимало с него всю ответственность за случившееся. Оскольников показался Павловой человеком, не терпящим никаких отступлений от правил и безжалостно насаждающим бесконечные указы и распоряжения. Разумеется, при нем не могло быть никакой контрабанды, нарушители внутреннего распорядка подвергались изоляции, а свет в камерах выключался в строго назначенное время и ни секундой позже. Ей достаточно было одного взгляда на кабинет, украшенный фотографиями молодого рьяного Оскольникова в форме, чтобы понять, что здесь была вотчина человека, привыкшего к порядку и дисциплине. И все же, несмотря на его старания, заключенному удалось бежать, и теперь Оскольникову приходилось защищаться. Он встретил их сухим рукопожатием и холодным взглядом голубых глаз. Он открыл коробку и достал оттуда застегнутый на молнию пластиковый мешок, который передал Павловой. — Туалетные принадлежности заключенного, — прокомментировал начальник. — Обычный набор для личной гигиены. Ира увидела зубную щетку, расческу, мочалку и мыло. Лосьон. Она поспешно отложила пакет в сторону, испытав отвращение при мысли о том, что Неклюдов каждый день пользовался этими предметами, ухаживая за собой. На расческе оставались мелкие светлые волоски. Оскольников продолжил выкладывать на стол содержимое коробки. Нижнее белье, стопка журналов «Нэшнл джеографик», несколько номеров газеты «Московский вестник»; два батончика«Сникерс», блокнот желтой почтовой бумаги, белые конверты, три пластмассовые шариковые ручки. — Вот его корреспонденция, — сказал Оскольников и достал еще один застегнутый на молнию пластиковый пакет с пачкой писем. — Мы просмотрели каждое письмо, — сообщил он. — Полиция переписала имена и адреса всех его корреспондентов. — Он передал связку писем Лазареву. — Разумеется, здесь только та почта, которую он хранил. Возможно, что-то он и выбросил. Константин открыл пакет и вытащил письма. Их было с десяток, и все они были в конвертах. — А вы разве не просматриваете почту? — спросил Костя. — Прежде чем отдавать ее заключенным? — У нас есть такое право. В зависимости от типа почтовых отправлений. — В каком смысле? — Если корреспонденция под грифом «привилегированная», надзирателям разрешается просматривать лишь конверты на предмет обнаружения контрабанды. Но читать письма им не дозволяется. — Выходит, вы понятия не имеете, о чем ему писали. — Если это была привилегированная почта. — А какая разница между привилегированной и непривилегированной почтой? — поинтересовалась Павлова. Судя по взгляду, который метнул на нее Оскольников, вопрос Иры пришелся ему не по душе. — Непривилегированная почта приходит от друзей, семьи или знакомых. Например, многие из наших подопечных имеют друзей по переписке, которые выполняют благотворительную миссию. — Переписываясь с убийцами? Они что, сумасшедшие? — Многие из них — наивные и одинокие женщины. Идеальные объекты для жуликов и мошенников. Такие письма считаются непривилегированными, и надзиратели имеют право читать их. Но у нас не всегда хватает времени прочитать их все. К нам приходят мешки писем. Если говорить конкретно о Неклюдове, так он получал много почты. — От кого? Насколько мне известно, родных у него практически не было, — заметил Лазарев. — В прошлом году о нем столько говорили. Он стал прямо-таки популярным. И его буквально заваливали письмами. Павлова пришла в ужас. — Вы хотите сказать, что он получал письма от поклонников? — Да. — Боже! Люди сошли с ума. — Разговор с убийцей будоражит кровь. Люди мечтают хотя бы как-то прикоснуться к славе. Чикатило, Битцевский, Спесивцев, Мэнсон, Дамер — все эти отъявленные мерзавцы получали письма от своих фанатов. Наши заключенные получают даже предложения о женитьбе. Женщины присылают им наличность, свои фотографии в бикини. Мужчины спрашивают, каково это — совершить убийство. В мире полно психопатов, которые заводятся от одной только мысли, что они знакомы с настоящим убийцей. Но один из них пошел дальше. Ему мало было переписки, он по-настоящему вступил в эксклюзивный клуб последователей Неклюдова. Павлова со злостью смотрела на связку писем — свидетельство бешеной популярности Потрошителя. Убийца в роли рок-звезды. Она вспомнила о шрамах на своих ладонях и подумала о том, что каждое из этих писем ранит ее так же больно, как некогда его скальпель. — Ну а что с привилегированной почтой? — спросил Лазарев. — Вы сказали, что она не подвергается цензуре. И что к ней относится? — Это конфиденциальная почта, которая поступает от должностных лиц штата или федерального уровня. Скажем, от судьи или адвоката. Почта от президента, губернатора, из органов судебной власти. — А что, Неклюдов получал и такую почту? — Вполне возможно. Мы не ведем учет всей входящей корреспонденции. — А как вы узнаете, что письмо относится к привилегированной почте? — спросила Павлова. Оскольников раздраженно посмотрел на нее. — Я же вам только что сказал. Если это письмо от федерального или иного официального… — Нет. Я имею в виду, откуда вы знаете, что оно не написано на фальшивом или украденном бланке? Предположим, я составлю для кого-то из заключенных подробный план побега и отправлю его в конверте из офиса ну, скажем, министра Покровского. — Пример, который она привела, был не случайным. Она наблюдала за Лазаревым и увидела, как при упоминании имени Покровского у него дернулся подбородок. Оскольников замялся. — Это невозможно. Это же наказуемо… — Выходит, такое все-таки случалось? Начальник неохотно кивнул. — Было несколько случаев. Криминальную информацию пересылали под видом официальной корреспонденции. Мы стараемся проявлять бдительность, но иногда что-то проскальзывает. — А что с исходящей почтой? С письмами, которые отсылал Неклюдов? Вы их просматривали? — Нет. — Что, ни одного? — Мы не видели необходимости в этом. Он не считался проблемным заключенным. Всегда охотно сотрудничал с администрацией. Был очень тихим и вежливым. — Примерный заключенный, — съязвила Павлова. — Все верно. Оскольников устремил на нее ледяной взгляд. — У нас здесь содержатся такие отморозки, что вырвут вам руки и только посмеются. А могут запросто сломать охраннику шею только за то, что еда не понравилась. Неклюдов в этом смысле нас совсем не беспокоил. Лазарев спокойно вернул разговор в прежнее русло: — Итак, мы не знаем, кому он мог писать? Этот непринужденный вопрос, казалось, снял напряженность. Оскольников отвернулся от Павловой и сосредоточил свое внимание на Константине. Тем более что тот был мужчиной. — Нет, не знаем, — сказал он. — Заключенный Неклюдов мог писать кому угодно. * * * В комнате для совещаний, куда они прошли из кабинета Оскольникова, Павлова и Лазарев надели латексные перчатки и выложили на стол письма, адресованные Евгению Неклюдову. Каких только конвертов здесь не было — и в пастельных тонах, и в цветочек, и даже с вензелем «Спаси и сохрани». Самым нелепым показался конверт, декорированный резвящимися котятами. Да, именно такие образы стоило посылать Потрошителю. Павлова представила, как он умилялся, получая их. Она открыла конверт с котятами и обнаружила в нем фотографию улыбающейся женщины с глазами, полными надежды. И еще было письмо, написанное девичьим почерком, со смешными загогулинами: Дорогому Евгению Неклюдову, заключенному. Исправительное учреждение МО, г. Шатура. Дорогой Женечка! Сегодня я видела вас по телевизору, когда вас вели к зданию суда. Мне кажется, я очень хорошо умею читать по лицам. Так вот в вашем лице я увидела столько грусти и боли. Господи, сколько же в нем боли! Но я знаю, что в вас много доброты. Если бы только рядом с вами оказался человек, который помог бы вам открыть ее в себе… В ярости, Павлова едва не скомкала письмо. Ей захотелось найти эту дуреху и устроить ей хорошую взбучку. Ткнуть ее носом в фотографии изуродованных жертв Неклюдова, заставить прочитать отчеты патологоанатомов с описанием агонии, через которую пришлось пройти этим бедным женщинам, прежде чем они дождались страшного конца. Она с трудом заставила себя дочитать до конца письмо с его сахарными призывами к человечности и доброте, «которая живет в каждом из нас». Она потянулась к следующему конверту. На нем не было никаких котят, это был обычный почтовый конверт с письмом на линованной бумаге. И опять от женщины, которая тоже приложила свою фотографию — явно передержанный снимок, с которого подмигивала крашеная блондинка. Уважаемый Евгений! Нельзя ли получить ваш автограф? Я уже собрала много автографов у таких людей, как вы. У меня даже есть автограф Андрея Чикатило, купленный на аукционе. Если вам захочется написать мне, это было бы здорово. Ваш друг Галя. Павлоаа уставилась на эти строчки, отказываясь верить в то, что их написал человек в здравом уме: «это было бы здорово», «ваш друг». — Боже правый, — пробормотала она. — Да они сумасшедшие. — Притягательная сила славы, — сказал Лазарев. — У них нет своей жизни. Они чувствуют себя никчемными, убогими. Поэтому и пытаются притереться к тому, чье имя на слуху. Хотят, чтобы и им перепало от этой известности. — Известности? — Она посмотрела на Костю. — Вы так предпочитаете называть это? — Вы понимаете, что я имею в виду. — Нет, не понимаю. Я не понимаю, что заставляет женщин писать письма таким монстрам. Они что, ищут романтики? Или мечтают, чтобы кто-то их изнасиловал в извращенной форме? Может, это принесет наслаждение их возвышенным натурам? — Павлова резко отодвинулась от стола и, поднявшись, прошла к стене с узкими прорезями окон. Сложив на груди руки, она уставилась на тонкую полоску солнечного света, кусочек голубого неба. Даже такой вид из окна доставлял большее удовольствие, нежели чтение писем поклонниц Неклюдова. Она не сомневалась в том, что Неклюдову льстила такая популярность. Каждое полученное письмо было живым свидетельством того, что он до сих пор имел власть над женщинами, что, даже находясь за решеткой, мог по-прежнему манипулировать ими. Обращать в свою собственность. — Это пустая трата времени, — с горечью произнесла она, наблюдая за тем, как порхает птица среди зданий, где в клетках сидели люди, а железные решетки служили преградой чудовищам, а не птичьим песням. — Он не дурак. Наверняка уничтожил все следы, которые могут привести к Властелину. Он защитил своего нового друга. И вряд ли оставил нам хотя бы какую-то зацепку. — Может, это и бесполезно, — произнес Лазарев, шурша бумагами. — Но в высшей степени увлекательно. — О, да. Думаете, мне так интересно читать, что пишут ему эти безумные женщины? Да меня тошнит от этих откровений. — Может, в этом все и дело? Павлова резко обернулась к Косте. Луч света падал ему на лицо так, что ярко блестел один голубой глаз. Она всегда находила его лицо привлекательным, но сейчас особенно. — Что вы хотите этим сказать? — Вам неприятно читать письма его поклонниц. — Да меня от них воротит. Неужели не видно? — Он это понимал. — Костя кивнул на пачку писем. — Он знал, что они вас расстроят. — Вы думаете, он рассчитывал выбить меня из колеи? Этими письмами? — Это психологическая игра, Ирин. Он специально оставил эти письма, для вас. Коллекция любовных посланий. Он знал, что вы обязательно приедете сюда после его побега и прочитаете эти признания, адресованные ему. Может быть, он хотел показать вам, что и у него есть воздыхатели. Что вы вот презираете его, а есть женщины, которые имвосхищаются, тянутся к нему. Он ведет себя словно отвергнутый любовник: заставляет вас ревновать, пытается вывести вас из равновесия. — Не морочьте мне голову. — И его расчет оказался верным, не так ли? Посмотрите на себя. Он так вас возбудил, что вы даже не усидели на месте. Он знает, как манипулировать вами, как свести вас с ума. — Вы его переоцениваете. — Разве? Она жестом указала на письма: — Вы хотите сказать, что все это для меня? Я что, центр Вселенной для него? — Так же, как и он для вас, — тихо произнес Костя. Ира уставилась на него, не смея возразить, поскольку только сейчас поняла, насколько он прав. Неклюдов действительно был для нее центром Вселенной. Он был ее мрачным повелителем — и когда являлся в ночных кошмарах, и когда мерещился повсюду днем. В том подвале она как будто получила клеймо его собственности, как бывает со всеми жертвами, и выжечь его было невозможно. Оно отпечаталось на ее ладонях, проросло в душе. Она вернулась к столу и села, заставив себя продолжить прерванное занятие. Следующий конверт был с отпечатанным на машинке обратным адресом: доктор психиатр Т.В. Сперанская, ЖК Сколково 16-34. Расположенный ЖК по соседству с главным научным центром страны Сколково, этот жилищный комплекс был оазисом фешенебельных домов, обителью научной элиты, где профессора и магнаты на пенсии бегали по утрам по одним и тем же дорожкам и помахивали друг другу из-за аккуратно подстриженных изгородей. И уж никак нельзя было заподозрить, чтобы в таком районе проживал сообщник маньяка-убийцы. Она развернула письмо, находившееся в конверте. На нем стояла дата шестинедельной давности. Дорогой Евгений! Спасибо за твое последнее письмо и подпись на двух документах. Сведения, которые ты сообщил, очень помогут мне в понимании тех трудностей, с которыми тебе пришлось столкнуться. У меня к тебе еще много вопросов, и очень хорошо, что ты по-прежнему готов встретиться со мной, как мы и планировали. Если ты не возражаешь, мне бы хотелось записать интервью на видеопленку. Ты конечно же понимаешь, что твоя помощь неоценима в моем проекте. С искренними пожеланиями, Сперанская. — Кто такая Сперанская? — спросила Павлова. Лазарев удивленно взглянул на нее: — Тамара Владимировна Сперанская? — На конверте просто значится: доктор С.В.Сперанская. Сколково. По всей видимости, она брала у него интервью. Он нахмурился, уставившись на конверт. — Я не знал, что она переехала в ближе к Москве. — Вы с ней знакомы? — Она нейропсихиатр. Скажем так, мы с ней встречались по разные стороны баррикад, в зале суда. Адвокаты защиты просто обожают ее. — Можете не объяснять. Эксперт-свидетель, горой стоит за отъявленных негодяев. Он кивнул. — Независимо от того, что натворил ее подопечный, скольких людей отправил на тот свет, Сперанская с радостью свидетельствует в его пользу, подводя научную базу. — Интересно, зачем она пишет Неклюдову. — Павлова перечитала письмо. Оно было проникнуто явным уважением, благодарностью за сотрудничество. Она уже заочно невзлюбила доктора Сперанскую. Следующий конверт тоже был от неё, но письма в нем не было. Вместо этого там были три полароидных снимка, явно любительских. Два из них были сделаны на улице днем, третий — в помещении. Какое-то мгновение она просто смотрела на них, чувствуя, как поднимаются волосы на затылке, пока взгляд фиксирует то, что отказывается воспринимать мозг. Потом резко отпрянула, и фотографии выскользнули из ее рук, словно раскаленные угли. — Ира? В чем дело? — Это я, — прошептала она. — Что? — Она следила за мной, фотографировала меня и посылала снимки ему. Лазарев поднялся со стула и подошел к ней, заглянув через плечо. — Я не вижу вас здесь… — Смотрите, смотрите. — Она ткнула пальцем в темно-зеленую «Хонду», припаркованную на улице. — Это моя машина. — Но вы же не видите номеров. — Я могу узнать свою машину! Костя взял в руки снимок. На обороте кто-то нарисовал лицо с идиотской улыбкой и приписал синими чернилами: «Моя машина». Страх уже сковал ее грудь. — Посмотрите следующий, — сказала она. Он взял второй снимок. Тот тоже был сделан на улице, при дневном свете, и на нем был запечатлен фасад здания. Ему не надо было объяснять, что это за здание; вчера ночью он был в нем. Он перевернул фото и прочел на обороте: «Мой дом». Под этими словами улыбалось еще одно лицо. Лазарев взял третий снимок, который был сделан в зале ресторана. На первый взгляд, фотография являла собой неудачную композицию, в которой фигурировали почтенные посетители за столиками и официантка с подносом в руках. Ире хватило нескольких секунд, чтобы заметить сидящую слева от центра светловолосую женщину, снятую в профиль. Она подождала, пока Костя разглядит ее. Он тихо спросил: — Вы узнаете место? — Кофейня «Чайкоффский». — Когда сделан снимок? — Не знаю… — Вы часто там бываете? — По воскресеньям. Завтракаю. Это единственный день недели, когда я… — У нее дрогнул голос. Она смотрела на собственный профиль, расслабленную позу, чуть наклоненную вперед голову, уткнувшуюся в раскрытую газету. Должно быть, воскресную. По воскресеньям она баловала себя завтраками в «Чайкоффском». Брала утренний французский круассан с лососем. Оказывается, за ней наблюдали. Она этого не замечала. А между тем ее фотографировали. И отсылали фотографии тому самому человеку, который являлся ей в ночных кошмарах. Лазарев перевернул снимок обратной стороной. Там была нарисована еще одна улыбающаяся рожица, а под ней — обрамленное сердечком единственное слово: Я.