2.Подражатель

Возле больничной койки Кривицкого сидела женщина с темными прямыми волосами, которые, казалось, не мыли и не расчесывали вот уже несколько дней. Она не касалась его, а просто сидела, опустив руки на колени, пустым взглядом уставившись на кровать, похожая на манекен. Павлова стояла за стеклянной перегородкой, не решаясь войти. Наконец женщина подняла взгляд и заметила ее, так что у Иры не оставалось выбора. Она зашла в палату. — Вы супруга Геннадия Ильича? — спросила она. — Да. — Я следователь, Павлова. Мы напарники. Ирина. Пожалуйста, называйте меня по имени. Выражение лица женщины оставалось таким же безучастным; имя ей явно ни о чем не говорило. — Простите, я не знаю вашего имени, — сказала Павлова. — Диана. — Женщина на мгновение замолчала, а потом нахмурилась. — Извините. Вы не могли бы еще раз сказать, кто вы? — Павлова Ирина. Я из московского следственного управления. Работаю с вашим мужем по одному делу. Возможно, он упоминал. Диана еле заметно пожала плечами и вновь перевела взгляд на мужа. Ее лицо не выражало ни печали, ни страха. Лишь тупое равнодушие усталого человека. Какое-то время Павлова молча стояла возле постели больного. Как много трубок, думала она. Как много приборов. И в центре этого нагромождения — Кривицкий, превратившийся в бесчувственную плоть. Врачи подтвердили инфаркт, и, хотя кардиограмма уже была стабильной, он оставался без сознания. Из его открытого рта словно пластиковая змея выползала эндотрахейная трубка. Резервуар, подвешенный у края кровати, собирал редкие капли мочи. Хотя больничные простыни прикрывали его гениталии, грудь и живот были обнажены, и из-под простыни выглядывала одна волосатая нога с грубой ступней, на которой выделялись желтые нестриженые ногти. Ей вдруг стало стыдно оттого, что она вторглась в его интимный мир, увидела его таким жалким и беспомощным. И все равно не смела отвернуться. Словно какая-то неведомая сила приковывала ее взгляд к тем частям тела, которые обычно не демонстрируются посторонним. — Его нужно побрить, — сказала Диана. Хотя и столь тривиальное, но это замечание оказалось единственным проявлением чувств со стороны его жены. При этом ни один мускул не дрогнул на ее лице, она по-прежнему сидела безучастная словно каменное изваяние. Павлова с трудом подыскивала слова для ответа, она ведь должна была сказать что-то утешительное, но в голову пришли лишь банальности: — Он боец. Он так легко не сдастся. Слова, тяжелые как булыжники, словно ухнули в бездонный пруд, не вызвав ни ряби, ни всплеска. Повисла долгая пауза, прежде чем тусклый взгляд голубых глаз Дианы наконец остановился на ней. — Боюсь, я опять забыла ваше имя. — Павлова. Ирина. Мы с вашим мужем вместе вели расследование. — А-а, та самая. Павлова внутренне съежилась, вновь испытав чувство вины. Да, та самая. Которая бросила его. Оставила умирать в темноте, потому что была слишком увлечена самоутверждением. — Спасибо вам, — произнесла Диана. Павлова нахмурилась. — За что? — За все, что вы сделали, чтобы помочь ему. Ира посмотрела в прозрачные голубые глаза женщины и впервые заметила, какие у нее суженные зрачки. «Глаза обколотого», — мелькнуло в голове. Похоже, Диана Кривицкая была в наркотическом дурмане. Павлова посмотрела на Кривицкого. Вспомнила тот вечер, когда она вызвала его на место убийства Гладилина, а он приехал пьяным. Вспомнился и другой вечер, когда они вместе стояли на парковке возле морга, и Гене явно не хотелось идти домой. Может, именно с этим он сталкивался ежедневно? Возвращаясь домой, всякий раз встречал женщину с пустым взглядом и голосом робота? Ты никогда не говорил мне. А я не удосужилась спросить. Она подошла к кровати и сжала его руку. Вспомнила, как когда-то брезговала его влажным рукопожатием. Но только не сегодня; сегодня она была бы счастлива этим. Но его рука оставалась вялой и безжизненной. * * * Было одиннадцать утра, когда она наконец добралась до своей квартиры. Закрылась на два глухих замка, щелкнула предохранителем, навесила цепочку. Раньше все эти затворы показались бы ей проявлением паранойи; когда-то она чувствовала себя в полной безопасности с примитивной защелкой на двери и пистолетом в прикроватной тумбочке. Но год назад Евгений Неклюдов изменил ее жизнь, и с тех пор ее дверь приобрела все эти блестящие латунные аксессуары. Она уставилась на россыпь замков, вдруг подумав о том, что становится похожей на типичную жертву разбойного нападения, которая отчаянно баррикадирует свою дверь, пытаясь защититься от жестокого мира. Такой ее сделал Потрошитель. И вот теперь к скопищу монстров, скребущихся в ее дверь, прибавился этот неизвестный, Властелин. Лазарев сразу догадался, что могила, на которую положили труп Светланы Гладилиной, была выбрана не случайно. И хотя обитатель той могилы, Алексей Павлов, не был ее родственником, общая фамилия и даже имя ближайших родственников явно были сигналом, адресованным именно ей. Властелин знает мое имя. Она не снимала кобуру, пока не закончила осмотр всей квартиры. Впрочем, пространство было невелико, и ей хватило минуты, чтобы окинуть взглядом кухню, гостиную, потом переместиться по короткому коридору в спальню, где она открыла шкаф и заглянула под кровать. Только после этого она расстегнула кобуру и выложила пистолет в ящиктумбочки. После чего разделась и направилась в ванную. Она закрыла за собой дверь — еще один рефлекс, совершенно ненужная мера предосторожности, но только благодаря ей она смогла зайти в душевую кабинку и задернуть за собой штору. Чуть позже, когда ее волосы были густо намазаны бальзамом, ее вдруг охватило ощущение, будто она не одна. Распахнув шторку, она выглянула в пустую ванную, чувствуя, как бьется сердце, как стекает по плечам вода. Она выключила воду. Прислонилась к кафельной стене, стараясь дышать глубже, чтобы унять сердцебиение. Сквозь глухие удары собственного пульса она различила гул вентилятора. Это было рабочее состояние вентиляционной шахты, привычный звук, на который раньше она не обращала никакого внимания, но почему-то сейчас сознание сконцентрировалось именно на этом пустяке. К тому времени, когда сердцебиение вернулось к нормальному ритму, ее кожа успела высохнуть и стало зябко. Она вышла из душа, обмоталась полотенцем, нагнулась, чтобы подтереть мокрый пол. Пусть на работе она была жестким следоаателем, но сейчас превратилась в дрожащую овцу. Взглянув на себя в зеркало, она увидела, как изменил ее страх. На нее смотрела женщина, которая заметно исхудала, и прежде изящная фигура стала казаться усохшей. Лицо, некогда круглое и волевое, теперь стало тонким и бледным, делая ее похожей на привидение с темными глазницами. Она отвернулась от зеркала и прошла в спальню. С еще влажными волосами плюхнулась на кровать и долго лежала с открытыми глазами, уговаривая себя поспать хотя бы пару часов. Но дневной свет упрямо сочился в щели жалюзи, а с улицы доносился шум транспорта. Был полдень, и она провела без сна последние тридцать часов, а ела часов двенадцать назад. И все равно не чувствовала ни голода, ни сонливости. Воспоминания о событиях раннего утра обжигали нервы. Она вновь видела перед собой разверстую гортань охранника, его неестественно вывернутую голову. А потом перед глазами появлялась Светлана Гладилина с застрявшими в волосах листьями. И, наконец, Кривицкий, обвитый трубками и проводами. Эти три образа яркими вспышками озаряли ее воспаленный мозг, и она никак не могла отключить этот свет. Как не могла заглушить звуки окружающего мира. Может, именно так начинают сходить с ума? Не так давно доктор Шейнман настоятельно предлагал ей прийти на консультацию, но она категорически отвергла его помощь. Возможно, уже тогда что-то насторожило его в ее словах, взгляде, а она этого не заметила. Первые трещинки в сознании, которые становились все глубже и шире, с тех пор как Потрошитель перевернул ее жизнь… * * * Ее разбудил телефон. Казалось, будто она только-только закрыла глаза, и первой реакцией на звонок была ярость. Сняв трубку, она резко бросила: — Павлова. — Э-э… Ирина Алексеевна, говорит Василиса Боровик из судмедэкспертизы. Марина Владимировна Нарочинская ожидала вас на вскрытии Гладилиной. — Я еду. — Э-э… она уже начала, и… — Который час? — Почти четыре. Мы пытались связаться с вами по рабочему телефону, но вы не ответили. Она так резко села на кровати, что комната поплыла перед глазами. Тряхнув головой, уставилась на часы, которые стояли на тумбочке: 15:52. Она проспала сигналы не только будильника, но и телефона. — Извините, — сказала она. — Я постараюсь приехать как можно быстрее. — Минуточку. С вами хочет поговорить Марина Владимировна. Она расслышала, как звякнули инструменты в металлическом лотке, и через мгновение в трубке раздался голос Нарочинской: — Ирина Алексеевна, вы ведь приедете, я правильно поняла? — Да, через полчаса буду. — Тогда я подожду вас. — Я бы не хотела вас задерживать. — Салам Магомедович Гафуров тоже едет. Вам обоим стоит это увидеть. Это было в высшей степени необычно. С чего бы вдруг Нарочинской понадобилось вытаскивать недавно вышедшего на пенсию Гафурова? Неужели других патологоанатомов мало? — Есть какие-то проблемы? — спросила Павлова. — Эта рана на животе жертвы, — сказала Нарочинская. — Здесь не простое ножевое ранение. Разрез хирургический. * * * К моменту приезда Павловой доктор Гафуров уже находился в секционном зале. Как и Марина Владимировна, он обычно пренебрегал респиратором, и сегодня его единственной защитой был пластиковый шлем, сквозь который Ира отчетливо видела его мрачное лицо. Впрочем, все остальные тоже выглядели хмурыми, и появление Павловой было встречено напряженным молчанием. Присутствие Лазарева больше не удивляло ее, и она встретила его взгляд еле заметным кивком, мысленно задаваясь вопросом, удалось ли и ему ухватить хотя бы несколько часов сна. Впервые за все это время она увидела следы усталости в его глазах. Похоже, даже Константин начинал горбиться под тяжестью этого расследования. — Что я пропустила? — спросила она. Пока не готовая разглядывать останки, она предпочитала смотреть на Нарочинскую. — Мы закончили внешний осмотр. Криминалисты уже взяли образцы на анализ волокон, собрали ногти и волосы. — Как насчет вагинальных мазков? Марина кивнула: — Обнаружена подвижная сперма. Павлова набрала в грудь воздуха и наконец решилась взглянуть на труп Светланы Гладилиной. Тошнотворный запах едва не перебил ментол с пластинки, которую она все-таки предусмотрительно наклеила под нос. Она больше не доверяла собственному желудку. В эти последние недели все шло кувырком, и она вообще утратила уверенность в том, что у нее хватит сил довести расследование до конца. Входя в зал, она боялась не самой процедуры вскрытия; скорее, своей реакции на нее. Она не могла предсказать ее, а тем более проконтролировать, и это пугало больше всего. Дома она съела пригоршню крекеров, чтобы не идти на вскрытие на голодный желудок, и сейчас с облегчением заметила, что ее вовсе не тошнит, несмотря на ужасающее состояние трупа. На вздувшийся зеленоватый живот она смотрела без содрогания, тем более что Y-образный надрез еще не был сделан. Но вот взглянуть на зияющую рану все не осмеливалась. Вместо этого она сосредоточилась на шее, на круглых синяках, различимых по обе стороны челюсти, несмотря на посмертное изменение цвета кожи. Отметины,оставленные пальцами убийцы, впившимися в живую плоть. — Мануальное удушение, — пояснила Нарочинская. — Как и у Елены Лесиной. Самый интимный способ убийства, как сказал однажды Шейнман. Кожа к коже. Ваши руки касаются ее тела, сжимают горло, чувствуя, как из него вытекает жизнь. — А что показывает рентген? — Перелом левого рога щитовидного хряща. Вмешался доктор Гафуров: — Не шея нас занимает, а рана. Я предлагаю вам надеть перчатки, Ирина Алексеевна. Вам необходимо исследовать ее самой. Павлова подошла к шкафу, где хранились перчатки. Выбрала самые маленькие по размеру и неспешно принялась их натягивать, словно отсрочивая приговор. Наконец она вернулась к столу. Нарочинская уже отрегулировала свет лампы, направив луч на нижнюю часть живота. В ярком свете края раны казались почерневшими губами. — Кожа была вскрыта единым чистым надрезом, — сказала Марина. — Гладким лезвием. За внешним надрезом последовали другие, глубинные. Сначала поверхностной фасции, затем мышц и, наконец, тазовой брюшины. Ира уставилась прямо в пасть раны, думая о руке, которая сжимала лезвие. Рука была твердой и опытной, раз смогла одним взмахом прочертить такую ровную линию. Она тихо спросила: — Жертва была жива, когда это сделали? — Нет. Скобы он не ставил, кровотечения не было. Это был посмертный надрез, выполненный уже после того, как у жертвы остановились сердце и кровоток. Но манера, в которой была выполнена процедура — я имею в виду последовательность надрезов, — указывает на то, что убийца имел хирургический опыт. Он это уже делал. — Вперед, Ирина Алексеевна. Осмотрите рану, — сказал Салам Магомедович. Павлоаа заколебалась, чувствуя, как коченеют руки в латексных перчатках. Медленно она погрузила руку в рану, продвигаясь все глубже в область малого таза Светланы Гладилиной. Она уже точно знала, что обнаружит там, и все равно ее затрясло от собственного открытия. Павлова взглянула на доктора Гафурова и увидела в его глазах подтверждение своих худших опасений. — Матка удалена, — произнес он. Павлова вытащила руку. — Это он, — тихо произнесла она. — Неклюдов. — И в то же время все остальные признаки указывают на Властелина, — сказал Лазарев. — Похищение, удушение. Половой акт с трупом… — Но только не это. — Она уставилась на рану. — Это фантазии Неклюдова. Это его заводит. Он забирает тот самый орган, который делает женщину женщиной и дает ей ту власть, которой он лишен от природы. — Она посмотрела в глаза Константину. — Я знаю его работу. Я уже видела ее. — Мы оба видели, — поддержал ее Салам Магомедович. — В прошлом году я проводил вскрытие жертв Неклюдова. Это его почерк. Лазарев недоверчиво покачал головой. — Два разных убийцы объединили свои усилия? — Властелин и Потрошитель, — сказала Павлова. — Они нашли друг друга.