Добро пожаловать в семью

      Вэй Усянь хотел, чтобы Цзян Чэн натянул его волосы? О, его желание исполнилось.       Разделочный нож с глухим тяжёлым стуком упал на пол, и в следующее мгновение Цзян Чэн вскинул руку, впившись пальцами в длинные пряди, собранные в хвост, сжал их в кулаке и с силой дёрнул, заставив Вэй Усяня, сдавленно простонавшего то ли от боли, то ли от какого-то мазохистского удовольствия, запрокинуть голову. Цзян Чэн, резко вдохнув, сам наклонился к нему чуть ближе, почти коснувшись его губ своими. Вэй Усянь закрыл глаза в предвкушении — вот оно, сейчас! Наконец-то крепость падёт! Дракон сдастся!       Но вместо ожидаемого желанного поцелуя он вдруг почувствовал резкий, почти жестокий толчок.       Цзян Чэн грубо вытащил его ладонь из-под своей футболки и отшвырнул от себя. Не сильно, но решительно — как что-то опасное или запретное. Вэй Усянь отшатнулся, едва удержавшись на ногах, и с тихим охом открыл глаза, ничего не понимая. А Цзян Чэн… Цзян Чэн… сбежал?       Он просто развернулся и, не говоря ни слова, почти бегом вылетел из кухни, оставляя и нож на полу, и опрокинутую бутылку уже без воды, и Вэй Усяня, стоящего посреди этого пиздеца с растрёпанными волосами, горящими щеками и чувством такого оглушительного облома, какого не испытывал, кажется, никогда ещё в своей жизни. Почти сразу раздался звук — громкий и резкий стук захлопнувшейся двери где-то в глубине пентхауса. И тишина.       Вэй Усянь стоял неподвижно, пытаясь осознать, что, чёрт возьми, только что произошло. Он медленно провёл рукой по шее, нащупывая тонкую саднившую царапину от ножа. Потом коснулся горящих губ… Он оказался в сильном шоке с почти-инициативы и одновременно с этим — разочарован. И, чёрт возьми, возбуждён до предела. Цзян Чэн был так близко. Так, сука, близко! И этот маленький дракончик просто сбежал! Вэй Усянь перевёл взгляд на валяющийся на полу тесак, потом снова на арочный проём в гостиную. И тихо, почти истерично, рассмеялся. Что ж. Пусть так, Цзян Чэн, пусть так.       А за дверью своей спальни, больше походившей на какую-нибудь аскетичную келью монаха-миллиардера, чем на комнату живого человека, Цзян Чэн стоял, прислонившись к ней спиной. Он тяжело дышал, как после долгого забега, его сердце буквально колотилось в груди, отбивая бешеный, рваный ритм. Даже руки слегка дрожали. Он посмотрел на них и сжал пальцы той, в какой только что держал волосы Вэй Усяня.       Он не понимал, что с ним происходит.       Он не узнавал себя.       Он, Цзян Ваньинь, человек, с юности державший в кулаке весь свой херов бизнес; человек, который одним своим взглядом (если как следует постарается) мог заставить замолчать даже Не Минцзюэ с его ебучей саблей, только что едва не набросился на этого… этого… музыканта? На этого наглого идиота! На нежелательного свидетеля, которого он по всем правилам их мира и по всем законам, по каким жил, должен был, блять, закопать где-нибудь в лесу в первую же ночь. Или, как минимум, вышвырнуть из своей жизни, предварительно стерев ему память каким-нибудь изящным способом из арсенала Сюэ Яна.       Но вместо этого… вместо этого он…       Да, хотел его, что уж тут отрицать.       Хотел так, как не хотел никого и ничего в своей жизни: до потемнения в глазах, до спазма в груди, до яростного желания самому впечатать его в ближайшую стену (иначе — не солидно) и грубо брать до синяков, до криков, пока они оба не потеряют сознание от истощения. Он хотел почувствовать вкус его губ, хотел услышать, как весёлый, бесячий голос сорвётся на стоны; хотел сломать его, подчинить, доказать ему, кто здесь главный. И одновременно, что ещё страшнее всего ранее перечисленного, хотел, чтобы этот отвратительный человек просто… был рядом. Чтобы так же улыбался, болтал свою чушь, нарушал все его правила и приносил в его мёртвый мир свой живой, солнечный хаос.       И, что было самым немыслимым, он, Цзян Ваньинь, кажется… начал влюбляться.       Он сполз по двери на пол, обхватив голову руками, вцепляясь пальцами до боли в собственные волосы, и широко распахнул глаза.       Влюбиться! Он! Цзян Чэн! В этого придурка! В свидетеля! В мужика! В человека, который является его полной противоположностью! Это не просто пиздец! Это пиздец в кубе, возведённый в степень бесконечности! Это хуже, чем война с Вэнями! Хуже, чем приезд матери! Это же… это же… всё. Конец.       Он вспомнил Сюэ Яна. Его главный бухгалтер с наклонностями серийного убийцы уже год как в отношениях. В стабильных счастливых, сука, отношениях. С капитаном полиции. Сюэ Ян, коллекционирующий холодное оружие и называющий кустарные огнемёты женскими именами, нашёл своего «ангела». А он, Цзян Чэн, пытающийся жить правильно, по одному ему известному кодексу, и держать всё под контролем, начинал влюбляться в ходячую катастрофу, в музыканта, чьё единственное оружие — это флейта и острый язык. Мир определённо сошёл с ума… Или это он сам всё-таки бесповоротно съехал с катушек.       Он медленно поднялся на негнущихся ногах и подошёл к панорамному окну в своей спальне. Вид отсюда точно такой же, как из гостиной: бесконечное сияющее море огней. Город у ног. Город, часть которого он держал в руках и контролировал. Всё в его жизни было подчинено контролю — его бизнес и его люди, его жизнь, его эмоции. Он стал мастером самоконтроля и мог подавить в себе хоть страх, хоть боль (только злость, передавшаяся по наследству, этому не подвержена). Он годами тренировался и оттачивал это умение, но против этого… этого учителя музыки его защита не работала. Этот идиот мастерски обходил все его барьеры, филигранно игнорировал все запреты и откровенно плевал на угрозы. Он вёл себя так, будто никакой опасности не существует! Будто они не «очень влиятельный человек» и его «подзащитный», а просто два мужчины, флиртующие на кухне. Тьфу. Это выбивало из колеи.       И это было пиздецки страшно.       Он отошёл от окна и рухнул на огромную, идеально заправленную кровать. Он уставился в потолок. Девушка. Мать пришлёт ему с Кубы девушку с её «бёдрами для деторождения». Он представил себе: покорная тихая жена, глядящая на него с обожанием и страхом, рожает ему дюжину наследников, варит суп и стирает рубашки. И его чуть не стошнило. Цзян Чэн не хотел этого, да и в принципе ни разу не задумывался о чём-то подобном. Он хотел… Он сам не знал, чего хотел.       Но сейчас, позволив себе на мгновение прислушаться к собственным внутренним ощущениям, он понимал что хочет, чтобы в его квартире находился именно тот самый проклятый музыкант.       Цзян Чэн со сдавленным вздохом закрыл глаза. Блять. Кажется, он пропал.       А в это время на кухне Вэй Усянь с трудом пришёл в себя. Он поднял с пола тесак и аккуратно положил его на место, поднял бутылку и выкинул её в мусорное ведро, даже лужу воды с пола вытер. Затем медленно вышел в гостиную. Тишина. Дракон заперся в своей пещере и, видимо, не собирался оттуда выходить. Что ж. Это тоже своего рода результат. Он заставил его потерять контроль. Заставил его сбежать. А это определённо означало, что он, Вэй Усянь, ему небезразличен. Так что произошедшее вполне можно назвать маленьким, но очень важным шагом к победе.       Он усмехнулся и осторожно провёл пальцем по царапине на шее. Будет забавно, если останется шрам — такой «забавный» памятный сувенир.       Направившись в свою комнату, Вэй Усянь остановился и посмотрел на закрытую дверь хозяйской спальни. Он не собирался ломиться к Цзян Чэну. Не сегодня. Сегодня он уже дал ему достаточно пищи для размышлений, а завтра… завтра начнётся новый раунд. И Вэй Усянь уверен, что рано или поздно по-настоящему победит, потому что ему, в отличие от Цзян Чэна, нечего терять в этой игре.       Кроме, разве что, своего сердца, которое он, кажется, уже и так безвозвратно проебал.

***

      Прошёл, как ни странно, месяц. Целых тридцать дней — на этот раз Вэй Усянь вёл им счёт, но не потому, что ждал освобождения, а потому, что каждый новый день в этой золотой клетке был очередной маленькой победой. Цзян Чэн так и не выгнал его. Он продолжал прикрываться железным, как ему, Цзян Чэну, казалось, аргументом, что старый ублюдок Вэнь Жохань не успокоится, что для Вэнь Жоханя поимка случайного свидетеля на стрелке, где присутствовал его младший сын, стала уже делом принципа и вопросом репутации — он просто не мог позволить какому-то учителю музыки безнаказанно разгуливать по городу после того, как тот вдобавок был спасён его же собственным племянником-предателем, так как это стало бы ударом по его имиджу всесильного и всеведущего властелина. Так что Вэй Усянь, чисто из вредности характера старого наркобарона (и для солидности), должен оставаться под защитой. Под замком. В пентхаусе.       Во всяком случае, такова именно официальная версия, за которой Цзян Чэн прятал тот простой, но пугающий факт, что он просто… не хотел, чтобы Вэй Усянь уходил?       И в какой-то момент он сдался. Не внешне, нет. Внешне он оставался всё тем же злым и нелюдимым драконом. Но внутри… внутри что-то сломалось, и он постепенно переставал бороться, просто приняв эту ходячую катастрофу за неизбежное, с чем бесполезно воевать, а можно лишь попытаться минимизировать сопутствующий ущерб (в основном — для своих и без того расшатанных нервов). И со временем с ужасом для себя понял, что для этого невыносимого человека в его лексиконе осталось только одно слово. «Да».       Хочешь заказать на ужин какую-то херню, потому что моя ресторанная еда «слишком правильная, скучная и похожа на еду для роботов»? Да, вот тебе деньги, заказывай всё, что хочешь, только есть эту идиотскую стряпню, щедро сдобренную чёрт знает какими специями, ты будешь один, потому что я лучше умру от голода.       Хочешь купить себе какую-то очередную бесполезную, идиотскую хрень во время своего похода в магазин? Светящиеся в темноте палочки для еды? Музыкальную шкатулку, играющую похоронный марш? Орущую, если её сжать, резиновую курицу? Да, иди покупай, только заткнись. И, может быть, я даже не выброшу эту хуйню в мусорку в ту же ночь (хотя на следующей неделе Цзян Чэн обнаружил писклявую курицу у себя в кабинете на стопке важных документов, и почему-то это его не взбесило, а вызвало всего лишь странную усмешку).       Хочешь встретиться и выпить дешёвого пива в каком-то грязном баре со своим лучшим другом-художником, тем самым очень подозрительным типом по имени Не Хуайсан (Цзян Чэн каждый раз делал вид, что впервые слышит это имя, и старательно игнорировал тот факт, что этот оболтус — младший брат Не Минцзюэ, а Вэй Усянь, к его облегчению, оставался в блаженном неведении относительно истинной сущности «старшего брата» своего друга)? Да вали ты куда хочешь, задолбал. Только Хун Тао и Му Веньян отвезут тебя туда, будут пасти из-за соседнего столика, изображая двух бизнесменов, обсуждающих сделку, оплатят твой счёт и привезут обратно ровно в одиннадцать. И, не дай бог, ты напьёшься.       Во всём остальном Цзян Чэн оставался прежним — продолжал избегать, запирался в своём кабинете или в спальне, общался со своим несчастным «сожителем» исключительно односложными фразами и рычанием. Даже старательно продолжал выстраивать огромные холодные стены, но забыл про одну маленькую, но очень значительную деталь: он не запер скромную, почти незаметную калитку, и Вэй Усянь это понял почти сразу.       Поэтому тот, в свою очередь, тоже изменил тактику и перестал на какое-то время грязно, прямо в лоб, флиртовать. Перестал прижимать Цзян Чэна к ближайшим вертикальным поверхностям и угрожать ему минетом. Это слишком просто. Слишком скучно. Вместо этого Вэй Усянь начал… просто жить в огромной и пустой квартире. И, сам того не осознавая в полной мере, начал наполнять её жизнью.       Сначала в гостиной на диване появился мягкий плед, а вскоре и на кухне — уродливая, но забавная кружка с надписью «Лучший музыкант в мире».       Затем притащил в свою гостевую комнату откуда-то колонки, и теперь из-за его двери доносились то яростные гитарные риффы, то меланхоличные мелодии. Цзян Чэн сначала хотел разбить колонки к чертям, но потом вдруг понял, что эта музыка, как ни странно, помогает ему сосредоточиться.       Начал оставлять повсюду свои вещи: то книгу на столике в гостиной, то ноты на кухне, то свою флейту на диване. Сначала Цзян Чэн с брезгливой аккуратностью собирал всё барахло и относил в гостевую комнату. Но потом перестал. И однажды, сидя в своём кабинете, он поймал себя на том, что вместо работы вертит в руках ту самую чёртову резиновую курицу и думает о том, какой же Вэй Усянь всё-таки идиот.       А ещё тот идиот разговаривал. Сам с собой, со своими охранниками, с мебелью, комментировал новости по телевизору, рассказывал анекдоты резиновой курице, вёл долгие философские беседы с кофемашиной. Звонкий голос заполнил пустоту, царившую в пентхаусе годами. А Цзян Чэн за дверью слушал и проклятый голос, и идиотскую музыку, и чувствовал, как лёд, сковавший его сердце, медленно и неохотно, но всё же трескается. Да, он всё ещё был драконом в своей пещере. Но теперь в его пещере поселилась очень громкая, очень назойливая и почему-то… нужная ему… певчая птичка.       Вэй Усянь же, в свою очередь, окончательно смирился со своим диагнозом. Да, он влюбился. И решил, что если ему суждено сгореть, то, по крайней-мере, сделает это красиво. Он перестал пытаться соблазнить Цзян Чэна и начал пытаться его… отогреть, оставляя ему на обеденном столе тарелку с разогретым ужином, зная, что тот поест ночью, когда вернётся… откуда бы он ни возвращался (с работы, ага); покупал для него тот сорт кофе, который, как заметил, Цзян Чэн пил чаще всего (на деньги дракона, конечно же, ибо у простого учителя музыки таких сумм в кошельке отродясь не водилось); и даже не лез с настойчивыми разговорами, но всегда встречал его с понимающей улыбкой.       Странное, почти семейное сожительство двух абсолютно разных людей, запертых в одной золотой клетке, постепенно вызывало привыкание. Для Вэй Усяня — как люди из деревни привыкают к шуму большого города за окном. Для Цзян Чэна — как привыкают к тому, что в твоей жизни теперь есть непредсказуемый и порой чертовски раздражающий, но почему-то жизненно необходимый элемент хаоса.       И вот однажды этот хаос решил устроить… гастрономический перформанс.       Всё началось с банальной скуки. Вторник, серый и унылый день. Цзян Чэн, к удивлению Вэй Усяня, не уехал с рассветом, но с самого утра заперся в своём кабинете, откуда доносилось только его недовольное рычание в телефон — он вёл очередную войну с поставщиками, пытающимися всучить ему не того калибра омары. Хун Тао и Му Веньян, отработав свою смену по доставке объекта «Музыкант» в школу и обратно (у Вэй Усяня был только один частный урок в этот день, и он очень рано освободился), застыли в гостиной, всем своим видом изображая из себя дорогие предметы интерьера. А Вэй Усянь маялся. Он уже сыграл на своей флейте все известные ему мелодии от классических традиционных до самописных каверов на песни популярных рок-групп, перелистал все книги, перетащенные из своей старой квартиры, даже перекинулся парой сообщений с Не Хуайсаном, но скука смертная всё равно его безжалостно одолевала.       И тогда ему в голову пришла гениальная, как ему показалось, идея. Он решил приготовить ужин. Но не простой, а настоящий феерический ужин, чтобы доказать своему упрямому дракону, что еда может быть не только «правильной и сбалансированной», но и живой и острой! И страстной! Совсем как он, Вэй Усянь.       Вооружившись подаренным телефоном, он полез в интернет, пальцем пролистывая унылые рецепты паровой рыбы и куриных грудок, и вдруг взгляд зацепился за то, что заставило сердце забиться чаще. Сычуаньская кухня! Самая острая и бескомпромиссная кухня в мире. И там, среди сотен рецептов, он нашёл его. Идеальный. С названием, что само по себе являлось неким произведением искусства.       «Курица, которую боится даже дракон».       Это был знак. Судьба!       Через час к полному, но молчаливому ахую Хун Тао и Му Веньяна, курьер доставил несколько пакетов, набитых самыми экзотическими и устрашающими ингредиентами, какие только можно найти в Шанхае: горы сушёных перцев чили, сычуаньских перцев, которые по описанию, должны не просто жечь, а вызывать во всём теле онемение и лёгкие галлюцинации; десятки баночек с соусами, чьи названия Вэй Усянь даже не пытался прочитать, и, конечно же, самая свежая курица, судя по её цене, при жизни питавшаяся исключительно трюфелями и пившая родниковую воду.       Вэй Усянь вошёл на идеальную кухню Цзян Чэна, разложил свои трофеи на чёрной столешнице, надел специально заказанный для этого случая фартук (его привёз курьер вместе с продуктами; за ту цену, какую заплатил Вэй Усянь, курьер должен был не только фартук ему привезти, но и самого Мартина Яна) и приступил к священнодействию.       Сначала всё шло хорошо: он виртуозно нарезал овощи, мариновал курицу, смешивал соусы; кухня наполнилась такими прекрасными ароматами, что даже Зита и Гита в гостиной начали подозрительно принюхиваться. Но Вэй Усянь чувствовал себя богом кулинарии! Он был Кен Хомом и, возможно, немного самим Сатаной в одном лице.       Проблема началась на последнем, самом важном этапе. Рецепт требовал так называемой «огненной обжарки» — нужно раскалить в воке огромное количество масла до температуры плавления ада, а потом в определённый момент влить туда смесь из рисового вина и какого-то ещё очень крепкого алкоголя.       Вэй Усянь раскалил масло. Оно шипело и плевалось, как разъярённая кобра. Он издалека закинул туда курицу, потом овощи и гору перцев. Кухня наполнилась едким, но аппетитным дымом. И вот настал момент истины. Дрожащей рукой он плеснул в раскалённый вок огненную смесь.       Эффект превзошёл все его самые смелые ожидания. Вместо «взрыва вкуса» произошёл взрыв дыма.       Из вока вырвался столб пламени и с рёвом ударил в потолок и в мощную вытяжку над плитой. Вэй Усянь с визгом отпрыгнул в сторону, выронив опустевшую чашу, в которой ещё мгновение назад находилась намешанная им смесь из алкоголя и хер знает ещё чего.       — Ох, блять, — только и смог выдавить он из себя.       Он в панике схватил первое, что попалось под руку — кухонное полотенце — и попытался сбить пламя, но это всё равно, что пытаться потушить лесной пожар, помахав на него носовым платком. Огонь, подпитываемый маслом, только разгорелся сильнее и перекинулся с вытяжки на кухонные шкафчики на стене, а те, покрытые дорогим глянцевым лаком, вспыхнули следом.       Именно в этот момент квартира взвыла.       Сначала начался тонкий, пронзительный визг, из-за чего заложило уши. Пожарная тревога. Где-то под потолком заморгали красные стробоскопы, превращая кухню в какой-то адский ночной клуб. Первыми на шум среагировали Зита и Гита. Их реакция была мгновенной и отточенной, как у боевых роботов. Они не паниковали, а действовали строго по протоколу: Му Веньян (он же Гита) тут же, как и Цзян Чэн со своим пистолетом из воздуха, из ниоткуда достал рацию, что-то коротко и отрывисто докладывая, а Хун Тао (он же Зита) направился в сторону кухни, потому что его задачей в этот момент стала эвакуация охраняемого объекта — «Музыканта».       Но он не успел. С тихим шипением сработала система пожаротушения — из специальных форсунок в потолке хлынули потоки ледяной воды, смешанной с какой-то белой пеной, и через пять секунд Вэй Усянь стоял чуть ли не по щиколотку в воде, кашляя от дыма. Хун Тао, тоже попавший под этот искусственный ливень, замер на полпути — идеальный костюм мгновенно промок, а с безразличного ко всему сущему лица стекали струйки воды. Му Веньян, оставшийся в сухой зоне, смотрел на всё это с таким видом, будто без слов говоря: «Я получаю слишком мало бабла за эту ебучую работу».       Дверь кабинета тоже с грохотом распахнулась, и Цзян Чэн, как разъярённая фурия, подлетел к арочному проёму между гостиной и кухней, одетый для какой-то явно очень важной вечерней встречи — в тёмный костюм и белоснежную рубашку, только галстук на шее слегка ослаблен. Он посмотрел на свою затопленную, покрытую пеной и сажей кухню, на обугленные шкафчики, на своего промокшего до нитки сотрудника, и в итоге перевёл тяжёлый взгляд прямо на Вэй Усяня, стоящего посреди огромной лужи под дождём из воды и пены с видом промокшего и очень виноватого щенка.       — Что. Здесь. Происходит? — Выцедил Цзян Чэн сквозь зубы, но голос его оказался настолько спокоен, что Вэй Усяню впервые за всё время стало по-настоящему страшно. Лучше бы пистолет достал, вот честно.       Он открыл рот, чтобы что-то сказать по типу «прости, я случайно устроил пожар» или «хочешь немного подгоревшей курицы, которую боится даже дракон?», но в этот момент одновременно с отключением сирены и капающей с потолка смеси для ликвидации огня раздался звон лифта. Двери разъехались, и из них вылетел Сюэ Ян, видимо ожидавший в это время Цзян Чэна на парковке, в своём «вечернем» кожаном прикиде и… с огромным красным огнетушителем наперевес.       — Никому не бояться! Я всех спасу! — Заорал он, врываясь в задымлённый и затопленный пентхаус. — Где очаг возгорания?!       Цзян Чэн медленно обернулся на шум и перевёл взгляд с мокрого Вэй Усяня на своего бухгалтера, затем — на огнетушитель. Вэй Усянь даже сквозь пелену шока заметил, что огнетушитель выглядит как-то… странно — слишком блестящий, да и сопло у него какой-то подозрительно сложной конструкции. Ему на мгновение показалось, что это Глория, наспех перекрашенная в красный цвет и замаскированная под средство пожаротушения.       — Сюэ Ян, — тихо и устало произнёс Цзян Чэн. — Это точно огнетушитель?       — Конечно, босс! — Бодро ответил тот, встряхивая своё… оружие. — Что же ещё? Средство для взбивания сливок?       Он деловито прочавкал тяжёлыми ботинками по воде на кухню, оглядел творившийся на ней «беспорядок» и присвистнул:       — Масштабы разрушений впечатляют, — с неподдельным восхищением сказал он, пиная ногой кусочки почерневшей курицы, печально плавающие на полу в пене. — Подружка, это что за хуйня? Репетиция сожжения Вэнь Жоханя на костре?       Вэй Усянь, так и продолжая стоять на месте, мокрый, грязный и униженный, только жалко развёл руками в стороны.       Цзян Чэн тяжело вздохнул, как будто бы окончательно смирившись с тем, что с такой жизнью он скоро отъедет или на другой свет, или в психушку, и молча достал телефон, отходя чуть в сторону.       — Встречу переносим, — коротко бросил он в трубку. — Чрезвычайная ситуация, — Цзян Чэн кинул ещё один короткий взгляд на свою кухню, — домашнего характера.       Он убрал телефон, вошёл на кухню и посмотрел на Вэй Усяня. Просто посмотрел. Без злости и без ярости, а с бездонной усталостью в глазах. И в этот момент Вэй Усянь почувствовал себя самым ничтожным мудаком на свете — он разрушил дом своего дракона.       «Беги, — снова отчётливо прозвучал в его голове спокойный голос Сюэ Яна из той забегаловки. — Как только появится возможность — беги от него как можно дальше и не оглядывайся».       Вот она — та самая возможность. Сейчас дракон вышвырнет его и из своего логова, и из жизни. И это будет правильно. Справедливо. Он заслужил.       — Иди в душ, — едва слышно произнёс Цзян Чэн, больно ткнув его указательным пальцем в грудь. — И больше не смей даже в мыслях подходить к моей плите.       «Никогда», — не отводя взгляда от уставших глаз напротив, почти зло ответил ему Вэй Усянь. Не Цзян Чэну, а голосу Сюэ Яна в своей голове.       Никогда.       Ни за что.