Живой

      Паника заполняет тело, и рефлекторно подросток делает шаг назад — задевает какую-то бутылку. С звонким ударом стекла об пол женщина подлетает с дивана. В Годжо летит вся посуда со стола. В опасной близости с головой пролетает тарелка с закусками, ударяя по щекам крекерами. Сатору слышит свой вскрик как издалека и отшатывается к стене. Застыв посреди поля боя, они смотрят друг на друга в ужасе.       — Ты кто такой? Что ты делаешь в моём доме? — кричит женщина, замахиваясь следующей бутылкой. А Годжо, не зная куда себя деть, прилипает к обоям.       — Я д-друг Сугуру, он нас представлял, — сипит он, голос не поддаётся контролю и звучит жалко. Подросток сглатывает и нервно следит за руками госпожи Гето. Несколько мгновений в этой липкой тишине ощущаются столетиями.       Женщина пристально вглядывается, а потом тяжело вздыхает, опуская бутылку.       — Было такое. Помню.       Это произошло ещё в самом начале, на первый или второй день. Годжо только проснулся и слабо понимал, что происходит. Он буравил опасливым взглядом новоявленных соседей, пока Сугуру лепетал что-то про друга, про то, что тот недолго тут поживёт, что Тору не побеспокоит её, и всякий другой бред, на который ни один здравомыслящий человек не повёлся бы. Но мать Гето повелась. Она только кинула что-то про наркотики и вернулась к телевизору. За все эти дни они ещё ни разу не разговаривали.       Она опускается обратно на диван, успокаиваясь, и смотрит на пачку на столе.       — Ты сигарету взять хотел?       Стыд жжётся на кончиках пальцев, и Сатору опускает глаза в пол. Становится совсем невесело от собственной выходки.       — Простите, — бормочет он.       — Ты хороший мальчик, — вдруг мягко произносит она, — идём сюда, вместе покурим.       Годжо поднимает на неё ошеломлённый взгляд.       — Ну чего ты так смотришь, не составишь даме компанию? — в её голосе мелькает кокетство, и Сатору замечает, что за всей этой усталостью прячется пугающе молодая женщина.       Нервный смешок вырывается сам собой, но подросток соглашается. Аккуратно подходя к дивану, Годжо садится в самый угол — сжимается, будто ждёт удара. Но женщина не обращает внимание на скованность и протягивает ему сигарету, будто уже и забыла, что он украл ещё несколько прямо при ней.       Годжо кажется, что он во сне. Он не может поверить, что это правда, что он действительно сидит в гостиной Сугуру и курит с его мамой. Подросток чувствует себя не в своей тарелке, болезненно сильно хочет сбежать обратно в комнату ровно до первой затяжки. С появлением дыма в лёгких и никотина в крови мысли о неправильности уходят на второй план. Сатору испытывает головокружительное удовольствие. Такое, что плевать даже на послевкусие сигареты. Годжо снова готов существовать: готов перетерпеть ещё один день полный тревоги, вранья СМИ, натянутых отношений с Сугуру и чувства, что он в клетке.       — А как тебя зовут, напомни? — хрипло спрашивает женщина.       — Тору, — тихо отвечает он и делает новую затяжку.       — Тору, ты меня осуждаешь? Да? — её голос спокойный, но сам вопрос заставляет Годжо подавиться воздухом вперемешку с дымом.       — Что?       Его горло саднит, и очень хочется пить. Но Сатору только сглатывает слюну и снова втягивает порцию дыма.       — За мой образ жизни, сын меня осуждает, а ты?       Сатору мельком бросает на неё взгляд и пожимает плечами.       — Это не моё дело.       Годжо мог бы её осуждать. Но ведь только благодаря такому образу жизни он и может так легко здесь находиться — пока мама Гето не интересуется, как живет её сын, кто его друг и почему «недолго поживёт» превратилось уже в месяц. Пока ей не важно, Сатору может продолжать избегать внешнего мира.       — Да не ври, я знаю, что все думают, что я плохая мать, — горько хрипит она, Сатору не нравится, насколько помутнённо звучит голос. Женщина будто не в себе.       — Я не… — пытается подросток, но его перебивают:       — Но я тоже человек! Не могу я быть такой же сильной, как другие. Я любила его отца больше жизни, — что-то надрывное скользит в её речи, и когда она поворачивает голову на Сатору, тот вжимается в диван. — Лучше бы я покинула мир. Зачем он это сделал? Зачем? — восклицает она, причитая, и закрывает глаза руками.       — Сделал что? — еле слышно произносит Годжо.       — Повесился. Пять лет назад. Почему он бросил нас? Он хотел, чтобы меня все возненавидели? Как он мог поступить так со мной? — хнычет она и с громким завыванием прячет лицо в ладонях.       В ступоре Годжо раз за разом прокручивает в мозгах одно слово. Его хватает только на шёпот:       — Это ужасно.       — Я хотела быть сильной, но я не могу, не умею, — продолжает рыдать она.       — У вас получится, обязательно получится, — тихо бубнит Сатору больше от нервов, чем пытаясь её поддержать.       Но госпожа Гето неожиданно слышит его слова и поднимает голову. Смотрит своими мутными от эмоций, заплаканными глазами.       — Сугуру меня никогда не простит!       Растерянность накатывает волнами, и Годжо выдавливает то, что, вероятно, женщина хочет услышать:       — Конечно простит, он любит вас.       — Правда? — В её глазах столько надежды и боли, что Годжо не может выдержать такой взгляд и опускает свой.       — Конечно, — выдыхает он.       Они проводят в гнетущей тишине, прерываемой только возгласами ведущего, ещё некоторое время. Пока Сатору не слышит, как она поднимается с дивана. Сидя с опущенной головой, он видит её ноги, когда женщина проходит мимо него, и уже на выходе из зала, перед тем как уйти, она говорит:       — Если захочешь курить, бери ещё, я спать пойду.       — Спасибо, — шепчет ей вдогонку Годжо.       Он выкуривает ещё одну сигарету прямо там. Раскинувшись на грязном диванчике и поглаживая пушистую ткань, ему до ужаса хочется оказаться в другой реальности. Он фантазирует, что лежит на модной софе розового цвета, что вместо телевизора слышит шум Токио. Представляет себя на двадцать пятом этаже в своей квартире, в любимом хост-клубе, и на одну секунду позволяет проплыть мысли, что он в своём цветочном, где, в сущности, и стояла та самая розовая софа. Любое место, только бы не думать о болоте горя, где он сейчас живёт.       До прихода Сугуру он собирает с пола крекеры и выкидывает осколки тарелки и бутылок. Убирает столешницу и выключает телевизор. И в тишине гостиной он думает о семье Гето: о суициде отца, о пьющей матери, об их старом доме и шрамах на руках Сугуру.

***

      Холодный ветер гладит голую шею, и Сатору ведёт плечами. На улице ветрено и влажно. Кажется, днём передавали о жёлтом уровне опасности. Погода неприветливая и не располагающая к прогулкам или, в их случае, к посиделкам на заднем дворе. Однако свежий воздух действует отрезвляюще. Пока у него есть минута, Годжо глубоко вдыхает и рассматривает мир, на который теперь может смотреть только через стекло.       В угольно-чёрном небе виднеется полная луна, жирным пятном света, она прилипла к мгле. Тонкие колесницы облаков мчатся одна за другой, отрезая по кусочку. Но даже чёрные дорожки не могут затушить её мягкий свет. Тот заливает маленький дворик, оставляет от себя кривые тени под тонкой сливой. На участке Гето их всего три, но именно эта — самая хилая. Её тонкий силуэт треплется на ветру, ветки с шуршащим звуком трясутся из стороны в сторону, и непонятно, выдержит ли та непогоду или сдастся под натиском стихии. Глухие удары о землю перезревших плодов только намекают на слабость деревца. С треском одна из ветвей ломается, улетая куда-то на соседний участок. Под взглядом светлых глаз дерево держится из последних сил, не сдаётся даже с ледяным, особенно сильным порывом ветра. Неприятная картина.       Годжо сжимается от холода и наконец отворачивается от сливы, чтобы посмотреть на дверь. Сидя на пороге, он ждал только Сугуру, что отлучился на пару минут за тёплым пледом.       В кармане худи руки щупают сигарету и коробок со спичками. Вещи успокаивали своим присутствием, маленький огонёк на головке спички не мог спасти тело от холода, но метафорически ощущался настоящим костром.       Гето появляется на низком пороге несколько секунд спустя, возвращается как раз вовремя, ведь ветер воет с новой силой. Касаясь бледной кожи, он несёт мурашки и запах морской соли, перемешанной с прелой листвой.       Колючая ткань ложится на плечи, и губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Тепла становится больше, а сосед устраивается рядом, уже не пытаясь убегать от прикосновений. Отделившись от всего мира толстым шерстяным щитом, подростки поглощают ночную тишину, прерываемую только воем ветра. В полумраке, под свет белесого диска, больше напоминающего головку сыра, они жмутся друг к другу в попытке согреться.       Только ли физически?       Когда Годжо наконец достаёт сигарету, он зажимает её между губ и чиркает спичкой. Огонёк загорается и сразу же тухнет. Раздражение тенью ползёт по лицу, а Сатору хмурится и с шипящим выдохом вновь повторяет попытку. Неудачную, ведь ветер никуда не исчезает.       — Да блять, — шипит он сквозь сжатую в зубах сигарету и достаёт из коробка следующую жертву.       Чужие руки появляются перед ним, складываясь в домик, когда пальцы уже готовы с резким движением снова провести спичкой по тёрке на коробочке. Сатору ничего не говорит, только бросает благодарный взгляд и наконец прикуривает от огонька.       — А я думал, как пачки спичек начали так быстро заканчиваться, — с улыбкой в голосе шепчет Сугуру.       Годжо только хмыкает и давит капсулу зубами. Пальцы покалывает от холода, а язык обжигает приторный вкус вишни. С первой затяжкой Сатору роняет голову на мягкое плечо, блаженно расслабляясь в никотиновой неге. На второй чувствует, как Гето кладёт свою голову поверх. Передние прядки, качаясь, падают перед глазами Годжо, маятником отсчитывают секунды до того самого разговора. Сатору убирает их от своего лица, в движении проводя пальцами по нежной смуглой коже — пытается оттянуть неизбежное. И Гето как будто чувствует: перехватывает холодную руку, сжимает и укладывает себе на щеку. Греет.       — Ты не против? — тихо спрашивает он, сейчас кажется, повысь голос хоть на полтона, и всё волшебство рухнет.       — Нет, так тепло, — также негромко отвечает Сатору, слегка поглаживая горячую кожу.       Он стряхивает пепел на ступеньки и снова подносит сигарету к губам. В темноте этот огонёк кажется для Гето маяком. Его островком спасения в холодном океане. Сугуру жмётся ближе и слегка трётся щекой о его ладонь в кошачьей манере. В ответ Годжо скользит рукой вниз, утягивая перебинтованную с собой. Губы касаются чувствительной кожи на ладони, оставляя свой сухой дымный поцелуй между линиями судьбы. Тонким пальцем Годжо нежно ведёт по белой ткани. Притрагивается так, будто хочет исцелить, избавить Гето от внешнего уродства. Словно верит, что внутри тот прекрасен.       — Ты меня осуждаешь? — выходит еле слышно и так виновато. Сугуру ожидает любого ответа, надеется, конечно, надеется на отрицательный. Желает, чтобы в глазах Сатору никогда не было презрения в его адрес. Но парень удивляет — он вдруг смеётся. Не насмехается или издевается, нет, его смех звонкий и искристый, очень добрый.       — Твоя мама вчера спросила у меня тоже самое, — он больше ничего не говорит, так и не дав ответа, путает ещё больше. Гето хмурится, корпусом полуоборачиваясь к телу рядом, и напряжённо тянет:       — Вы с ней разговаривали?       — Да, — Годжо ни на интонацию, ни на телодвижение не реагирует. — Ты меня игнорировал, вот я и нашёл более разговорчивого собеседника, — в его голосе мелькает игривость, эмоция такая редкая и ценная для нынешнего Годжо. Сугуру теряется, а злиться вдруг совсем не получается.       — И часто вы… — неуверенно начинает он, но Сатору мягко перебивает в следующую секунду:       — Один раз, она спалила, как я ворую у неё сигареты.       Брови Гето подлетают.       — И как она отреагировала?       Годжо усмехается и подносит сигарету к губам на долгие три секунды, а потом тушит о порог. Он выдыхает дым бесконечно долго, а Сугуру ловит себя на мысли, что ему не нравится, что все, кого он любит, пытаются заработать себе рак лёгких. Вредят себе. Это личное лицемерие Сугуру Гето, неискоренимое двуличие, ведь только ему позволено разрушать себя.       — Она запустила в меня тарелку с крекерами, — наконец дым покидает лёгкие, и голос срывается с сухих губ. — А потом предложила вместе покурить, — он делает паузу и обнимает Сугуру двумя руками. Прячет заледеневшие ладони в складки красной кофты, а лицом соскальзывает чуть ниже к груди. Светлые волосы слегка щекочут нежную шею, и Гето не может удержаться от счастливой улыбки. Его сердце бьётся быстрее, и он весь наполняется такой нежностью, что ему уже не важно, о чём тот говорил с его мамой, не важно, знает ли тот о самоубийстве отца и что думает о его порезах. Ведь сейчас он так ненормально счастлив. И шокирован.       — Тебя совсем не смущает, что ты мне нравишься в романтическом плане? — его голос слегка дрожит, а вопрос кажется настоящей прогулкой на краю. Определённо прогулкой в состоянии опьянения.       — А почему должно? — мурлычет снизу Сатору, заставляя шумно выдохнуть, следующие слова кажутся ещё более рискованными. Сугуру даёт себе секунду перед тем, как выдавить:       — Сёко говорила, что ты можешь подумать, что у тебя нет выбора, и ты будешь обязан ответить взаимностью.       Сатору хихикает куда-то в складки ткани и чуть поднимает голову, чтобы пересечься взглядами.       — А у меня есть выбор? — лукаво спрашивает и облизывает губы. В голосе ни грамма серьёзности. От такого вопроса Сугуру теряется и, чуть хмурясь, отвечает:       — Ну конечно, я бы ни за что не принуждал тебя к… — словарный запас кончается, а Гето совсем тушуется.       — К чему? — кокетливо уточняет Сатору, ехидная улыбка тянется по лицу: — Что, хочешь меня? — и становится только шире, когда Сугуру давится воздухом.       — Ч-что? — сипло выдыхает Гето и трёт вдруг вспотевшие ладони о штаны.       — Ничего, — смеётся Сатору, а Сугуру радуется, что сосед в темноте не может рассмотреть, как его лицо сравнивается цветом с кофтой.       — Но, наверно, стоит сказать сразу… Если ты хотел меня трахнуть, то извини, я не пассив, — говорит весело и так легко, будто озвучить такое ничего не стоит. — Хотя у тебя есть шанс… если ты решишь меня принудить… — под конец фразы Сатору поднимает руки и трясёт ладонями, как бы нагоняя жути. Он смеётся, а слова так непринуждённо слетают с его языка, что Гето не сразу понимает их значение, но когда понимает, во рту пересыхает, а вслед в сознании взрывается возмущение.       — Что ты такое говоришь? — хрипит он и, игнорируя тихое «это же просто шутка», продолжает, — Тору, я... я не такой человек. Я не буду принуждать тебя к чему-то. Я никогда не причиню тебе боль. Не надо о таком шутить. Ты, конечно, привлекаешь меня, но я не как он.       Тишина окутывает подростков и становится совсем некомфортно, когда Сатору разрывает объятие, чуть отстраняясь. В полумраке эмоции на белом лице размываются, и Сугуру не уверен, что видит.       — Я знаю, — голос звучит неожиданно тихо и совсем не весело. — Ты… — Сатору силится что-то сказать, но не выходит. Он прикрывает глаза и прячет ладони в карманы. Собирается с силами и, перед тем как начать, морщит нос. — Думаешь, я его... привлекал? Думаешь, дело в этом?       — Ну... просто... обычно это так... — Сугуру мнётся, и Годжо перебивает, сухо и жёстко.       — Он сделал это не потому что я его привлекал, а потому, что он хотел поиздеваться надо мной. Отомстить решил! — голос срывается на хрип, и Годжо обхватывает себя руками, со всех сил сжимая ткань толстовки.       Смотреть на это невыносимо. Сугуру чувствует, как чужая боль проникает и в него, как битым стеклом она течёт по венам. Бесконтрольно, даже не думая, будто инстинктивно, он обхватывает тонкое, в бесформенном худи, тело и притягивает к себе. Обнимает Годжо, водя рукой по костлявой спине. Точно так же он схватил его, когда они падали со склона. Тогда Сатору не мог сопротивляться, сейчас же напряжение мгновенно сковывает мышцы, и громкий вздох срывается с губ. Годжо весь собирается, натягивается как струна или тетива под грубыми пальцами. Ещё немного — и сорвётся. А вот будет последствием просто звук или смерть Сугуру, он и сам боится узнать.       — Наверно, это всё же моя вина, — повержено шепчет и расслабляется, полностью навалившись на Сугуру. Его тело подрагивает, но цепкими руками Годжо оплетает туловище Гето. — Мы с Мегуми… спали. В том самом смысле, да. Я гей, и никогда этого особо не скрывал.       Он делает шумный вдох и прячет лицо глубже в складки толстовки.       — Мой дядя увидел засосы у него на шее, а… А Фушигуро наплел, что я его изнасиловал. Если бы я не… — Сатору громко, с шипящим звуком втягивает воздух, а после издаёт приглушённый рык. И вдруг поднимает взгляд — опаляет чистым безумием, помесью горечи и злобы. — Нет! Он так боялся, что его папочка узнает, что его сын — извращенец, который любит хуи, что решил обвинить во всём меня. Меня! — Сатору задыхается, но продолжает говорить. Плюётся ядом и давится им же. — Он сам ко мне постоянно лез! Просил кусать сильнее, оставлять следы… Так почему виноват я? — Надрывно заканчивает Годжо, сверля Сугуру диким, полным помешательства взглядом.       — Ты же мне веришь? — В его голосе мелькает что-то истерическое.       — Конечно, ты ни в чём не виноват, — уверяет Гето. Своими словами ставит какую-то точку, и Годжо бессильно опадает в его объятия. Сугуру чувствует тепло и лёгкие прикосновения к своим волосам. Парень медленно, как в трансе, перебирает пальцами длинные пряди.       Чужое доверие, осознание, что он особенный для кого-то, очень дорогого, бьёт по голове чистейшим приступом эйфории. Сугуру оказался в числе избранных, был отмечен своим божеством, и это чувство раскалённым металлом гладило по душе. Отчего-то так тревожно, но так горячо и хорошо. Под рёбрами взрывается коктейль Молотова из удовольствия и, неожиданно, ревности. Последнее рвёт всю сладость на куски.       Если Сатору спал с Мегуми — значит, любил его?       Он сам не смог бы переспать с тем, кого не любит. Ни один раз, ни тем более несколько. А Годжо говорил явно не про секс на одну ночь — они были в отношениях. Если Мегуми волновался за Сатору и явно испытывал к нему чувства, то и Сатору… всё ещё любит Мегуми? Его злость — признак не безразличия? Сугуру становится горько, всё тепло, как возникло, так же быстро и утекло в бездну где-то в области сердца.       — Ты ведь его всё ещё любишь? — обречённо спрашивает Гето. Он знает ответ, но всё равно не может удержаться от вопроса, ненавидит эту неуверенность в себе, но поддаётся.       Годжо на его вопрос хмурится и тянет:       — Кого?       — Мегуми, очевидно же, — глухо отвечает Сугуру и чувствует укол раздражения.       Годжо вначале не двигается, а потом пугающе резко отстраняется. Толкает Сугуру, оказываясь на свободе от чужих рук. В серых, практически чёрных из-за освещения глазах, растут ледники, обжигающая холодом ненависть, она сверкает так ярко, что по спине пробегают мурашки. Его божество злится. Нет. Оно в бешенстве.       — Ты серьёзно? — Железный, режущий тон, что-то кровавое, обезглавливающее Гето на месте. — Люблю его? Как я могу любить того, кто сломал мне жизнь? — Сатору сейчас — смертоносная катана в руках мастера, дай волю, и ей можно вырезать весь этот захолустный городок. И первый на очереди — именно Сугуру. Даже вздохнуть страшно, он смотрит в злые глаза и выдавливает:       — Прости, — он извиняется сразу за всё, и за вопрос, и за свою ревность, и за Мегуми, и за всю Канагаву, что принёсла Сатору столько страданий.       — Фушигуро не заслуживает любви, давай больше не будем о нём, — негромко просит Годжо и, не дожидаясь согласия, первый тянется, чтобы обнять. Сжимает шею Сугуру и утыкается носом в ключицы. Держит так крепко: с немой нуждой, просьбой просто быть рядом… и страхом потерять?       — Если кого и любить, то тебя, — шепчет еле слышно, настолько тихо, что Сугуру не понимает, правда это или завывание ветра. Но на всякий случай, на всякий случай обнимает сильнее. Разворачивается грудью, отдаёт себя целиком, позволяет Сатору залезть себе в грудину и обхватить лёгкие в странном подобии объятия.       И задыхается от любви, давится от чувства нужности. Необходимости.