Живой

      Иногда жизнь ставит перед выбором между двух зол. Казалось бы — бери любое, исход всё равно будет горьким. Но нет. Где-то в глубине сознания продолжает настойчиво стучать мысль: один вариант — правильный, другой — ошибочный. Даже если этой разницы на самом деле не существует.       В этом хаосе остаётся лишь одно разумное решение — минимизировать потери. Найти хоть какую-то точку опоры. Просто отделить плохое от ужасного. Просто трезво оценить обстановку.       Но что, если времени на взвешивание нет? Тогда сам процесс размышлений превращается в третий вариант — и, как ни парадоксально, оказывается хуже остальных. Потому что означает бездействие. А бездействие в критический момент — это тоже выбор. Тихий и самый беспощадный.       Сугуру редко оказывался в ситуациях, требующих немедленного выбора. Жизнь давала ему время на манёвр, и он привык, что всегда может отступить — закрыть двери, зашторить окна и часами взвешивать последствия. Как в прошлом году, когда перед ним стояла заплаканная девушка, а он выбрал собственный комфорт. Казалось бы — плёвый выбор. Но на деле: навязчивая фанатка или чувство вины и колкие шутки о его ориентации. Тогда он потратил уйму нервов. Думал, что сложнее выбора не найдётся и страшнее не может быть. Спустя столько времени те угрозы казались ребячеством.       Ведь сегодня... Сегодня ответственность давила на плечи буквально. Сугуру хотел бы сказать, что это лишь фигура речи. Но нет.       Мышцы болели, а вести Сатору по кромке леса — пробираясь через деревья и кусты, чтобы никого не встретить, — становилось всё тяжелее. Сознание металось в глухой панике, фоновой, за последние двадцать минут уже притихшей. Остатками от вспышки ужаса на пляже остались только решения и их последствия, что кружили над головой на манер звёздочек из мультфильмов, когда персонаж ударялся головой.       Как назло, они проходили мимо больницы. Яркий свет вывески с контрастными иероглифами мозолил глаза, а тихий стон и цепкие пальцы, что держались за него, мутили разум. Решение проблемы было так близко и так ужасно далеко.       — Может, в больницу? — тихо пробует достучаться до здравости Сугуру, на мгновение останавливаясь и заглядывая в светлое лицо. Годжо смотрит куда-то вниз под ноги, и если судить по тяжёлому дыханию, бодрствует. Но на слова реагирует и хмурится несколько мгновений, пока, кажется, не осознав, что сказал Гето, поднимает голову. Обессиленный, в его глазах читается усталость, помешанная с мольбой.       — Нет, — еле слышно выдыхает он — не приказывает, а просит. И вот самый лёгкий вариант загорается красным — не подходит. Сугуру умоляет в ответ:       — Только не умри, пожалуйста, Тору.       Годжо ничего не отвечает, но сильнее цепляется за Сугуру. Непослушными ногами активнее перебирает по остывшей земле. Они останавливаются у склона с видом на южную часть города, когда окончательно темнеет. Ночью без должного освещения тот выглядит неприветливым, будто только зайди — и местные духи обглодают до костей. Приглядываясь, Сугуру замечает свой дом. Одноэтажный и совсем небольшой. Он располагается почти на окраине, вдоль небольшой улочки с редкими фонарями.       — Давай, нам надо спуститься, — шепчет Сугуру и оглядывает Годжо. Находит нахмуренные брови и мутный взгляд. В глазах мелькает осознанность, но вымученная, победа, доставшаяся огромным трудом. Годжо кивает и весь напрягается — пытается выиграть очередную войну: получить контроль над телом.       Становясь ребром ступни на верхнюю точку холма, Сугуру проверяет, не посыпется ли спуск. Но под ногой плотная, слегка влажная земля.       — Только аккурат... — он не успевает договорить, когда Сатору, вторя его движению, сам ступает ногой на спуск. Слишком самонадеянно и поспешно. Слабые мышцы не выдерживают собственный вес, и даже Гето оказывается недостаточной опорой. В светлых глазах загорается огонёк страха, когда тело кренится к обрыву. С поразительной скоростью для его состояния руки тянутся к Гето, обхватывая. Рывок — и вслед за испугом Годжо вскрикивает, и он.       В свободном падении время замедляется и течёт иначе, ведь он видит чужое перекошенное ужасом лицо, кажется, целую вечность. Крик тонет в оглушительно громком звуке сердцебиения и неожиданно острой боли. Бок обдаёт жаром. Из горла вырывается весь воздух. Высокий возглас рядом становится сигналом, и тело реагирует мгновенно. Он притягивает тонкое тело к себе ещё ближе. Прижимает к сердцу и надеется. Надеется, что тот не развалится прямо в руках. Жар всё не угасает и скачет по спине и бокам, а колючая трава вперемешку с мелкими камешками вынуждают зажмуриться. Они скатываются со склона на огромной скорости прямо в заросли сусуки.       Тяжело дыша, Гето не сразу понимает, что всё закончилось. Голова кружится, и ком подкатывает к горлу. Ему требуется приложить усилия, чтобы подавить рвотный позыв. И вслед за этим, как по команде, всё тело обдаёт ноющей болью. Он морщится, чувствуя, что, кажется, содрал кожу на скуле, и открывает глаза. Перед ним чёрное небо и раскачивающиеся на ветру кисточки сусуки. Высокая трава гипнотизирует тихим шуршанием — белесые метёлки в ночной темноте, мягкая земля и тепло под ладонями. И в этом безмолвии Сугуру так бесконечно долго вспоминает, что держал в руках человека. Человека, что, стоит Гето опустить голову и пошевелиться, болезненно скулит. Звук обдаёт волной жалости, сердце сжимается, и он аккуратно поднимает руку со спины. Помещает ладонь на белую макушку и гладит. Видимо, Сугуру сильно ударился головой, раз позволяет себе такую фамильярность. Но Сатору не пытается отстраняться и только глубже прячет лицо. Куда-то в стык груди с землёй.       — Как ж-же я у-устал... — хриплый шёпот, что звучит отчаяние любого крика. А вслед за ним из глотки льётся что-то протяжное, напоминающее вой. Такое отчётливое, что кажется, даже сам Годжо пугается. Сжимая челюсти, он надрывно шипит:       — Бо...н, к... же ...льно.       С громким звуком втягивая воздух, Сатору жмурит глаза и весь дрожит от напряжения. Сугуру чувствует эту тряску всем телом, и особенно хорошо — рукой, что всё ещё перебирает белые пряди.       — Всё будет хорошо, — глупо и избито, но если повторять раз за разом, можно поверить. Он говорит это куда-то в волосы и впервые за всё время вдыхает их запах: солёный, с примесью чего-то землистого. Гето чувствует лишь обрывок человеческого.       Сатору в его объятиях судорожно кивает головой, но лица не поднимает. Верит на слово и остаётся тяжёлым дыханием, страдальческим шёпотом на грязной чёрной толстовке.

~~~

      На это больно смотреть. Они двигаются еще медленнее, теперь кажется, для каждого шага Сатору нужно преодолеть себя. Из-под полуприкрытых век, пялясь пустыми, безжизненными глазами в плитку улицы, он ковыляет, полностью облокотившись на Гето. Они виляют по самым темным закоулкам города, держатся у стен, в тени, и пытаются сойти за двух пьяных подростков. Идут так бесконечно долго, что подруга успевает позвонить и отчитать Гето за такую непунктуальность. Наконец, подходя к дому, Сугуру хочет облегченно вздохнуть. Но застывает.       На скамейке у соседнего участка сидит бабушка, их соседка, и что-то экспрессивно рассказывает Сёко. Даже руками размахивает. Сердце ускоряет свой стук, а вслед и Сугуру — свой шаг. Тяжело дыша от усталости, он игнорирует стон Сатору и проскальзывает мимо этой парочки. Успевает расслышать только причитания женщины по поводу, кажется, ее внука. Они оказываются в полумраке порога, в тени, где, возможно, их не заметят…              — О, Сугуру! — восклицает девушка. — Наконец-то! — Она делает несколько шагов вперед, к тени навеса, где они спрятались, а Гето только скрипит зубами. Судорожно оглядывается, в первую очередь надеясь, что соседка не смотрит на них. Но взгляд пожилой женщины, заинтересованный — слишком заинтересованный — неотрывно следит за ситуацией. Сугуру сглатывает.       — Привет, Сёко, — начинает он как можно более расслабленно. — Поможешь затащить его в дом? — Растягивает рот в фальшивой улыбке и изо всех сил старается заслонить парня своим телом. А еще молится, чтобы Сатору прямо тут не разошелся кашлем.       — Друг напился, — бросает он соседке, сам не зная зачем, и по скептичному лицу подруги видит, что едва ли у него выходит врать. По губам читает: «Лучше молчи».       Иэйри мягко огибает парочку, оказываясь под навесом, и хватает Годжо с другой стороны под руку, помогая держаться на ногах. Смазанным движением тот поднимает голову, изучая девушку мутным, слабо что-то осознающим взглядом. Иэйри всматривается в бледное лицо под кепкой, и Гето видит, как расширяются ее глаза. Сёко пораженно втягивает носом воздух и переводит взгляд на Сугуру. В ее глазах ясно и чисто читается шок. И вопрос. Много вопросов.       — Это кто? — слабо тянет Сатору, и Сугуру шикает на него. Они втроем вваливаются в дом под стон первого. Путаясь в ногах, он почти валится на пол, удерживаемый только руками по бокам.       Парня усаживают на диван, и под растерянный взгляд подруги Гето зашторивает все окна в зале.       Мягкий ворс дивана всасывает Годжо, перенося в другую реальность. Чистое удовольствие — вытянуть грязные ноги вдоль и позволить себе утонуть в удобстве. Руками он гладит обивку и трется щекой о пушистую ткань, роняя кепку на пол. Довольное мычание слетает с его губ. Еще мгновение заслуженного отдыха — и кашель вновь накрывает. Сатору скрючивается в позу эмбриона, ногтями царапая щеки в попытке зажать рот.       Закончив с занавесками, Гето подлетает к дивану. Суетливо и нервно гладит по плечу, пытаясь забрать хоть малую часть боли. Выносить страдания Сатору становится почти невозможно. Он поднимает голову на девушку, что так и не двинулась с места с тех пор, как они зашли.       — Помоги ему! — восклицает, нервно потирая пальцы.       Она качает головой и выдыхает:       — Что за чертовщина, Сугуру? Это же Годжо! Его весь город ищет.       Раздражение пронзает череп, раскалывая резонными вопросами.       — Да. Это Годжо, и я прекрасно осведомлен, что его все ищут! — повышает тон, что-то нервное, уже на грани истерики, мелькает в голосе.       — Посмотри, что с ним, пожалуйста! — требование слетает в мольбу и теряется в хриплом кашле.       Сёко хмурится и еще раз оглядывает парочку: мельтешащего на месте Сугуру и скривившегося от боли Годжо. Потрепанные, покрытые царапинами и грязью — на них без жалости и не взглянешь. С шумным вдохом она наконец кивает.       — Что ты знаешь о его состоянии? — включается подруга, вмиг посерьезнев.       — Он тонул, я его вытащил на берег, сделал непрямой массаж сердца и искусственное дыхание… и он очнулся. Вчера кашля не было, но он упал в холодную воду, наверное, переохлаждение... А еще его тошнило, он вроде не ел четыре дня… Все это время ходил босиком, а еще мы упали со склона, но вроде он ничего себе не повредил… — спутанно говорит Сугуру, замечая, как с каждым предложением ее брови поднимаются все выше и выше. — Посмотри, что с ним, пожалуйста, — молит подросток.       Сёко медленно, пытаясь успокоиться, делает вдох и трет переносицу.       Пока Годжо плавает в обмороке, она осматривает его горло с фонариком, рукой надавливает на легкие, изучает ладони, словно может прочитать по линиям на них, сколько ему осталось жить. Точной рукой, без малейшей дрожи, проводит по лбу с несколькими грязными ссадинами от падения и спускается к впалой скуле. Выглядит мрачно.       — Только не говори, что накормил его той едой, что купил в пекарне? — спрашивает без тени надежды и по лицу Сугуру убеждается в его невежестве.       — Его надо в больницу, — наконец выдает вердикт девушка, — может быть отек легких, сердечная аритмия, боже… Тут столько всего может быть, что я устану перечислять.       Сугуру на слова только мотает головой, и ее взгляд становится до нельзя взрослым.       — Это не детские игры, он может умереть, — резко отвечает Сёко. — Тем более семья его ищет.       — Если сдадим его семье, он пойдет снова топиться, — гневно восклицает Сугуру, ощущая, как безысходность давит на грудь.       Подруга щурится и медленно выдыхает:       — Что значит снова пойдет топиться?       Гето закусывает губу, а Годжо подает признаки жизни. Уже в более осознанном состоянии он смазано отшатывается от девушки, вжимаясь в диван.       — Сугуру, где я? Кто это? — полный опаски взгляд впивается в шатенку, а его голос дрожит.       — Ты у меня дома, не волнуйся, это моя подруга, она медик, ей можно доверять, — медленно говорит Гето, пытаясь звучать обнадеживающе. Не выходит — его голос слишком нервный, и на бледном лице проступает паника.       — Зачем ты ей про меня рассказал? — Испуганный взгляд бегает по дому в поисках выхода и, останавливаясь на двери, губа начинает дрожать. — Мне нужно уйти!       Годжо предпринимает попытку сползти с дивана. Перебирает непослушными конечностями и чуть снова не валится. Сугуру оказывается рядом, вовремя подхватывая.       — Тебе нужен отдых, — мягко убеждает он, смотрит прямо в посеревшие от усталости радужки и возвращает изможденное, подающееся ему тело на диван.       — Ему нужно в больницу, — вставляет Иэйри. Озвучивает это до невозможного невовремя. Только что убаюканная паника захлестывает вдвое сильнее. Дикий взгляд взлетает по девичьей фигуре, впиваясь в непробиваемую уверенность в задуманном, и истерично Сатору восклицает:       — Нет! Он меня там сразу найдет!       Сугуру скрипит зубами — уж в чем, в чем, а в вопросах медицины Сёко ужасно упрямая. Тихо и серьезно он обращается к подруге, надеясь убедить ее хотя бы тоном:       — Сёко, нам очень нужна твоя помощь. Больница — это крайний вариант.       — Никакой больницы! — перебивает Годжо.       — Я не готова брать на свою совесть смерть. Я звоню в скорую! — жестко обрывает она, включая телефон.       — Нет! — кривится в испуге лицо Годжо. — Не делай этого! — истеричный крик срывается с губ, и парень начинает часто дышать, обхватывая плечи руками. Горбится, сжимаясь. — Зачем ты ее позвал? Зачем? — безумный, полный укора шепот. — Лучше бы я умер… умер…       Новый приступ кашля заставляет зажать рот рукой. Под челюстью снова взрывается искрами, и Годжо выворачивает на пол в следующее мгновение. Полная желчи, почти пустая рвота замирает на пальцах, стекая на деревянные доски. Сугуру цепляется за тощее тело крепче, удерживая от падения. Парень приваливается к нему, упираясь головой в плечо. Тяжело дышит и сверлит мутным взглядом пол.       — Не надо звони… — еле слышно сипит он, — пожалуйста…       Он не договаривает, проваливаясь в обморок, а Гето умоляюще смотрит на подругу.       — Пожалуйста, Сёко.       Девушка молчит еще с минуту, буравя их тяжелым взглядом, а потом поджимает губы.       — Отмой его теплой водой, только не горячей, и усади в кровать. Если есть, возьми грелки. Я пока чайник поставлю.       Глаза Сугуру светлеют, с благоговением он смотрит на Сёко.       — Спасибо!

~~~

      Сугуру сажает Годжо в продолговатую ванну. Осматривает худое тело и расслабленное бледное лицо; рубашку с остатками рвоты на рукаве и несколькими следами грязи; порванную штанину — и тяжело вздыхает. Уже тянется пальцами к пуговицам, но в последний момент замирает, закусывая губу. Он никогда в жизни никого не раздевал, и сейчас, сейчас жар от неловкости слишком силен. Щеки опаляет краской от предстоящего, и Сугуру ловит себя на мысли, что не готов. Остервенело в голове бьется мысль оставить все так, уложить его на кровать грязного, но незапятнанного прикосновениями. Годжо ведь не нравилось, когда его трогают, так может…       Стук в дверь оглушает, выбивает из колеи, и Сугуру дергается, пугаясь так, будто его словили на месте преступления.       — Эй, ну что там? — Сёко звучит глухо из-за двери, но даже так сложно не заметить волнение. — Может, лучше я…       — Все нормально, — отвечает ей Сугуру, предложение прокатывается по нервам и неожиданно раздражает. Зачем было поручать, если не уверена в нем?       — Я справлюсь, — кидает он, успокаивая то ли девушку, то ли себя самого.       Руки медленно расстегивают рубашку. Матовые, с гравировками, явно брендовые пуговицы выскальзывают из трясущихся ладоней. Не даются в руки недостойного, отрицают любые пальцы, кроме мягких и нежных своего господина. Сугуру возится с ними непозволительно долго, будто оттягивает неизбежное. Стягивает вещь под слабый стон хозяина и оглядывает плоскую грудину. Голубые вены просвечиваются сквозь прозрачную, будто молоко, разведенное с водой, кожу. А потом глаза натыкаются на синеющий космос — размазанные по коже, как раздавленные ягоды, перетекающие в грязно-желтый цвет, пятна. Они покрывают его плечи, спускаются уродливыми узорами к запястьям и переплывают на талию и живот. Он не мог получить это от одного падения…       От мысли во рту горчит, и парень сглатывает, проводя рукой по уродливому калейдоскопу из синяков. Годжо избили — это видно слишком ярко, а еще это сделали профессионально, так, чтобы следы легко можно было спрятать под одеждой. Вязкая слюна болезненно стекает по вдруг пересохшему горлу. Сатору что-то слабо мычит и жмурит глаза, водит тонкими руками по бортам ванной, но не просыпается.       Сугуру выдыхает с запозданием и отрывает ладонь от темных отметин. Горько кривит губы. Он знает, что нужно сделать дальше — спуститься в ад, а именно снять его брюки. Гето трусит, когда он тянется к чужой ширинке, и непонятная веселость срывается с губ нервным смешком. Он чувствует себя насильником: подсыпал жертве в баре наркотики и теперь раздевает тело, что не может сопротивляться. Синяки тоже он поставил, бил из-за…? Держал, чтобы…?       Хронология фантазии сбивается, и Сугуру становится тошно: ком в горле ощущается плотным и склизким, на вкус как отрава. Он делает вдох, концентрирует мысли на деле и расстегивает молнию. Тянется к бокам, чтобы снять брюки, когда вдруг чувствует сопротивление. Белые пальцы цепляются за его предплечья, но противостоять не могут.       — Что ты делаешь? — высокий и испуганный, его смазанный голос напоминает птичий крик. Губы подрагивают, а глаза — о, глаза дребезжат кобальтом, он протекает меж осколков паники, падая водопадом в суженый от ужаса зрачок. — Не надо! — Он пытается отшатнуться, оттолкнуть чужие руки, но сил не хватает, и, будто воробей со сломанным крылом, Сатору бьется, лишь изматывая и калеча себя. — Нет! Не трогай меня!       Ничего не выходит, и из горла рвется судорожный всхлип. Он не плачет, только обреченно хнычет. Сугуру уже и сам готов разрыдаться от того, сколько отчаяния чувствуется в каждом его движении, в каждом слове и звуке. Голос парня сходит на нет, оставаясь неразборчивым шепотом, повторяющим просьбы прекратить. Как заевшая пластинка.       — Эй, — Гето пытается заглянуть в светлые глаза, слегка махая рукой, чтобы привлечь внимание. — Это же я — Сугуру. Все будет хорошо, — его взгляд концентрируется на темном пятне, он щурится, будто пытается в голове решить головоломку, а потом узнавание мелькает на лице, и вслед за ним загорается осознание. Оно кометой проносится, разбиваясь о стекло радужки, и дробит его в труху. Боже, в его глазах видится целая галактика, нет, целая, мать его, Вселенная. Своими красными от полопавшихся капилляров глазами он смотрит прямо в душу Сугуру, выжигает на ней неизвестные человечеству знаки, уравнения и формулы, а следом за ними шепчет голосами исчезнувших языков, клеймит забытыми истинами; в глубине аквамариновой радужки пульсирует будущее и одновременно тяжелое, покинутое судьбой прошлое; его глаза — это весь мир. Его мир. И сейчас его мир плачет, истекает солью и выжимается в экстракт боли.       — Нет, Сугуру, нет, — Сатору говорит так, будто хоронит его, как если бы оплакивал стоя над гробом.       В его глазах уже нет страха, нет паники, только скорбь. Грудь сжимается в спазме, и с громким, чрезвычайно громким всхлипом очередные рыдания сваливаются на него.       Сердце Сугуру заходится в бешеном темпе, он хватает белое лицо руками, пальцами стирает слезы, не соображая, что он сказал не так. Гето не может это осознать, не понимает, откуда в глазах светловолосого столько скорби, почему Сатору вдруг становится настолько паршиво, что снова хочется сдохнуть. Сугуру мог понять, если бы оказался на месте Годжо. Его предал весь мир, отвернулся каждый, кто имел значение. Доверие подорвано, и первый, кому Сатору оказался небезразличен, а главное — кому он сам поверил, сейчас раздевает его в ванной. После всей помощи, после того как он перед Сугуру в неоплатном долгу, после того как у него не осталось ничего, что можно дать взамен…       Больше не понятно, что болит сильнее — тело или душа. Ему ведь ничего не обещали, а потерявший все Сатору сейчас полностью уязвимый — делай что хочешь, и почему бы человеку, который его спас от смерти, не взять свое. Годжо отдавались и за меньшее. Но почему-то все внутри кричит, а чувство предательства раскаленным металлом жжет легкие. Слова Сугуру долетают до него как из-под толщи воды.       — Послушай, я ничего не сделаю, пожалуйста, не плачь, Тору, успокойся, пожалуйста. — Его голос пропитан смятением, хоть выжимай.       Сёко стучит неожиданно, дергает по уже изрядно помотанным за сегодня нервам.       — У вас там все в порядке?       — Да! — кричит он срывающимся голосом, достаточно настойчивым, чтобы больше не задавать вопросов, но в то же время растерянным, настолько по-мальчишески растерянным, что у девушки сжимается сердце.       Когда Сугуру возвращает внимание обратно, то видит все то же искривленное истерикой лицо. Сатору будто и не заметил, что к ним стучали. Он был глубоко, очень глубоко в самом себе. И на пробу подросток притягивает его лицо ближе, встречаясь носами — попытка шокировать, которую он где-то видел.       — Я ничего не сделаю, обещаю. Послушай, Тору! — лазурные глаза на секунду мелькают сознанием, и Гето сразу же отстраняется. — Тебе просто нужно помыться перед тем как лечь в кровать, — настойчиво продолжает он, а руки дрожат. Плечи Годжо все так же дергаются, а из глаз льется вода. — Поверь мне, пожалуйста! — лицо Гето кривится вслед за Сатору. Это невыносимо. — Пожалуйста!

~~~

      Годжо успокаивается невольно, вновь падая в беспамятство, качается на волнах тревоги, слабых, но постоянно окатывающих лицо соленой водой, затекающей в нос и уши. Он вроде понимает, о чем говорит Гето, и короткое облегчение дарит пустоту, осушает слезные железы. Сатору больше не хочет сдохнуть, он просто не хочет существовать. Он больше не сопротивляется, не плачет и только чувствует раздражающее бессилие.       — Я постараюсь быстро, я просто помою тебя и все, — лепечет Гето. Он и сам уже близок к истерике, к тому, чтобы сбежать в комнату и зарыться в кокон одеял и забыть этот вечер как страшный сон.       Гето не понимает, в сознании ли Сатору — прикрытые белыми волосами его мокрые глаза спрятаны. Сугуру снимает брюки медленно, напряженно ждет сопротивления и получает его, стоит ткани дойти до бедер.       — Я не сделаю тебе боль… — твердо говорит Гето, но его вдруг перебивают:       — Я сам.       Бледная ладонь ложится на смуглое предплечье. Они встречаются глазами, и в светлых виднеется столько мольбы, что отказать не получается.       И все идет относительно неплохо. Пока Гето, отвернувшись, изучает заляпанную временем дверь ванной комнаты, Годжо сам избавляется от одежды и даже включает воду. Сугуру мельком замечает, что тот не пытается подобрать температуру, смывает соль с волос явно холодной водой. «Относительно неплохо» заканчивается, когда душевая лейка с грохотом падает на дно ванной и, перекатываясь, заливает пол брызгами воды.       Гето оказывается рядом в два шага, наблюдая вначале бессознательное тело, а потом натыкаясь на сливовые отметины на икрах, на бедрах и на ягодицах. Следы бьют под дых, и Сугуру на несколько секунд замирает, а мир сужается до синеющих пятен насилия.       — Господи-боже… — сипит он. Верить не получается, верить не хочется, не хочется, чтобы его догадка в лесу была верна. Такого не должно существовать. Сугуру отказывается жить в мире, где такое возможно, просто отказывается.