Живой

      Зеленые ветви елей тенями укладываются в узоры и окрашивают землю причудливыми хаотичными орнаментами. Синевой они скользят по лицу и транслируются настоящим фильмом от быстрых движений.       Сугуру спешит, кутаясь в темную толстовку, спускается по тропинке к тому самому берегу. Он задержался на непозволительно долго из-за дурацкой, старой печки. Та сломалась уже в третий раз за месяц. И конечно же, раз Сугуру имел неосторожность починить ее в два прошлые раза, то пришлось помогать и в этот. Правда, после счастливой третьей поломки Сёко пообещала пожаловаться матери.       И вот теперь, когда солнце опускалось к горизонту, а небо переливалось голубым с предзакатной фиолетовой дымкой, Гето наконец подошел к нужному месту. Берег его встретил приятной ясностью, запахом йода и криками чаек. Поразительное отличие от вчерашней безликости.       Ноги смело шагают вперед, а сердце заходится в быстром темпе. Осматриваясь, Сугуру ищет белую макушку в этой красочности берега. Но парня нигде не видно. И приступ тревоги хватает за грудину, — вчерашние слова вдруг кажутся пророческими: они действительно больше не встретятся. Вчера — это случайность, проблеск везения в меланхоличной рутине. Удачный день для средней статистики жизни. Бессмысленно, все равно последние года в темных красках.       В глупой, слепой надежде Сугуру двигается к обрыву. Выросшие из воды камни — животы выброшенных китов — расступаются перед Гето, и что-то черное мелькает между ними. Он реагирует мгновенно, срываясь с места. Галька под ногами ужасно замедляет, мешает бежать. Тяжелое дыхание смешивается с ослепительным золотом от солнечного диска. Жмурясь от яркого света, Сугуру пытается найти взглядом нового знакомого. Но у самих камней только виднеется одиноко развивающееся черное хаори. А вслед за ним в волнах океана он замечает трепыхающееся нечто: тонкие руки, хаотично колотящие воду, и такое знакомое лицо, то скрывающееся под водой, то появляющееся.       Сердце пропускает удар. Сугуру не помнит, как скидывает рюкзак, а за ним обувь, и оказывается в воде. Не чувствует ее температуры, а только слышит оглушающе громкое биение собственного сердца. Все вокруг теряет свой смысл и замыкается на одном объекте. В нос попадает соль. Жжется. Дыхание сбивается, но, глотая воду, он плывет. Отталкивается от выступающих валунов и лавирует между ними. Память подкидывает образы, и Гето вспоминает движения пловцов с чемпионата. Он смотрел такой в детстве с папой. В голове сотни голосков шепчут, как поступить; они перебивают друг друга и мечутся в хаосе. Но в этой какофонии он даже припоминает какие-то советы с уроков плавания в младшей школе.       Он хватает худое тело, которое уже перестаёт сопротивляться воде и отдаётся воле океана. Волны облизывают подростков, подталкивая к берегу. Гето тяжело дышит от усталости, а тело тянет от напряжения и холода. Уже ощущая стопами дно, мышца левой ноги подводит. С шипением Сугуру трясёт ступней, пытаясь прекратить судорогу. Прикусывая язык, он сквозь боль движется вперёд.       Вылезая на берег измождённый, Гето укладывает парня на спину. И что-то странное не даёт ему расслабиться. Хмурясь, Сугуру тыкает в чужую щёку пальцем и наблюдает, как бледное лицо остаётся неподвижным.       Почему он не реагирует на прикосновения?       Нехорошее предчувствие заставляет поднести трясущуюся ладонь к чужому рту. Пальцы не опаляет дыханием, и ледяные мурашки бегут по спине.       Когда он начинает отсчитывать секунды — то надавливая на грудину, то прикасаясь к чужим синим губам своими, — в голове поразительно пусто. Счёт печатается в его памяти ударами сердца, заглушая любые звуки.       Нажать в место, где смыкаются рёбра. После — приоткрыть чужой рот и задуть воздух.       Механические движения, где факт поцелуя не котируется. Это длится настолько долго, что Гето боится сбиться. Кажется, сейчас из-за монотонности, он перепутает движения, и тот умрё…       С громким протяжным звуком Годжо подрывается и вдыхает кислород. Сугуру успевает повернуть его на бок за мгновение до того, как парень разрывается кашлем вперемешку с водой.       И только сейчас Гето облегчённо выдыхает и падает рядом, поднимая глаза вверх. Безоблачное небо кажется особенно ярким и цветным. Оно утягивает, гипнотизирует изнурённое сознание, и темноволосый тонет в закатных лучах. Забывается в облегчении — ведь внутри всё ещё слышится бешено колотящееся сердце, всё ещё чувствуется рвущий вены адреналин.       Сатору лежит рядом, опираясь на локоть, и ещё несколько минут тяжело дышит, пытаясь прийти в себя. Потом раздражённо следит за темноволосым и наконец гневно выдыхает:       — Зачем ты это сделал?       — Что? — Гето опускает взгляд и всматривается в глаза перед собой. Они заменяют ему небо с лихвой.       — Зачем спас меня? Я и так еле решился! — его слова вдруг наполняются ужасной горечью. Губы искривляются, и он жмурится.       — Ты тонул! — медленно садится Сугуру, а в голосе мелькает сталь. — Ты бы просто умер!       — Я и хотел! — восклицает Сатору, пересекаясь взглядом с шоколадной радужкой глаз.       Темнота окатывает мурашками, хватает за горло бестелесными тенями, сжимает голосовые связки, перекрывая звук. Глаза Гето горят негодованием и чем-то потаённым, пугающе личным.       Вдруг становится кошмарно стыдно. Стекая по чужим запястьям, светлые глаза опускаются.       — Прости, — одними губами сипит он.       — Сатору... — как-то устало произносит Гето.       — Я же просил звать Тору! — возмущённо перебивает Годжо, а потом замирает. Всматривается в лицо напротив и сглатывает. — Откуда ты знаешь моё имя? — Его лицо белеет, становясь практически призрачным, будто кровь сама пугается, отступая в глубины тела.       Сугуру хмурит брови.       — В школе узнал. А ещё узнал, что ты, оказывается, в розыс...       — Ты сказал, что видел меня, — перебивает Сатору. В его глазах мелькает паника, а потом — странное принятие. И ни грамма сомнения. Складка меж темными бровями углубляется.       — С чего ты так решил?       — Деньги всем нужны, — плюётся словами, а потом озирается, что-то высматривая. — И где они? Или этот диалог — новый извращённый способ меня унизить? — Горечь в его голосе можно резать ножом, настолько физически она ощущается. Сугуру хочется больше никогда не слышать этот тон.       — Перестань. Никто не знает, что я видел тебя, — прямой взгляд сталкивается с озлоблённым.       — Хочешь сказать, что не сдал меня и сейчас за нами не следят?       Гето мотает головой и стойко выдерживает испепеляющую лазурь его глаз.       — Думаешь, мне бы позволили делать тебе искусственное дыхание, будь я тут не один? — произносит он, разводя руки по сторонам.       Взгляд Сатору становится задумчивее, и он проводит пальцами по собственным губам. А потом в мутной радужке вдруг вырисовывается структура — лишь набросок, но в нём виднеется искра надежды. Он облегчённо выдыхает и поднимается на ноги, хватаясь за камень. Сугуру видит, как такое простое движение даётся тому с усилием.       — Спасибо, — он даже не улыбается, лишь поднимает уголок губы. Понять, нервный тик это был или подобие улыбки, сложно, но Гето, не раздумывая, принимает второй вариант за реальность. Глядит на Сатору сверкающими глазами, а потом щёлкает пальцами, вспоминая о чём-то. — Ты пришёл за жакетом? — продолжает Годжо.       — Можешь оставить себе, — отмахивается Гето и лезет в рюкзак, не замечая два озадаченных океана в глазах светловолосого.       — Почему? — Его голос дребезжит, передаёт недоумение на грани с тревогой. Сугуру поднимает взгляд.       — А?       — Почему ты её не забираешь? Она не грязная, — напряжённо продолжает он, будто своими действиями Сугуру обвиняет его. И темноволосый вдруг видит в этом напряжении уязвимость, слышит несказанное: «Я не хочу быть у тебя в долгу». Сатору ведь из богатой семьи — такие люди говорят на языке денег, языке выгоды. В его мире всем правят горячие, только что выданные бумажки и блестящие пластиковые карточки. А понятие «альтруизм» становится маской, лишь красивой ширмой для репутации. Сугуру улыбается грустно.       — Тебе она нужнее. А мне приятно, что я могу сделать для тебя что-то хорошее.       Сатору смотрит на него как на дурака. Или больного.       — Ты очень странный... — тянет Годжо, но, снимая вещь с камня, надевает на себя. Делает это так аккуратно. Короткое действие разливается теплом в груди. На задворках сознания Сугуру отмечает, насколько красиво смотрится худое тело Сатору в его жакете. Раньше Гето никогда не делился своей одеждой — ни с друзьями, ни даже с бывшей девушкой. В принципе, он совсем не жалел, что тогда поругался с ней из-за одежды и расстался. Их трехнедельный роман уже тогда казался пустой тратой времени. Сейчас же — год спустя — это виделось глупой попыткой убедить себя, что ему нравятся девушки.       Теряясь в мыслях, он замечает, что откровенно пялится, только когда слышит легкое покашливание. Удивлённо промаргиваясь, натыкаясь на цепкий взгляд. Тот несколько секунд высматривает что-то на лице темноволосого. Ищет подвох.       Сатору сгибается в приступе кашля неожиданно. Хватаясь за камень, кривит лицо. Болезненно жмурит глаза. Сугуру наблюдает за ним с тревогой. И только сейчас замечает, как плохо на самом деле тот выглядит: запутанные белые пряди напоминают рыбьи кости; бледный и исхудавший, с синими прожилками вен на тонкой коже, он был похож на живой труп.       — Эй... — взволнованно начинает Сугуру, но его перебивают:       — Всё в порядке. — Выходит фальшиво. Парень стекает по камню обратно на гальку и кутается в хаори, пытаясь согреться. Прячет лицо в складках ткани.       Руки снова лезут в рюкзак, наконец находя нужный пакет. Шелест бумаги заставляет Годжо заинтересованно поднять голову. Сугуру слабо усмехается, замечая лихорадочный блеск в глазах напротив. Тот пару раз моргает, громко сглатывает и отводит взгляд, то сжимая, то разжимая пальцы.       — Можешь не есть при мне, — вырывается резко и дребезжаще. Его голос похож на разбитое стекло — хрустящий и болезненный. Он заставляет Сугуру тяжело вздохнуть.       — Я взял это для тебя.       Крафтовый пакет оказывается у ног Сатору, и тот поднимает изумлённые глаза. Буравит темноволосого взглядом несколько секунд. Белое лицо выражает слишком много, но окончательным остаётся горечь.       — Я не голоден. — И снова те же фальшивые ноты.       — Да? Тогда можешь не есть. — Сугуру пожимает плечами. — Правда, жаль будет: мясная лепёшка совсем свежая, когда я покупал — ещё горячая была.       Кадык парня снова дёргается, и он застывает взглядом на пакете, будто собирается прожечь его насквозь.       — Правда взял для меня?       Тёмные глаза снова встречаются с голубыми. Во вторых плещется недоверие и уже привычная тревога. Сугуру кивает.       — И ничего не просишь взамен?       Ещё один кивок — и руки нерешительно тянутся к пакету.       Сатору осторожничает ровно до момента, пока в руках не оказывается тёплый хлеб. Медлит, когда открывает пакет, аккуратно выуживая содержимое и трясущимися пальцами пытается распечатать конверт с едой, в итоге просто разрывая его. А дальше вся осторожность слетает вмиг. Вгрызаясь в мякоть, он рвёт её зубами. Не пережёвывая, сразу глотает. Поглощает хлеб с неумолимой скоростью, будто не ел целую вечность. Лепёшка испаряется в считаные секунды. Размашистым движением — слишком резким и дёрганным — он заглядывает в пакет снова. Хватает первое, что попадает под руку — жадно припадает к пластиковому горлышку бутылки воды. Выпивает половину за раз. Моти съедается так же быстро. Сатору слабо стонет от удовольствия, закатывая глаза, и слизывает с пальцев остатки крахмала. И всё это под ошарашенный взгляд Гето.       — Чем ты вообще питался эти четыре дня... — тянет Сугуру, и парень только сейчас, кажется, вспоминает, что не один. Он задумчиво хмурит брови, а потом пожимает плечами. Пакет рвётся в его руках на части в бессмысленном поиске чего-нибудь ещё. Слова вырываются из рта бесконтрольно, по старой — уже из прошлой жизни — привычке:       — Это всё? — Голос звучит обвиняюще, и Сатору не сразу осознаёт всю неуместность своего тона. А когда понимает, стыд трещинами бьёт по лицу.       — Я не это имел в виду! Спасибо за еду! Тебе правда не стоило! — оправдывается судорожно, пока Гето не перебивает его лаконичным: «Всё хорошо».       Они снова молчат. Сугуру рассматривает красивый профиль уже без какого-либо протеста с его стороны. Тот или не замечает его взгляда, или позволяет смотреть. Солнце медленно опускается к горизонту, озаряя белесый пляж, а за ним и лица подростков розовыми лучами. Одежда всё ещё противно липнет к коже, но под солнечным светом неприятные чувства растворяются. Лишь от порывов морского ветра мурашки время от времени бегают по коже.       Взгляд Годжо гуляет по горизонту. Расслабленный и довольный, в маджентовом свете парень не выглядит больше бестелесным духом. Кутаясь в чёрную ткань, он кажется поразительно обычным — будто не наследник многомиллионной корпорации, будто не изображён на каждом столбе в городе, будто не он несколько минут назад пытался покончить с собой.       — Ты для этого сбежал? — начинает Гето.       Сатору мажет по нему заинтересованным взглядом и прищуривается, невербально уточняя, о чём тот.       — Чтобы умереть, — продолжает темноволосый и ждёт несколько мгновений, пока Годжо, опустив взгляд, осматривает собственные колени.       — Нет. Мне просто было невыносимо оставаться в том доме, — безразлично отвечает он. — Я думал, мне станет лучше, если я сбегу. Не стало. — С каждым словом голос звучит всё тише и тише. Смешиваясь с шумом волн, следующая фраза кажется выдумкой, случайным набором звуков, сложившихся в нечто похожее на речь: — Теперь мне везде невыносимо.       — И ты попробуешь снова? — Голос почему-то хрипит, и Сугуру прокашливается. На душе становится особенно тоскливо. Сатору отвечает не сразу, держит в тягостном ожидании и перед тем как начать, коротко смеётся.       — Умереть? Наверно. Я не вижу другого выхода. — Годжо мельком кидает взгляд на темноволосого, и следующие слова произносит впопыхах, торопится, будто хочет поделиться, но надеется, что Сугуру не расслышит ни слова: — Я и так позор семьи, а теперь ещё и лжец, оклеветавший собственного дядю в таком... — Он прерывается, сжимая кулаки, но мгновение спустя раздражённо продолжает: — Родители мне не поверили, двоюродный брат обвинил в том, чего я не делал, прислуга в доме изображает, что ничего не случилось, а лучший друг сдал меня с потрохами ради нескольких тысяч. — Он судорожно вздыхает. — Если расскажу полиции, то узнают все. Дядя откупится, перевернёт всё в свою сторону, а я это клеймо не смою уже никогда. — Годжо буравит взглядом гальку и пинает камешек большим пальцем.       Хмурясь, Гето пытается собрать всё воедино и найти на лице того хоть одну подсказку, что именно произошло. Мозги кажутся промёрзшими и неповоротливыми; страшная догадка мельтешит где-то на периферии, но так и не показывается на свет.       — Можно уехать. Наверное, — тихо предлагает Сугуру, а Годжо хмыкает.       — Я пытался. Только деньги зря потратил на билет. Цепные псы дяди сторожат вокзал.       Гето кивает, принимая его ответ. В голову не приходит ни одной идеи, и он даже себя корит за это молчание. Сугуру должен помочь, найти нужные слова и решение. Но пазл в голове отчаянно не хочет собираться, мельтешит отдельными фрагментами чужой биографии. Он мог бы спросить про Мегуми, рассказать, что тот его ищет, что самолично пришёл в школу. Но говорить про этого мальчишку не хочется. Будто его упоминание способно всё разрушить, будто Сугуру боится, что между ним и Сатору действительно что-то было.       Меланхоличную тишину прерывает очередной пугающий приступ кашля — уже другой, влажный, с хрипящими отзвуками он рассекает пляж, заглушая все другие звуки. Рубит на кусочки всё умиротворение гальки, противопоставляя ей природу человека — страдание. Сатору хватается за грудину, деревянными пальцами терзая рубашку.       Сугуру оказывается рядом в считаные секунды. Замирает над содрогающимся в спазмах теле. Не может решиться бесконечно долго. Не хочет испугать. И всё же аккуратно он тянется смуглой рукой к чужому плечу. Годжо вскидывается за мгновение до, пытаясь отдышаться после приступа. И замирает, замечая ладонь Гето рядом. Под напряжённый, полный тревоги взгляд Сугуру отстраняется, возвращаясь на своё место.       Сатору ждёт. Ждёт, пока Гето окажется подальше, и роняет себя на холодный камень, прижимаясь лбом к гладкой гальке. Выпрямляет ноги, слегка ёрзая. И только сейчас Сугуру замечает его ступни. Тёмные от въевшейся за несколько дней пыли и грязи, Гето всё равно замечает на них множество ссадин.       — А где твоя обувь?       Сатору поворачивает голову, опираясь щекой на камни, и смотрит на него снизу вверх. Его голубые глаза кажутся куда ярче вчерашней серости. Хоть в глубине зрачка всё так же булькает смертельная усталость.       — На заброшке оставил, — небрежно отвечает тот.       — Как можно оставить обувь на заброшке? — Сугуру хмурится, а белобрысый поджимает губы и раздражённо отвечает:       — Когда к тебе неожиданно врываются, чтобы схватить, как-то не задумываешься, что нужно надеть обувь.       — Давай я дам тебе свои, — вдруг предлагает Сугуру. — У меня дома ещё кроссовки лежат.       Светлые брови подлетают наверх.       — Я уже говорил, что ты странный? — тянет Годжо, и Гето кивает. — Обо мне даже мать так не заботилась, как рандомный парень, которого я вижу второй раз в жизни. — Сатору криво улыбается, но когда Гето тянется к обуви, валяющейся рядом с рюкзаком, резко вскидывается.       — Нет! — Шипение разрезает воздух, и темноволосый останавливается.       — Почему?       — Ты и так сделал больше, чем кто-либо. Этого достаточно.       Сугуру качает головой.       — Ты не понимаешь, что ли? Холодно, а ты босиком ходишь.       Он хватает левую кеду, а Годжо вдруг весь собирается, и его губы кривятся.       — Я их не надену! Ты слышишь?       — Тору! Просто прими мою помощь! Я не хочу тебя заставлять! — восклицает и понимает, что сказал что-то не так. Выражение на бледном лице стремительно меняется: злое и сломленное тенью ползёт по коже.       — А ты попробуй! — безумие мелькает в глазах. — Или слабо?       Он поднимается на ноги медленно, слегка покачиваясь, и делает шаг вперёд, оказываясь над Сугуру. Горит злобой и пытается задавить. Они буравят друг друга взглядами, и в глазах Гето проступает что-то настойчивое — болезненная потребность помочь. Он почти вскакивает, готовый противостоять сломленному божеству, когда замечает движение позади Сатору. Хмурится и кивает в сторону, где видел тень.       — Что? — громко восклицает Годжо, но мгновенно затыкается под напором гневного взгляда и череды кивков в сторону.       По бледному лицу пробегает напряжение на грани с паникой. Сглатывая, он медленно опускается на камни. Они сидят рядом, соприкасаясь коленями, но сейчас это не волнует Годжо. Он облизывает пересохшие губы. Смотрит на Сугуру настороженно, а сам будто уменьшается в размерах. Его руки сжимаются в кулаки, и всё тело напрягается, как перед ударом. Или перед погоней.       Гето прислоняет палец ко рту, в жесте молчать, и медленно поднимается, сразу же проскальзывая за высокий камень. Он обходит место, где спряталась тень, по кругу, пока Сатору безотрывно следит за его силуэтом, мелькающим между камнями. Приложив усилия, получается двигаться тихо, почти бесшумно. Он понимает, кто именно за ними следит, уже на полпути.       Покашливание позади пугает сталкера. Вскрикивая, парень с голубыми волосами почти роняет телефон с открытой камерой. Брови летят наверх, и удивлённый, он оборачивается, встречаясь с тёмными глазами. А в следующую секунду его губы растягиваются в ядовитой ухмылке.       — Заметил всё-таки, — тянет он и нажимает на кнопку, прекращая запись.       — Это Махито, — кричит Гето, и светлая голова выныривает из-за камня. Друзья встречаются взглядами, и Сатору враждебно сужает глаза.       — Ты что тут делаешь? — первым начинает Сугуру. Его тон тяжёлый и совсем неприветливый. Ощущение, что за ними не просто следили, а снимали, проходит по струнам души чем-то острым и режущим.       — С другом пришёл повидаться, — как ни в чём не бывало отвечает тот. — А то игнорирует, да, Сатору?       Его издевательский тон достигает Годжо, и на светлом лице проступает не просто раздражение — что-то более чистое и бушующее.       — Лучше молчи, ублюдок! — шипит Сатору.       — Злишься ещё, что ли? Я же тебя даже предупредил, — с напускной святостью продолжает парень и чешет подбородок пальцами. А глаза Годжо темнеют от гнева.       — Ну спасибо, "друг", — он показывает кавычки. — За предупреждение, что выдал меня.       Годжо плюётся ядом и выглядит по-настоящему взбешённым. Хочет ещё что-то сказать, но сгибается в очередном приступе кашля. Долгий и надсадный, от него слезятся глаза, и подросток стирает непрошенную влагу.       — Зря вы пришли. Оба, — меланхолично скрипит и трёт лицо.       Махито прищуривается, внимательно оглядывая их обоих. Мокрая одежда и растрёпанные, не высушенные до конца волосы оказываются прекрасными рассказчиками. Жаль, что ненадёжными. Махито заходится в режущем уши хохоте.       — Боже, Сатору, он тебя плавать учил, что ли?       Тяжёлая тишина режет пространство пополам. И даже Гето чувствует, как воздух накаляется. Годжо взрывается мгновение спустя. Правда, говорит совсем не то, что ожидает Сугуру:       — У тебя, блять, память отказала? Называй меня Тору!       Махито закатывает глаза.       — Это тупо.       Лазурные глаза наполняются чистой ненавистью. Он кривит губы, будто увидел что-то мерзкое, и выплёвывает:       — Сука. Тебе только мои деньги и нужны были, а как у меня проблемы — так тебе плевать, только бы побольше предложили. А я тебя ещё другом называл.       Парень только фыркает.       — Ну прости, что разочаровал, — он делает паузу, а голос наполняется гонором. — Хочешь правду, Сатору? Деньги — твоё единственное хорошее качество. Ты же эгоистичный, избалованный кусок говна. Ты реально думаешь, что способен кому-то нравиться просто так? Годжо, посмотри правде в глаза — ты же такой же ублюдок, как и я. Только семья у тебя влиятельная, и все боятся это в лицо сказать.       Сатору возмущённо вздыхает, крылья носа надуваются, а глаза загораются злым огнём. И Гето ждёт гневную тираду или, возможно, даже драку. Он уже готовится к тому, что их придётся разнимать, когда Сатору потухает. Горбит спину и представляется таким маленьким и лёгким. Как травинка, что ветер мотает из стороны в сторону. Его зрачки сереют, а лазурь глаз словно выцветший цианотип: былые контуры ещё угадываются, но синева уже сдаётся свинцовой тяжести.       — Спасибо, я уже понял, что всем на меня насрать, — безжизненный и слабый, голос Сатору даже не разбитый — стёртый в труху. Стеклянная крошка во рту, режущая мягкую плоть.       Махито смотрит надменно, только поднимая брови в слабом удивлении.       — Слышать правду всегда неприятно. Но ты должен ценить меня — только я могу сказать, что реально думаю.       Годжо презрительно хмыкает, но ничего не добавляет. А бывший друг разводит руками — «другого не дано» — и поднимается с гальки, махая телефоном.       — У тебя есть около двадцати минут, — Парень обводит Годжо снисходительным взглядом: — И расскажу по секрету: не прячься в том разваленном храме в лесу. Его сегодня осматривать будут. Видишь какой я хороший друг! — заканчивает Махито горделиво и переводит взгляд на Гето.       — А ты... — говорит насмешливо, — Зря сразу о нём не сообщил. Подумал бы о маме.       И вся кровь отливает от лица. Смысл слов пробивает висок насмерть — мама тоже работает на Фушигуро. Махито покажет видео — семье Годжо ведь нужна любая информация. Покажет видео, где Гето явно покрывает беглеца. Пострадает и он, и мать. Подросток сглатывает, вдруг теряя все силы. Чаша весов в голове дребезжит и разбивается. И всё, всё падает в бездну. Если мама потеряет работу — это будет конец. Конец бедного, но существования их семьи. На лице Гето отражается ужас. Но Махито будто даже не замечает. Он ухмыляется и проходит мимо, слабо хлопая по плечу. Попутно что-то набирает в телефоне. А Сугуру в кошмаре. Сугуру захлёбывается накатывающим чувством вины. Сугуру поддался эгоизму и, как всегда, всё испортил. Он готовится обернуться, догнать Махито и умолять. Умолять пощадить его семью и не рассказывать, что видел Гето. Да хоть на колени стать.       Да, мать его раздражает. Да, она забила на него на долгих пять лет. Но... Эта женщина всё ещё ужасно близкая, ужасно важная и ужасно родная.       По лицу бежит судорога. Мысли в голове скачут, разбиваясь в кровавую мешанину. Уносятся по сосудам вместе с кортизолом. Смятение захватывает рассудок. Может, поэтому он не замечает остекленевшего взгляда Сатору.       — Махито, — неожиданно громкий звук отрывает от мыслей, и, растерянно, Сугуру оглядывает парня впереди. Стоящий между камнями, с высоко поднятой головой и цепким взглядом. Полный силы и блеска, Годжо сияет, словно звезда. Уже не так ярко, как раньше, но сейчас природный блеск — часть его сущности — проступает особенно чётко. В нём будто что-то починилось, а изломанные крылья срослись обратно. Криво и косо — в таком виде Годжо только сильнее устрашает. — А что произойдёт, если полиция узнает, что один из учеников распространяет среди школьников рецептурные препараты?       Махито застывает. Его телефон светится ещё не отправленным сообщением с видео и координатами.       — А потом вскроется, что главврач, такой честный и уважаемый человек, подделывает рецепты на, фактически, наркотики, — голос Сатору смягчается, течёт сладкой патокой, но звучит угрожающе. — Что произойдёт?       Длинные волосы летят по кругу, когда тот резко разворачивается на носках. Шумно выдыхая, блокирует телефон.       — У тебя нет доказательств! — восклицает громко, но уже не так уверенно.       — Готов рискнуть? — едкая улыбка расплывается на бледном лице.       Махито хмурится.       — Может, сначала дядя будет зол, но потом... — Сатору слащаво тянет, а глаза пылают синим огнём. В сочетании с болезненной бледностью это пугает ещё сильнее. — Когда он успокоится... вот тогда я приду за тобой. Подключу полицию, найду свидетелей или даже клиентов. Я тебя уничтожу.       Холодная ненависть опаляет Махито, и тот непроизвольно отступает. Лицо напрягается и больше не кричит надменностью. Годжо приближается — то ли призраком, то ли самой смертью. Плывёт по воздуху восставшим божеством.       — Ты посмел меня предать. Думаешь, когда я вернусь домой, я забуду об этом?       Его тихий голос скрежещет, словно кто-то водит кончиком клинка по металлу. И все происходящее начинает напоминать сцену из фильмов ужасов, когда маньяк, преследуя жертву, специально идёт медленно. Шаг за шагом Годжо двигается к застывшему Махито. Тенью облизывает наблюдающего за представлением Гето. Ему хочется встретиться глазами, но восставшее божество даже не удостаивает его взглядом.       — Я же тебя предупредил... — сипло тянет Махито, но Сатору только растягивает рот в кривой улыбке. Молчит. Тот нервно продолжает: — Я же не знал, что ты не успеешь прочитать! Откуда мне было знать... А если ты злишься, что мне нужны были твои деньги, то все заглядывают тебе в рот, только бы ты что-нибудь им купил, — тон всё сильнее скачет, становясь истеричнее. — Ты ведь никого не считаешь равным, смотришь как на жуков! Думаешь, кому-то может это понравиться? Я хотя бы могу честно признаться, что я с тобой из-за денег! — странный, гортанный смех сбивает Махито, и подросток останавливается. Смотрит на развеселенного Годжо, что оказывается пугающе близко. Сглатывая, делает шаг вперед и снова пытается:       — Разве честность не самое главное? Да, мне нужны деньги, пойми...       Сатору перебивает, резко наклоняясь вперед:       — Махито, мне плевать. Знай: если я вернусь домой, то ты... — он делает паузу. — Нет. Вся твоя семья пожалеет, что ты когда-то заговорил со мной.       Медленно Махито отступает назад, как перед диким зверем, от которого не знаешь чего ожидать. Полные тревоги, его глаза больше не выражают той надменности.       — То же самое будет, если кто-то узнает о нём, — Годжо кивает в сторону Сугуру. — Надеюсь, я ясно выражаюсь.       Спешный кивок — и Сатору бросает презрительное:       — Тогда пошел прочь!       Махито ретируется быстрым шагом, почти бегом, мельком оглядываясь. А Годжо стоит неподвижно, застывает словно статуя, пока бывший друг не пропадает из виду. И стоит этому случиться — как ноги подкашиваются. Он падает уже в объятия Гето и замирает там на бесконечные десять секунд. Замирает, пока тепло не начинает разъедать кожу, и, слабо выворачиваясь, с маской страдания на лице Сатору стонёт:       — Отпусти... Не трогай меня... — ворочает головой из стороны в сторону в бессильном протесте. Но на деле практически не прилагает сил, чтобы освободиться, будто верит, что тот сразу же послушает.       И тот слушает. Сугуру печально поджимает губы и разрывает прикосновение, сдвигаясь чуть вбок. Но лицо Годжо лишь искажается сильнее, будто он борется сам с собой. Ладони ложатся на собственные плечи, растирая белую ткань. И это не выглядит как способ согреться — скорее избавиться от раздражающего налёта, стесать прикосновения. Его глаза сжимаются в морщинистый комок, а тело начинает бесконтрольно шататься. Вся сила рассыпается в прах, а крылья серым пеплом опадают на подростка. Вспышка — и перед Сугуру снова другой человек.       — Как же меня всё заебало... — колючий смех рвётся из глотки, пролетая по пляжу. Его руки переходят на предплечья, двигаются к грудине и животу, замирая на бёдрах. Сатору судорожно вдыхает и поднимает голову вверх, впиваясь взглядом в кроваво-красное небо. Такое же растерзанное, как и его эго. Из рта вырывается полу-смех, полу-всхлип. А потом он опускает взгляд на притихшего Гето.       — Сугуру, же? — шепчет парень, и тот вскидывает голову, ошеломлённо кивая. — В следующий раз не спасай меня, — еле слышно просит он, а потом протяжно вздыхает и закрывает лицо руками. — Я лучше сдохну, чем вернусь к ним. Я не могу туда вернуться. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Лучше умру.       Пальцы зарываются в короткие волосы оттягивая.       — Тору, не говори так... — просит. Нет. Сугуру молит.       У Годжо от этого тона чешется тело, чешутся руки, чешется спина и ноги, но особенно сильно чешется всё ещё саднящая задница. Он опускает лицо в колени, пытаясь скрыть взгляд. Будто темноволосый может всё понять. Догадаться.       — Ты не понимаешь... — глухо из-под ткани. — Всё рухнуло. Мне некуда идти. Теперь точно. Я не могу никому верить — ведь любой меня сдаст, стоит только услышать о награде. Я не знаю, кто я теперь и что мне делать. Сука, я ведь ни в чём не виноват... За что... — он не заканчивает и лишь сильнее сжимается, катаясь вперёд-назад с большей амплитудой.       А Сугуру молчит. Боится, что если начнёт говорить сейчас, то скажет что-нибудь не то и случайно разрушит всё доверие, возникшее между ними. Даже простая благодарность не смеет слететь с его губ, разбиваясь вдребезги ещё в зачатке мысли. Солнце опускается всё ниже к горизонту, и пляж угасает вслед за ним — вслед за погасшими подростками.