Aurora Everhart

Утром в комнате было прохладно и тихо. Я потянулась, села, прислушалась: внизу что-то негромко шипело и постукивало – явно сковорода. Эдварда рядом не было. Улыбнувшись, встала, пошла в ванную, приняла душ, а после, накинув тёплый кардиган на домашнюю одежду, спустилась по лестнице. На кухне пахло кофе и ванилью, Эдвард стоял у плиты в простом свитере, аккуратно держа лопаточку, а на сковороде подрумянивались оладьи. Он обернулся, когда я вошла, подошёл с кружкой, мягко поцеловал меня в губы и вложил её в мои ладони. — Доброе утро, душа моя, — сказал он. — Ещё две минуты – и будет завтрак. — Опасный мужчина, — буркнула я, пряча улыбку в пар от чашки. — Соблазняешь меня оладьями с утра пораньше! Он искренне засмеялся, крепко обнял меня, ещё раз поцеловал и подошёл обратно к плите. Мы завтракали у окна: оладьи с мёдом, нарезанное яблоко, мой кофе и его привычная пустая чашка. Я смотрела, как сквозь стекло по стене медленно ползут солнечные лучи, касаясь Эдварда. — Ты так прекрасен под солнцем, любимый… Меня это восхищает и как художницу, и как человека. Ты мне позволишь себя нарисовать на той поляне в ясный летний день? Он чуть улыбнулся: — Конечно, я давно ждал этого предложения, мисс Аврора Эверхарт! Я засмеялась: — Договорились! Май действительно был наполнен любовью и спокойствием: музыка, книги, школа, друзья, семейные ужины в доме Калленов. По вечерам пятниц и выходным я всегда рисовала – полностью погружённая в процесс. Ещё тогда, когда ехала на байке к месту назначения, я дала себе обещание нарисовать ту дорогу, что была окружена стеной хвойного леса. Писала эту картину в доме вампиров, молча, начиная с самого утра субботы: привезла мольберт, закрепила холст. Любая картина начинается не с первого мазка, а с тишины: я села напротив холста, закрыла глаза и просто вспомнила, как всё это выглядело. Не глазами – телом. Вдохнула и почувствовала прохладу в груди, ту, что бывает, когда стоишь на пустой дороге, а воздух вокруг неподвижен. Сначала я погасила белизну холста: развела жжёную сиену с каплей ультрамарина, добавив немного льняного масла, – получился тёплый, почти янтарный тон, как прозрачный чай. Большой кистью прошлась по всему полю, а затем начала наносить лес по обе стороны дороги. Вспоминала, как стволы справа казались почти чёрными, потому что солнце било в спину, а слева – теплее, с зелёно-золотыми отблесками. Я смешала ультрамарин с умброй , добавила немного охры, и кисть пошла крупно, свободно. Дорогу я писала как границу между мирами – тень и свет, холод и тепло. Взяла плоскую кисть, смешала ультрамарин, краплак и белила – получился мягкий серо-фиолетовый, нейтральный, как утро. Сначала на холст лёг холод, потом в него вплелись охра и капля жёлтого. Чтобы поверхность не была скучной, я добавила ножом тончайшие прожилки, потом взяла немного фтало-зелёной с умброй, добавила ультрамарина, и сухой кистью прошлась по нижней кромке деревьев. Чистой кистью чуть «растворила» края – как будто ветер шевельнул воздух. Чтобы передать глубину, нужно было сделать даль чуть холоднее: я щурилась, вспоминая, как воздух там синеет, как между деревьями виднеется кусочек неба. Кобальт , белила и крошечная капля серо-зелёного – вот и всё. С каждой минутой я переставала ощущать себя в комнате, кисть двигалась сама. А потом на базовую структуру накладывались акценты: корни, что выглядывали из земли, маленькие островки мха, намёки на сухую траву вдоль дороги. В правой части добавила чуть больше контраста, потому что именно там я тогда видела полоску солнца. Ножом, едва касаясь, положила тёплый золотистый блик. Я не заметила, когда свет за окном начал гаснуть: тень от штор легла на пол, и только отражение камина подсвечивало края мольберта. Я всё ещё писала, но в какой-то момент почувствовала, что картина была закончена: опустила кисть, сделала шаг назад, и передо мной открылась дорога, уходящая в зелёную глубину. Чьё-то тёплое, очень осторожное касание легло на плечо, и только тогда я вернулась в реальность. — Осторожно, Рори, — тихо сказал Эдвард, протягивая мне кружку тёплого чая. — Ты так просидела весь день, милая. Я моргнула и только тогда поняла, что пальцы дрожат от усталости, а кисть, кажется, приросла к ладони. Смешно, ведь я, правда, не заметила, как прошёл день. Оглянувшись, увидела, как все Каллены наблюдали за тем, как я рисую. — Давно вы здесь? — Нет, дорогая, — сказала Эсме. — Я только закончила готовить ужин для тебя, Карлайл час назад вернулся из больницы... — А вот я наблюдала с самого начала! — радостно проговорила Элис, — и Джаспер всё время был рядом! — Мы с Розали тоже пришли ближе к вечеру, — широко улыбнулся Эмметт. — Но наблюдать за тем, как ты рисуешь, одно удовольствие, Рори! — Я рада, что тебе нравится, медведь! — улыбнулась ему, — дарю: пусть эта картина будет твоей... — Ты серьёзно? — он тут же стал серьёзнее. — Конечно. Ты моя семья и много для меня значишь, Эмметт. Поэтому я хочу, чтобы эта картина была теперь у тебя... Он подошёл ко мне и крепко обнял, сказав тихое «спасибо». Я же рассмеялась и обняла его в ответ. Второй пейзаж – весенний лес, залитый солнцем, – я писала за домом Калленов, прямо на лужайке. Ветер чуть стягивал волосы в одну сторону, пахло сосновой смолой и свежей травой, масло на палитре блестело. Я сначала расставила пятна света – мягкие, медовые, где-то почти белые – потом ввела тени… И снова провалилась, ничего не замечая вокруг. — Если бы ты видела себя, — раздался за спиной сдавленный смех Эмметта. — Пикассо, который упал в радугу! — Тише, — прошептал Эдвард, но в его голосе тоже звенела улыбка. Я машинально провела тыльной стороной ладони по щеке и оставила там ещё один мазок – от этого медведю стало только смешнее.

***

В один из вечеров я поднялась к Эдварду – он сидел у окна с книгой, в комнате горела настольная лампа, из-за окон лился мягкий вечерний свет. — Расскажи, — сказал он, отложив книгу. — Элис говорила о твоей поездке летом. — Мы с родителями каждый июнь и июль куда-то уезжаем, — я села на подлокотник кресла и обняла его за плечи. — В этот раз мы отправимся в Европу: Барселона, Париж, Рим, Вена, Прага, Женева, Лондон и Осло. Думаю, мы вернёмся ближе к августу. Он внимательно слушал меня с улыбкой, в которой была едва заметная тревога. — Ты собираешься оставить меня одного в Форксе на целых два месяца? — спросил Эдвард, поднимая бровь. — Я оставляю тебя на попечение Эсме, — ответила я с самым серьёзным видом. — Это безопаснее для всех, милый! Мы оба рассмеялись, потом он потянулся ко мне, посадил на свои колени и поцеловал. — Обещай не отходить далеко от родителей, писать мне, много писать... — Буду писать утром, днём, вечером и ещё в поездах между городами, — я положила ладонь ему на грудь. — И сделаю для тебя много фотографий, чтобы потом всё показать! — Люблю тебя, Аврора, — сказал он. — Я тоже тебя люблю, Эдвард.

***

Выпускной прошёл на спортивной площадке: ребята, которые занимались организацией праздника, натянули гирлянды, поставили столы с лимонадом. Интересно получилось: этот выпуск был не нашим, но это мало кого волновало, поэтому пришли все желающие. Заиграл поп-рок двухтысячных – от этого было немного смешно и очень тепло. Трава была влажная после дневного дождя, небо чистое, люди громко разговаривали, смеялись, вовсю фотографировались. Эдвард протянул мне ладонь: — Потанцуем? — С большим удовольствием, — я вложила свою руку в его. Он держал меня аккуратно, а весь шум вокруг растворялся. Когда музыка сменилась на что-то более спокойное, я заметила Беллу: она танцевала с Джейкобом чуть в стороне, а свет гирлянд ловил их руки и лица. Так мы и протанцевали с Эдвардом вечер, а когда решили возвращаться домой, подошли к Белле попрощаться. — Привет, — сказала я, обнимая подругу. — Ты такая красивая, милая! Надеюсь, твой сегодняшний вечер прошёл хорошо. — Удивительно, но да, — кивнула Белла, улыбаясь. — Даже без катастроф – я ничего себе не сломала! Джейкоб усмехнулся и перевёл взгляд на меня: — Привет, Рори! Сэм передавал, что ждёт тебя летом в резервации. И Сет тоже привет передавал – он скучает! — Обязательно приеду, но только в августе: в первые два месяца лета буду с родителями. Передай ему мои извинения, пожалуйста. — Ну хоть кто-то из нас выберется из Форкса, — хмыкнула Белла. — Жду фотографии, Рори! — Обязательно всё покажу! Потом мы с Эдвардом медленно вышли к парковке. Ночь была ясной, луна цеплялась за верхушки деревьев, воздух пах мокрой травой. Мы шли молча, держась за руки, он открыл мне дверь машины, я, не удержавшись, поцеловала его и села, услышав нежный смех. Фары резали темноту, дальние огни чужих машин иногда вспыхивали на поворотах и пропадали.

***

Мы вылетели из Сиэтла ранним июньским утром. Самолёт был почти пуст, небо – без единого облака. Родители шутили, что это знак: отпуск обещает быть спокойным. Я сидела у окна, слушала, как под крылом растягивается океан, и думала о том, как же всё-таки странно буквально ощущать, что половина твоей души осталась на земле. Я никогда не испытывала ничего подобного к человеку, поэтому разрешила себе буквально купаться в этих чувствах... как же это чертовски замечательно – понимать, что твоя жизнь наполнена любовью других людей, любовью другого человека... Папа, как всегда, погрузился в чтение путеводителя: он делал пометки карандашом, выстраивая очередной идеальный маршрут. Мама читала книгу, а я записывала все свои мысли в дневник. Барселона встретила нас жаром и бесконечными оттенками терракоты. Мы жили рядом с Готическим кварталом: улицы узкие, с балконов свисали цветы, воздух пах солью и жареными орешками. По утрам мы завтракали на Королевской площади: мама заказывала «кафе кон лече», я – свежие круассаны с миндалём, а папа искал глазами Саграда Фамилию, как будто боялся, что она исчезнет, если не будет проверять её каждое утро. Однажды вечером мы пошли к морю: ветер был тёплым, бархатным, а волны не переставая шептали. Мама сказала, что море в Барселоне всегда разговаривает с теми, кто умеет слушать. Париж был совсем другим: после испанского солнца он показался прохладным, задумчивым. Мы сняли маленькую квартиру на Монмартре, так что утром из окна было видно, как просыпается город: звенели ложки о фарфор, кто-то играл на аккордеоне, над крышами поднимался дым от кофеен. Папа водил нас по музеям, мама – по булочным, а я просто фотографировала всё подряд. Однажды мы заблудились в Латинском квартале, но я решила не терять зря время, поэтому купила себе альбом с толстой бумагой – специально, чтобы рисовать Париж, – и пару книг на французском в мягком переплёте. Первым рисунком стал мост Александра III, на котором мы стояли вечером и смотрели, как Эйфелева башня зажигается в розовом закате. Рим был оглушительно живым: тёплый воздух пах базиликом и камнем. Я почти не выпускала фотоаппарат из рук: Колизей, Трастевере, узкие улочки, где каждый дом буквально был историей. Вечером мы сидели у фонтана Треви, мама же смеялась, что я бросаю монетки «с такой силой, будто загадываю на всю жизнь сразу». Ох, мама, знала бы ты, что так и есть! В Риме папа купил мне браслет из белого золота с маленьким кулоном в форме пера: — Ты не снимаешь это прекрасное кольцо, дорогая, поэтому я хочу дополнить его и своим подарком, — и, поцеловав меня в макушку, дополнил. — Хочу, чтобы ты всегда знала, – я буду рядом, что бы ни случилось, звёздочка. В Вене всё было чище и как будто бы строже, а музыка звучала даже там, где её не должно было быть. Мы ходили в оперу, и я впервые за долгое время позволила себе просто слушать: в какой-то момент поймала себя на том, что тихо плачу, пропуская мелодию, словно чью-то память, через самое сердце. Прага была похожа на сон: узкие улицы, арки, старинные часы, мосты, где каждое прикосновение к перилам возвращало тебя на много лет назад. Я рисовала прямо там, сидя на камне у воды: акварель ложилась на бумагу мягко, а время замедляло свой ход. Женева... была спокойной. Мы гуляли вдоль озера, и всё вокруг казалось прозрачным: воздух, вода и даже горы вдали. Мама сказала, что если бы покой имел цвет, он был бы именно таким – светло-голубым, почти белым. И разве она не права? Лондон был серым, шумным, но уютным: дождь шёл почти каждый день, а я много смеялась, чувствуя себя как дома. Мы поднимались на башню, ходили в старые книжные лавки, а вечером сидели в пабе и слушали, как местные спорят о футболе. Последним городом был Осло: север встретил нас холодным ветром и кристальной водой. Мы гуляли вдоль причала, ели горячие булочки с корицей и молчали. Мама сказала, что ей нравится этот город, потому что он «честный». Именно в Осло я впервые за долгое время чувствовала себя спокойно. Домой мы прилетели в начале августа: самолёт сел в Сиэтле под вечер. Когда я вышла из терминала, первое, что увидела, – это Эдварда. — Ну что ж, милая наша! — с улыбкой проговорила мама, — спасибо тебе за отдых, милая! Беги домой и хорошо отдохни! Я её крепко обняла: — Так люблю тебя, мам! — подошла к папе и обняла его, — и тебя очень люблю, пап! — Любим тебя, малышка! Позвони нам с мамой, как доедете домой! — Обязательно! Пока! Я направилась к Эдварду – он стоял у выхода, высокий, в светлой рубашке. На секунду мне показалось, что время остановилось: всё вокруг шумело и двигалось, а он был неподвижен и спокоен. — Привет, душа моя, — сказал он, когда я подошла. Но вместо ответа я просто шагнула к нему и крепко обняла. Он подхватил меня и прижал к себе – так мы и простояли... правда, не знаю, сколько именно... Дорога до Форкса была долгой, но я не хотела, чтобы она заканчивалась: мы ехали, разговаривая о моей поездке, потому что я никак не могла наговориться, а по радио играли песни Coldplay. Рассказывала ему про города, про то, как мама спорила с итальянским баристой, что кофе в Риме ожидаемо лучше, чем в Париже, про то, как папа потерялся в Вене, потому что зашёл «только на минуту» в музыкальный магазин, про то, как я рисовала Прагу прямо на мосту. Мы приехали к дому Калленов уже ночью: луна стояла высоко, и окна отражали серебристый свет. Эсме вышла на крыльцо, улыбнулась, обняла меня, сказала, что все сильно скучали. Когда она взяла мой чемодан и отнесла его в дом, Эдвард подошёл ко мне сзади и обнял, прижался щекой к моим волосам и проговорил: — Добро пожаловать домой, душа моя.

***

Следующая неделя августа прошла тихо и хорошо: утром я просыпалась от того, что солнце пробивалось сквозь шторы и ложилось на подушку мягким золотом, Эдвард либо всегда был рядом, либо приходил раньше, чем я успевала спуститься на кухню, и готовил для меня завтраки. Иногда он просто сидел у окна, читал, а когда замечал, что я проснулась, закрывал книгу и улыбался. — Доброе утро, душа моя. Так мы и жили – день за днём, в привычном и счастливом ритме. Иногда просто гуляли по лесу, иногда приезжали к Калленам, где Эсме всегда находила повод накормить меня, а Эмметт – подшутить. Но чаще всего мы уходили на нашу поляну, где весной цвели цветы, а солнце падало мягко и ровно. В один из тёплых августовских дней воздух пах сухими травами, солнце было щедрым, но не обжигающим. Цветы на поляне уже не стояли пышной стеной – они поникли, но не потеряли цвета: белые, розовые, голубые, жёлтые. Всё было чуть выцветшим, но от этого ещё более живым. Я принесла с собой скетчбук, кисти, краски и термос с чаем, Эдвард нёс корзину с пледом и книгами. — Что ты планируешь сегодня рисовать? — спросил он, помогая расстелить плед. — Тебя, мой хороший. Он поднял взгляд – с лёгким удивлением и улыбкой. — Опасное заявление, мисс. Я ведь не могу долго сидеть спокойно, когда вы рядом. — Тогда мне придётся рисовать быстро... Он рассмеялся и всё-таки сел, как я попросила: ноги скрещены, локти на коленях, лицо поднято к солнцу. Я смотрела на него и думала, что не существует краски, способной передать этот свет, что был в его глазах, когда он смотрел на мир. Но всё же начала писать его портрет: солнце играло с его волосами, делая их почти бронзовыми, тени на лице были мягкими. Но в какой-то момент Эдвард встал и направился ко мне. — Рори, — говорил он почти шёпотом, — солнце уже зашло за вершины, а ты не двигаешься больше трёх часов. Я моргнула и огляделась: тени удлинились, воздух стал прохладнее, а в небе зажигались первые звёзды. — Три часа? — усмехнулась я. — Вот почему у меня затекли ноги... Господи, как мне теперь встать! Он рассмеялся и помог подняться. — Твоя концентрация иногда пугает, душа моя. — Знаешь, моя концентрация – это способ не думать. Когда я рисую, в моей голове нет ни одной мысли – абсолютно. Передо мной есть только холст, кисти, краски и что-то, что я рисую. Эдвард посмотрел на меня с мягкой грустью, но я подарила ему улыбку и показала рисунок. Он смотрел долго, внимательно, будто рассматривая своё отражение. — Ты нарисовала не то, как я выгляжу, — сказал он. — А то, как вижу тебя я. — И как же ты меня видишь? — Как свет... ты для меня свет, Аврора. Я не знала, что ответить ему на такое признание, поэтому просто подошла ближе и поцеловала его: сначала легко, потом чуть глубже, медленнее, потихоньку проводя пальцами по его шее, по волосам. Эдвард же улыбался, не разрывая поцелуй.

***

В середине августа я поехала в Ла-Пуш. Дорога туда всегда пахла солью и сосновыми иголками, ветер с океана нёс прохладу, солнце лениво скользило по кронам, оставляя на асфальте дрожащие пятна света. Ехала на мотоцикле, по своей прихоти сняв шлем и желая почувствовать ветер в волосах. Впереди уже виднелись деревянные дома, флажки на заборах, песчаные тропинки. У дома Клируотер я и остановилась. На крыльце сидел Сет, который, только увидев меня, спрыгнул со ступеней и почти подбежал ко мне. — Рори! Я даже не успела ничего сказать – он уже крепко обнял меня. — Осторожнее, волчонок! — рассмеялась я, похлопав его по плечу. — Не забывай, что с каждым моим визитом ты становишься не только всё выше и выше, но и сильнее! Мне кажется, ты теперь можешь спокойно сломать мои рёбра! — Прости, — смутился он, но улыбка никуда не исчезла. — Просто… очень рад тебя видеть! — Я тоже, — ответила я искренне. Мы сели на ступеньки крыльца, Сет рассказывал, как сейчас живут Квилеты, что у каждого жителя нового и интересного случилось за лето. Он говорил быстро, взахлёб, с тем восторгом, который редко встретишь у подростков. Из его слов я поняла, что он ничего не знает о своей спящей крови, значит, пополнения в стае ещё не было. — Ты изменилась, — сказал он вдруг. — Твои глаза, Аврора, такое чувство, что на меня теперь смотрит бабушка – не меньше! — Наверное так и есть, — звонко рассмеялась я. В этот момент к дому Клируотер пришли трое: Сэм, Пол и Джаред. Они шли неторопливо, но с той внутренней собранностью, которую невозможно не заметить: Сэм, как всегда, был уверенным и настороженным, Пол и Джаред держались чуть позади, но их внимательные глаза не переставали оценивать меня. — Привет, — сказала я, вставая. — Хорошо выглядите, ребята! Пол усмехнулся, а Сэм сказал: — Мы хотим поговорить с тобой, Аврора. Есть пара вопросов, которые давно ждут ответов. — Конечно, — кивнула я и повернулась к Сету. — Я скоро вернусь, ладно? Мальчишка кивнул, но в его глазах плескалась тревога. — Ой да ладно тебе, волчонок, улыбнись! Не съедят же они меня! С этими словами я пошла за парнями в дом Сэма: там пахло хлебом и корицей, на столе уже стояли тарелки, миски, чайник – Эмили хлопотала у плиты, напевая себе под нос. Когда мы вошли, она повернулась и тепло, нежно улыбнулась мне. — Аврора, здравствуй! Рада познакомиться с тобой! — сказала она, обнимая меня. — Проходи, садись. — Здравствуй, Эмили. И мне приятно! Твой дом действительно пахнет уютом – это так прекрасно! — Ну, стараюсь, — она засмеялась, поправляя прядь волос, упавшую на её шрам. — Ребята всё время голодные, так что приходится держать дом в тонусе! А вы чего такие ошарашенные? — обратилась она к парням. — Я не говорил твоего имени Авроре, дорогая, — сказал Сэм, нежно обнимая свою любимую. — Садись за стол, Аврора, и чувствуй себя как дома, — сказал он, посмотрев на меня. Я села, Пол устроился сбоку, Джаред – напротив. Сэм сел во главе стола, сложив руки перед собой – его взгляд был спокоен – Эмили встала позади и обняла его за плечи. — Начнём с простого, — сказал он. — Откуда ты узнала о нас? О стае, о том, кто мы такие? — Я прочитала об этом в книге, — ответила спокойно. — В ней же узнала о вампирах. Правда, было это в две тысячи девятнадцатом… двадцатом? Честно, не помню точно. Я знаю, что ты стал Волком в свои восемнадцать, и, скорее всего, причиной стал приезд Калленов в эти края. Со временем Пол и Джаред присоединились к тебе. Думаю, в этом году в твоей стае также будет пополнение: Эмбри, Джейкоб, Сет, Лия, Квил… В комнате было тихо, все внимательно смотрели на меня. — Хорошо, допустим… — проговорил Сэм. — Ты говоришь о две тысячи двадцатом, что будет через пятнадцать лет. Тогда сколько тебе лет? Кто ты, Аврора? На самом деле. Откуда ты взялась? Его вопрос поставил меня в тупик, потому что я сама не знала ответов. Опустив глаза, слегка нахмурившись, сказала: — Я не знаю… ха… Я человек. Но, наверное, не только. Потому что помню вещи, которые не должна помнить, места, которых не должно существовать, людей, которых никогда не встречала, — подняв глаза, посмотрела на Сэма. — Я насчитала примерно пятьсот лет, но, кажется, мне намного… больше? — Реинкарнация? — предположил Джаред. — Да, думаю, так и есть. Но мы ещё не нашли причину – ни одной из. Сэм смотрел внимательно, потом кивнул. — Ладно. А что ещё ты знаешь? — Та вампирша, которая ускользнула от нас, – Виктория – если всё пойдёт по классике, то она скоро будет собирать свою армию. Конечно, Каллены с тех пор начеку, да и она не появлялась в Форксе, насколько мне известно, но всё равно вы должны знать об этом. Также про новеньких в стае, — я посмотрела прямо на Сэма. — У Гарри Клируотер слабое сердце. Когда его дочь впервые обратится, шок может оказаться для него слишком сильным. Сэм резко выпрямился. — Что? — Берегите своих, Сэм. Следите за здоровьем, пожалуйста… И если можете, то предупредите и Гарри о том, что его дети – Волки. Эмили замерла, сжимая плечи своего любимого. — Господи… — Мы позаботимся, — сказал он тихо. После этого разговор стал мягче: меня спрашивали о жизнях, которые я успела прожить, о моём настоящем и о том, какие вырисовываются планы на будущее. Конечно, о Калленах мы тоже говорили, но я дала им чётко понять – они моя семья, которую я всегда буду ставить на первое место. Когда солнце опустилось за лес, все вышли наружу. На поляне уже потрескивал костёр, тёплый, живой, с искрами, улетающими в небо. Кто-то жарил маршмеллоу, кто-то просто сидел, глядя на огонь. Сет подошёл ко мне и сел рядом. — Всё хорошо? — спросил он. — Всё замечательно, не переживай, волчонок! Ребята громко и радостно разговаривали, много смеялись, кто-то из них спорил, но вся эта картина была спокойным, семейным счастьем. Пламя то затухало, то вспыхивало вновь, освещая лица, а звёзды мерцали ярко, будто кто-то рассыпал их прямо над Ла-Пушем. Когда я уезжала, Сэм сказал: — Если когда-нибудь тебе понадобится помощь – просто скажи. Моя стая поможет, обещаю. Я кивнула и поблагодарила. И пока ехала обратно в Форкс, луна шла рядом, отражаясь в зеркале заднего вида.

***

Сентябрь в Форксе пах свежестью и дождём, воздух по утрам был прохладным, прозрачным, словно весь мир замирал в ожидании чего-то хорошего. Одним таким утром я проснулась раньше обычного: за окном шёл дождь, капли скатывались по стеклу, отражая серое небо. Сегодня мне исполнилось восемнадцать, или сорок два, или двести четыре, или всё же двести сорок пять… ну, короче, вы поняли! я не знаю, сколько лет мне исполнилось… Спустившись на кухню, я включила кофемашину и начала готовить себе завтрак. Минут через тридцать зазвонил телефон. — Доброе утро, именинница! — запел знакомый дуэт. Мама и папа, конечно. Они пели громко, слаженно, а я не могла перестать улыбаться. — Вы мои лучшие вокалисты, — рассмеялась, прижимая трубку к уху. — Это потому что мы поём от сердца, звёздочка, — сказал отец. — Проведи этот день хорошо, дорогая! Вчера до тебя должен был дойти твой любимый торт – обязательно за всех нас по кусочку! — Да, он давно в холодильнике! После завтрака съем порцию с кофе, мам, — засмеялась я. Они пожелали мне самого светлого года и повесили трубку, а я осталась стоять на кухне, с кружкой и медовиком, чувствуя, как любовь и забота наполняют меня. Ещё минут через двадцать, когда я уже стояла на улице, к дому подъехал серебристый Вольво. Эдвард вышел из машины, подошёл ко мне и, не говоря ни слова, нежно поцеловал. — С днём рождения, душа моя, — прошептал он мне в губы. — Спасибо, и тебе доброе! — Утро теперь точно доброе, — улыбнулся он. Дорога до школы заняла не больше получаса, туман стелился по земле, солнце так и не смогло пробиться сквозь серое небо, но из-за этого всё вокруг будто светилось изнутри. У школы нас уже ждали друзья, которые с горящими глазами поздравляли меня с днём рождения. Каллены же в столовой надели на меня колпак с котом, подарили шоколадный кекс со свечкой-вопросом и спели песню. Весь день прошёл удивительно легко, а я много смеялась. После уроков, когда все начали расходиться, я услышала знакомый голос: — Рори! На краю парковки стоял Сет, в его руках – свёрнутый в ткань альбом, перевязанный тёмно-синим шнурком. Я подошла, и он, не дожидаясь слов, крепко обнял меня. — С днём рождения, Аврора! Привет, Эдвард! — на этих словах он ярко улыбнулся вампиру и пожал ему руку. — Хотел успеть до того, как ты снова растворишься где-то в тумане, Рори! Сет передал мне свёрток, я же развернула ткань и замерла в восхищении: это был старый альбом, кожаный, потёртый, с золотым тиснением. Внутри – рисунки океанов, карандашные волны, морская пена, подписи на полях – лёгкие, женские. — Это… — Бабушкин, — кивнул он. — Она много рисовала, пока ещё могла выходить на берег. Мама не возражала по поводу подарка: сказала, что бабушка бы хотела, чтобы её сокровище попало к тому, кто действительно видит этот мир. Я провела пальцем по странице, на которой волны буквально двигались за ветром. — Спасибо, Сет… и передай мою благодарность маме… это… это невероятный подарок… Он улыбнулся – искренне, по-детски. — Рад, что тебе нравится, Рори! Вечером мы с Эдвардом приехали в дом Калленов. — С днём рождения, Рори, милая, — сказала Эсме, встречая нас и целуя меня в щёку. — Проходи, все уже ждут. Гостиная была украшена, потому что Элис, конечно, постаралась: гирлянды из золотых лент, цветы, лёгкая музыка, на столе стояли десерты и подарки. — Ну наконец-то! — воскликнула она, подбежав и крепко меня обняв. — С днём рождения, Рори! За ней подошёл Джаспер. — От нас двоих, — сказал он, протягивая аккуратную коробку, внутри которой оказался фотоаппарат с объективом. — Чтобы ты могла чаще ловить моменты, которые потом захочешь нарисовать. — Вы лучшие! — я обняла обоих. Розали и Эмметт подошли следом. Медведь с загадочной улыбкой держал в руках конверт. — Ну что, готова к настоящему подарку? — сказал он. Я раскрыла конверт, в который аккуратно были вложены билеты. — Формула-1?! — буквально вскрикнула. — Вы… вы серьёзно? — Абсолютно! В следующем году осенью будешь наслаждаться зрелищем вместе с Эдвардом! — улыбаясь, сказала Розали. — Ну или не с этим красавчиком, сестрёнка! Билетов два, но взять с собой ты можешь кого угодно! — подмигнул мне медведь. — Я… — и, не успев договорить, просто засмеялась и обняла обоих. — Вы такие ненормальные, Господи! Спасибо вам огромное, мои хорошие! Карлайл и Эсме сказали, что их подарок ждёт у меня дома, – собрание сочинений и писем Чехова. — Маленькое напоминание о вечных вещах, — улыбнулся Карлайл, обнимая меня. — С днём рождения, Аврора, спасибо, что появилась в наших жизнях. Эдвард всё время был рядом, нежно касаясь моих рук. — Ты счастлива? — Очень. — Тогда это лучший подарок для всех нас, душа моя. Вечер проходил удивительно, я сидела у камина с кружкой чая, окружённая любимыми. Когда время подошло к полуночи, Эдвард взял меня за руку. — Пойдём, я провожу тебя. Ночь была прохладной, воздух пах мокрым клёном и деревьями, у крыльца моего дома он остановился, достал из кармана маленькую коробочку и протянул мне. — У меня тоже есть подарок, Рори… Внутри лежал серебряный медальон с тонкой резьбой по краю. — Ты сможешь поместить сюда любые фотографии, и пусть они всегда будут напоминать тебе, что ты никогда не будешь одна, где бы ни была. Я крепко обняла Эдварда, а потом поцеловала его. — Останешься? — Конечно. Мы сидели в гостиной, смотря на ночной лес, читали и много разговаривали, обсуждая любимые книги.

***

Октябрь начался с холодного, бесконечного дождя. Серые облака висели низко, ветер гонял листья по дороге, а солнце показывалось только на несколько минут в день, чтобы напомнить, что оно всё ещё существует. Я жила как обычно: школа, друзья, звонки родителям, прогулки с Эдвардом, вечера в доме Калленов. Но всё чаще ловила себя на том, что чувствую усталость – ту, что живёт где-то глубоко под рёбрами и не отпускает. Музыка старалась спасти меня: когда я садилась за рояль, мир снова становился живым, гитара помогала меньше, а вот скрипка, наоборот, выворачивала всё нутро, заставляя давиться слезами. Эдвард же всегда был рядом. — Душа моя, ты устаёшь без видимых на то причин, — сказал он однажды. — Да… это уже становится так заметно? — Сходим завтра к Карлайлу, хорошо? — кивнул он мне. В середине месяца ко мне вновь пришли сны. Сначала – просто странные, бессвязные и туманные образы: песок, уходящий из-под ног, звон колоколов, разные голоса. Потом появились лица, которые теперь не расплывались. Однажды мне снилось, что я сидела за деревянным столом, а на нём лежал старый лист пергамента. Рука – моя, но не совсем – быстро писала пером, явно спеша куда-то. Ещё был яркий сон с зеркалом: я стояла перед ним, но моё отражение не двигалось синхронно со мной – оно просто смотрело и улыбалось. — Ты опять забыла меня, Аврора, — сказало отражение. И в этот момент из-за стекла полилась вода, а комната начала расплываться, поглощая меня в пучину вод. В ноябре, ожидаемо, всё стало хуже: сны стали длиннее, ярче, отчётливее. Я начала просыпаться среди ночи в холодном поту с бешено колотящимся сердцем. В комнате стояла тишина, слышалось только дыхание Эдварда, который, ничего не спрашивая, просто притягивал к себе, укрывал и обнимал. Иногда я засыпала снова, но чаще просто сидела, глядя в окно. В одну из ночей мне приснился театр: я сидела в пустом зале, а на сцене шла постановка. Актриса в белом платье красиво умирала, глядя куда-то наверх, а вокруг слышались аплодисменты… В этот момент я поняла, что плачу, и когда красивая женщина со сцены взглянула на меня, то оказалось, что у неё моё лицо… Она была моей точной копией. После сна я вышла на веранду – босиком, в рубашке Эдварда. Воздух был колючим, луна висела над лесом. Мой любимый появился спустя секунду: — Рори… — Ничего не могу с собой поделать, милый… Декабрь принёс немного снега, белого, чистого, но вместе с ним пришли и новые сны. От одного из них я не могла избавиться даже днём: всё начиналось в огромном зале – свет падал сверху, с прозрачных сводов, отражаясь в холодном мраморе. Воздух был густой, наполненный пылью золотых частиц, – они плавали в лучах, медленно оседая на пол, на колонны, на моё тяжёлое бордовое платье. Я слышала далёкую мелодию скрипки, что играла где-то за стеной, но через мгновение всё стихло. Тишина стала абсолютной. Я сделала шаг назад – и под ногами раскололся мрамор. Всё вокруг потемнело, свет рассыпался на осколки, а в центре зала появился силуэт. Юноша. Он стоял в белой рубашке, рукава были закатаны, на шее – след раны, тянущийся к ключице. Светлые, чуть растрёпанные волосы спадали на лоб, карие глаза были живыми. Он смотрел прямо на меня. — Госпожа, здравствуйте, — сказал он тихо, и в голосе его звучала боль. — Здравствуй, мы с тобой уже встречались. Кто ты? — Вы не помните меня, Госпожа? — Я знаю, что ты мне дорог, но нет, я тебя не помню... — Ничего, Госпожа, всё хорошо. Ваша память к вам обязательно вернётся, но со временем. — Почему же ты не отвечаешь на мой вопрос? — Потому что я не достоин, Госпожа... потому что я не смог вас защитить. Вы не должны помнить обо мне. На этих словах я сделала шаг к нему, но воздух стал плотным, как вода, поэтому каждый вдох разрывал мне грудь. Мрамор под ногами продолжал трескаться, своды зала плавились, превращаясь в золото и пепел. Юноша продолжал говорить – я видела движение его губ – но больше не слышала ни слова. Когда пространство окончательно рухнуло, поглотив собой всё остальное, я с криком проснулась. Эдвард был рядом, поглаживая меня по спине и давая понять, что я нахожусь в его реальности. Но я старалась жить как обычно: ходила в школу, встречалась с Сетом, чьё присутствие действовало удивительно успокаивающе, иногда мы сидели у костра с Квилетами, и я просто слушала, как они смеются, спорят, кидают ветки в огонь, рассказывают легенды своего племени. Там, среди них, мне было легче, но сны всё равно не отпускали. Иногда я ловила себя на том, что вижу их даже с открытыми глазами: мелькание силуэтов, знакомые голоса, отражения, которых нет. Эдвард же стал ещё внимательнее, чем раньше: замечал малейшее изменение в моём дыхании, в ритме моего сердца. Иногда, когда я слишком долго молчала, он просто садился рядом, клал руку на мою и говорил: — Вернись, Рори, вернись ко мне, душа моя… И я каждый раз возвращалась. Февраль был серым, а я всё чаще чувствовала, что не принадлежу ни дню, ни ночи. Всё вокруг меня стало расплывчатым: строки текстов книг могли начать меняться, превращаясь в другие языки, в другие слова. Я могла идти по улице и чувствовать запах моря, которого здесь даже не было. Карлайл говорил, что это всё от накопленной усталости: страдает моя голова, а за ней – и всё тело, которое всё больше истощалось. К марту сны приходили почти каждую ночь, дни тянулись вязко, как мёд, но я всё равно старалась записывать всё, что вспоминала, старалась просто принимать всё, как часть себя. Чтобы совсем не сойти с ума, я делилась всем с Калленами, которые всегда искренне поддерживали меня. Они стали моим якорем, моим доказательством, что реальность всё ещё здесь.

***

В середине марта воздух в Ла-Пуш был иной – влажный, тягучий, пах морской солью, мокрыми досками пристани и дымом. Небо же было серое. Эдвард подвёз меня к границе днём, а дальше я пошла на своих двух, немного расслабляясь в прогулке. Когда подходила к жилым домикам, сразу услышала, как с веранды, где обычно накрывали общий стол, донёсся шум разговора. Первой я увидела Беллу: она стояла возле перил, опираясь локтями, и слушала Джейкоба – тот активно жестикулировал, стараясь что-то показать девушке. Белла кивала, время от времени искоса поглядывала на ребят за столом, и в её взгляде не было ни испуга, ни растерянности – только осторожная, взрослая внимательность человека, которому доверили чужую тайну. Да, я сразу поняла, что она всё знает. Или, по крайней мере, знает достаточно, чтобы больше не задавать лишних вопросов. Через секунду из леса вырвались два силуэта – высокий Волк с песчаной шерстью и просто огромный Волк угольно-чёрного цвета. Первый из них шагнул вперёд и остановился ровно в трёх шагах от меня. В глазах – янтарный свет, чистый, тёплый, узнаваемый. Я широко улыбнулась и потянулась к нему: — Теперь и ты волчонок! — выдохнула я, начиная смеяться. — Какой же ты красивый, Сет! Его уши дёрнулись, затем он сделал шаг… потом ещё. И остановился прямо передо мной – огромный, тёплый, живой. Я подняла руку, и он сразу наклонил голову, подставляя её под мою ладонь: его шерсть была густой и мягкой. Сет тихо фыркнул, ткнулся носом мне в плечо, а потом потерял всякое «достоинство» в пользу нежности: прижался боком ко мне и, будто огромный домашний пёс, слегка потёрся головой, прося внимания. — Нет, ну ты посмотри на себя, — прошептала я, проводя пальцами по его шее. — Настоящий красавец. Я тобой горжусь, слышишь? Сет фыркнул, поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза – его взгляд был благодарным. Он чуть развернулся, показываясь со всех сторон, и снова ткнулся носом мне в ладонь, отчего я тихо засмеялась. Второй Волк наблюдал за нами со стороны. — Сэм, тоже хочешь, чтобы тебя погладили? Я услышала, как ребята за мной начали дико смеяться! А я же понимала, как сильно скучала по этому месту. Через некоторое время меня окликнули из-за спины, а через секунду подхватили в крепкие, горячие объятия. — Рори! — Привет ещё раз, Сет! Неудивительно, что он вымахал ещё сильнее. — Я так рад, что ты приехала. Мы… у нас сегодня большой сбор. И Белла здесь, — Сет махнул рукой. — Идём, все ждут еду, но Эмили сказала подождать, пока все соберутся за стол. Веранду занял длинный стол: две старые столешницы стянули поперёк, накрыли скатертями, по центру – миски с салатом из кукурузы, запечённая рыба на двух огромных листах фольги, картошка с розмарином, тёплые лепёшки, соус в стеклянной банке, над которой уже стояли в очереди Пол и Джаред. В углу потрескивал маленький переносной мангал. Вся эта мозаика запахов – рыба, дым, лимон, поджаренная мука, сладкая кукуруза – складывалась в один очень простой, очень правильный аккорд: дом. Эмили появилась из кухни с противнем. — Рори, наконец-то, — улыбнулась она мне. — Ты мне нужна: поставь вот это туда, где не дотянутся самые голодные, а то этот кто-то, — Эмили посмотрела на Пола, — уже второй раз «проверяет, остыло ли». — Ну так важно же следить за этим! — шутя возмутился Пол и всё равно отступил на шаг. Мы с Эмили и Беллой быстро разложили тарелки и приборы, а за столом уже вовсю шли разговоры: старые истории, в которых кто-то из них обратился «без предупреждения» и разорвал шорты. Герой истории, естественно, возмутился: «Ошибки роста – нормальная тема!» Мы же старались не смеяться открыто, чтобы не смущать бедолагу ещё сильнее. — Ты как? — спросил Джейкоб, когда я села рядом. — Нормально, всё ещё плохо сплю, но держусь. А ты? — Тоже держусь, — отозвался он и посмотрел на Беллу. — У нас тут… насыщенно. Зато она уже не прыгает от каждого шороха. — Я вообще-то никогда не прыгала, — сказала Белла, — Обычно, сразу падала! Мы все громко рассмеялись. Я встала за водой, после того, как немного поела, но осталась стоять у перил и продолжила наблюдать за этой замечательной семьёй: это был счастливый момент – такой, который хочется отразить на холсте. Поэтому я запоминала: как свет от бледного неба ложится на волосы Беллы, как Джейк, разговаривая, всё время рисует в воздухе неопределённые фигуры пальцами, как Сет, даже сидя, подпрыгивает, когда смеётся, как Сэм нежно смотрит на Эмили, как вся остальная стая заботится друг о друге даже за столом. Где-то щёлкнула банка – кто-то открыл лимонад, Эмбри поперхнулся от своей же шутки, Пол с достоинством похлопал его по спине, сделав вид, что всегда знал, чем всё закончится. Я слушала, улыбалась и ощущала, как вся тяжесть последних месяцев дала мне на несколько часов отдохнуть. И вот в этой лёгкости что-то едва заметно изменилось: воздух собирался в одну точку где-то на периферии внимания. Я подняла голову, будто просто оглядывалась на океан. Серые волны шли ровно, дым от мангала тянулся ленивой ниткой – обычность была безупречной. И всё же – нет. В эту безупречность было вшито чужое присутствие, настолько тонко, что, не знай я, не почувствовала бы. Но я знала, поэтому медленно повернула голову в сторону леса, что рос стеной вдали. Глаза сначала не цеплялись: то ли тень от ели, то ли чёрная кора. А потом – вспышка огня, что тут же спряталась в тень. Виктория. Я отвела взгляд, стараясь медленно дышать, а потом присвистнула. Сэм поднял голову первым. Джейкоб – сразу вслед, а потом и вся стая потихоньку начала на меня поглядывать. По их лицам я поняла, что они уловили мой посыл. Я слегка склонила голову так, чтобы прядь волос упала на скулу, прикрывая губы, и посмотрела прямо на Сэма. Мой голос был очень тихим, а шум продолжающегося разговора и посуда надёжно прикрывали меня. — Сидите на месте, — сказала я, почти не шевеля губами. — Она здесь. В лесу, что находится справа от домов. Не показывайте, что знаете, не делайте резких движений. И… позвоните Эдварду, пожалуйста. Все продолжили вести себя как ни в чём не бывало, ни одна мышца не выдала их напряжения. Хорошие мальчики. Умные. Я же медленно отодвинулась от перил и ещё раз взглянула на лес, прекрасно понимая одну вещь: если Виктория пришла так близко, значит, сегодня она решилась на первый шаг… или это был не первый? Не знаю, что тогда вело меня, но я ясно понимала – она пришла поговорить со мной. Поэтому спокойно подошла к краю веранды, туда, где начиналась тропа в сторону сосен, спустилась по маленькой лестнице, шагнула с веранды на землю и направилась к лесу. Тропа, что начиналась у домов, быстро сменилась глиной и мхом, потому что я уходила всё дальше в лес. Воздух был сырой, чуть солёный – здесь, ближе к океану, запах смолы смешивался с запахом воды. Тишина леса была обманчива: ветви шевелились, птицы перекликались, но внутри этого звука чувствовался провал – место, куда звук не доходил. И именно туда я шла. Зачем? Для чего? Почему, отринув всякое чувство самосохранения, шла навстречу опасности? Может, дело в доверии? Или я окончательно сошла с ума из-за недостатка сна… Когда ветви расступились, я вышла к краю. Скала обрывалась почти отвесно: внизу билась о камни пена, волны были тяжёлые, сизо-зелёные, и солнце, пробиваясь сквозь облака, разбивалось о воду, превращая всё вокруг в холодное золото. Она стояла у самого края. Рыжие волосы – как приглушённое пламя. Ветер трепал их, и от этого казалось, что в них действительно живёт огонь. Кожа бледная, почти прозрачная. Я же остановилась в шагах двадцати от неё и произнесла: — Ты всё это время наблюдала, верно? Даже когда мы думали, что ты ушла. Она повернула голову, и ветер на мгновение отбросил волосы, открыв её лицо: оно было слишком красивым, с правильными чертами, в которых читалось нечто хищное, неприкасаемое – то, что делает красоту опасной. — Наблюдала, — согласилась Виктория. — В последнее время ты ведь чувствуешь себя неважно? Я продолжала просто смотреть на неё. — Знаешь, я устала ждать, — она чуть прищурилась, глядя на горизонт. — Когда теряешь кого-то вроде Джеймса, время становится вязким: оно не лечит… оно просто… застывает. И ты стоишь в нём, как муха в янтаре. Джеймс был чудовищем, но моим чудовищем. Мы такие, какие есть, не потому что выбираем, а потому что кто-то когда-то выбрал за нас. А он был единственным, кто принял меня, не пытаясь переделать. — Любовь – это не цепи, — сказала я тихо. — Любовь не причиняет боли, а, наоборот, помогает преодолеть всё, что подкидывает нам жизнь. Она усмехнулась, не отводя взгляда от океана. — После его смерти я думала, что исчезну. Хотела. Потому что поняла, что свобода, о которой я мечтала, невыносима. Джеймс держал меня в клетке, но без него в этом мире оказалось совсем пусто. Я пришла убедиться, что от того мира не осталось ничего, за что стоило бы держаться. — И что ты решила? — спросила я. — Пока не решила, — Виктория обернулась. — Ты ведь знаешь, я могла прийти раньше. Но каждый раз, видя, как ты живёшь… я не понимала, чего хочу больше: убить или понять. — Зачем тогда сегодня? — тихо спросила я. — Что изменилось? — Сегодня я увидела тебя с ними – с Волками, с теми, кто должен был стать твоими врагами. И поняла: ты то, чего я так и не достигла. Ты живёшь. Даже среди монстров. Даже после всего, что видела. — Просто в моей жизни нет места ненависти. Она посмотрела прямо мне в глаза. — Тебе не страшно? — Страх естественен, но всё, что страшно, – не конец, а всего лишь путь к нему. На мгновение её взгляд смягчился. — Странно… — прошептала она. — Раньше я думала, что убийство приносит облегчение, теперь же думаю, что иногда оно просто закрывает рот тому, кто говорит правду. Она отвернулась, посмотрела вниз, туда, где волны разбивались о камни. — Тебе повезло, потому что у тебя есть те, ради кого ты остаёшься. А у меня всё закончилось вместе с ним. — Тогда перестань тянуть эту боль за собой… отпусти его и найди свой путь, который ты так давно заслужила. — Думаешь, можно отпустить того, кто стал твоим отражением? — Можно, если хочешь увидеть, кто ты без него. Виктория повернулась ко мне и закрыла глаза. — Может быть, ты права. Может быть, я действительно свободна. Она сделала шаг ко мне, её глаза были алыми, но не яростными, а уставшими. — Знаешь, я по-своему завидую тебе. Ты идёшь по жизни, собирая её осколки, и всё равно находишь в этом смысл. А я – разрушаю, чтобы не чувствовать. — Ещё не поздно изменить это. — Для меня – поздно, — Виктория улыбнулась. — Но знаешь, Аврора… я не хочу забирать твою жизнь из злости. Я хочу забрать её, чтобы проверить: можно ли прожить хоть что-то чужое, если своё потеряно. — Тогда тебе придётся узнать, что чужая жизнь – тоже боль. Но если тебе нужно доказательство, вот она – я. Виктория посмотрела на горизонт, потом на меня, а потом едва улыбнулась. — Хорошо, — сказала она. — Выживешь – я оставлю тебя в покое. Умрёшь – обещаю не трогать никого из твоих. Считай это честной сделкой. — Честной, но не равной. — Равные сделки бывают только у тех, кто ничего не терял, — она наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло странное сожаление. — Прощай, Аврора. Одним мгновением ранее я стояла далеко от края, а в следующем – весь мир ушёл из-под ног. Я падала. Первое, что я почувствовала, – это удар ветра. Он был плотным, хватал за лицо, рвал волосы и буквально выдирал дыхание из груди. Шарф сорвался с моего плеча – тёмно-бордовый, мой любимый – и распахнулся в воздухе, превращаясь в широкую ленту цвета крови. Он кружил рядом: то справа, то слева, то почти касаясь пальцев… будто пытался успеть за мной. Потом время замедлило свой ход: я понимала, что стая прибежала слишком поздно. Скорее всего, некоторые из них уже побежали за Викторией. Но через секунду человеческий силуэт прыгнул со скалы – ко мне. Это был Сет, который буквально бросился в пустоту, будто никакой высоты не существовало. Его тело прорезало воздух по идеальной дуге, и на фоне солнца он стал словно вырезанной из света фигурой – чистым, ярким отчаянием полёта. Он летел ко мне, а я же тянулась к нему. Мы падали в этом странном, вязком пространстве, где воздух казался почти жидким. Сет вытягивал руку, но его лицо выражало только страх и отчаяние. Но расстояние не исчезало. Метр. Два… Ветер хлестал по щекам, по глазам, слёзы летели в стороны, крик застрял где-то глубоко в груди. Сет что-то кричал мне – я видела движение губ – но ни один звук не пробивался сквозь оглушительный рёв ветра и приближающейся воды. Я потянулась к нему ещё раз – бессмысленно, инстинктивно. И именно в этот момент мой шарф коснулся моей щеки, а потом пролетел между нами и взмыл вверх, как красная птица. А я – падала. Внизу меня ждала вода – серая, тяжёлая, холодная. Я знала, что мне будет больно. Знала, что выжить получится только чудом. В этот момент я взглянула прямо в глаза Сету: — Эдвард… скажи Эдварду, что я вернусь! — тихо сказала я. Удар. Вода раскололась, холод прорезал кости, боль пронзила всё моё тело. Последнее, что я увидела, – багровая лента моего шарфа, плавно опускающаяся на поверхность воды. Она ложилась туда так нежно, словно ставила точку. Темнота. И одно-единственное чувство – будто я всё-таки успела коснуться чьей-то руки.