Aurora Everhart

Мир умеет забывать даже то, что спасло его однажды. Забвение – это мягкая, почти ласковая тень: она подползает, когда жизнь налажена, и шепчет, что нет нужды держать сердце настороженным. Так прошли века – тихо, как вода подо льдом. Сначала перестали говорить «лес» с большой буквы, потом перестали слушать ветер, а после и вовсе стали уверять друг друга, будто Муры – всего лишь топь, опасность, которую можно отодвинуть кострами. Попытавшись успокоить Эдварда и себя, конечно же, я вновь погрузилась во тьму ровно до того момента, как родилась на краю этой тени. Наш дом стоял там, где начинался шершавый мох, где трава всегда была чуть выше, чем в поле, и где воздух по ночам звенел от чьего-то присутствия. Отсюда в ясные дни было видно, как граничные деревья поднимают плечи к небу, как туман, словно огромная звериная шкура, застилает ложбины и опять сворачивается клубком. На многочисленных полках нашего дома всегда было полно травы, корешков, бутылочек, потому что мой отец в этой жизни был травником и верил, что растения разговаривают медленнее, чем люди, но всё же разговаривают. Он часто молчал, когда другие спорили, и это злило людей больше, чем любая дерзость. Нас с детства учили не ходить к границе в одиночку, не задерживаться после заката, не смотреть в туман слишком долго – не то он «вытащит наружу лишнее». Впрочем, вся деревня жила у этой самой черты: кто бы что ни говорил, без неё мы были бы просто полем и колодцем, а с ней мы становились местом, где мир буквально выходил на поверхность, как вода из земли. О «крылатой ведьме» рассказывали охотно. Эту историю знала каждая печка, каждая лавка, каждый кувшин: в голосах соседей она становилась удобной страшилкой для детей, в бабушкиных руках – песней, в отцовском молчании – горьким воспоминанием. Говорили, что когда-то давно, так давно, что сосны были тоньше, а люди – смелее, ведьма пришла из тьмы, и вместе с ней пришла девчонка из света – одна уснула, а у другой раскрылись крылья, и мир на миг вздохнул так глубоко, что его сердце наконец перестало болеть. Я слушала и понимала, что моя прежняя-нынешняя жизнь была связана с этим миром, поэтому мне нужно прожить здесь столько, сколько понадобится. Каждый день я продолжала повторять себе, кто я, откуда я, кто меня ждёт прямо сейчас за пределами этого путешествия. Так проходили годы, а люди начали называть меня чудной, потому что я просто любила сидеть у колодца и слушать, как вода бормочет о своём, и ходить к старым дубам, которые на ветру качали кронами, словно спорили о чём-то важном. Иногда я просила бабушку рассказать ещё больше историй об этом мире, потому что мне нравилось то, как в её словах переплетались Свет и Тьма, которые с веками уже устали спорить. На самом деле никогда и не было врагов, просто людям легче жить, когда есть кого обвинять. Эти же люди тем временем делали то, что умеют лучше всего – жгли. Сначала – палили мусор у заборов, потом – сухую траву на межах, потом – чертили чёрные полосы у самой кромки Муров. Им казалось, что если оставить на границе выжженную землю, мир будет знать, где ему место. Мир же делал вид, что не замечает, и терпеливо перерастал черноту зеленью. Когда лето перевалило через середину, трава пошла в семя, и коричневый пылок висел над лугами, как тёплый дождь. В эти дни мир казался особенно плотным: будто его можно потрогать и почувствовать в пальцах зернистую ткань. Я любила подолгу сидеть там, где начинались Муры, вспоминать своих родителей, семью Калленов, школьных друзей, Эдварда и смотреть, как туман к полудню на миг становится прозрачным, почти стеклянным. В такие моменты было чувство, что кто-то точно так же сидит с той стороны и смотрит на меня. Ближе к осени бабушка достала с верхней полки старую книгу, в которую уже не помещались закладки из сухих трав. Переплёт треснул на корешке, и из него выскользнуло чёрное перо. — Нашла, когда ты была совсем маленькой, — сказала бабушка. — Чьё оно? — спросила я, хотя уже понимала, кто его владелец. — Сейчас – оно твоё. А чьё было – может, узнаешь позже. Однажды к нам пришёл старик – сухой, как осень, его я видела редко. Он сел у порога и долго смотрел в сторону Муров, отец же принёс ему чай, бабушка подтянула табурет ближе, но старик как будто бы не замечал всего вокруг. После долгого молчания он произнёс: — Было время, когда мы звали их «соседями», — и кивнул туда, где белел туман. — Не «страшное», не «пустое», не «оно». Соседи. Они были рядом с нами, они были равны нам, но мы забыли ту нить, что связывала нас, тот мост, что соединял наши миры. Ты слышишь что-нибудь, девочка? — неожиданно спросил меня старик. Я посмотрела на него, улыбнулась и кивнула. — Значит, мост ещё держится, — сказал он. Так я и росла в этом мире, шли годы, мне стукнуло шестнадцать лет, деревня не изменилась, а люди всё так же вставали с рассветом, всё так же кляли дождь и солнце по очереди, всё так же обсуждали на посиделках то, что не могли изменить. Только одно стало новым – страх. Он больше не был ночной сказкой для детей, потому что вошёл в разговоры взрослых. Все говорили, что в тумане видели светящиеся глаза, что ночью деревья двигаются, что кто-то «шепчет с другой стороны». И словно от этих разговоров мир действительно становился живее – но не в том смысле, который приятен людям. Я же с каждым годом слышала Муры иначе – теперь это был зов, едва различимый, но постоянный. Иногда я шла к границе и стояла там подолгу – смотрела, думала о своём, напоминала себе, что по ту сторону сна меня всё ещё ждут… Я боялась, очень боялась, потому что не знала, как течёт время в мире моей семьи… и это незнание с каждым годом, проведённом здесь, тревожило меня. Однажды весной, когда трава только начинала проклёвываться, мужчины решили выжечь землю у самой границы. Говорили, что «огонь очистит», но это как всегда было неправдой. Я стояла у ворот и смотрела, как они несут факелы, как огонь жадно облизывает ветви и с шумом поднимается ввысь. Эта ночь была тихой, но когда пламя добралось до старых дубов, я услышала крик – не человеческий, не звериный… Это даже не было звуком! Он прошёл через меня, как ток, и я рванула в лес, который сам впустил меня в свои владения. Ветки не царапали, корни не путались под ногами, воздух стал плотнее, но не тяжелее. Я видела отблески пламени между стволами, слышала, как трещит кора и без слов кричат деревья. И вдруг – тишина. На пепелище, посреди дыма, стояла она. Уставшая, спокойная. Крылья – опалённые, перья – с серым отливом, и глубокие глаза, что пристально смотрели на меня. Малефисента. — Ты пришла, хотя все бегут, — сказала она, не спрашивая имени. — Я услышала, — прошептала я. — Этот крик… он позвал меня. Она посмотрела на огонь – пламя будто смутилось и стало тише, перестало рваться к небу. — Ты последняя, кто слышит нас, дитя, — сказала она. — Остальные – ослепли. Но огонь не враг нам, если его направить. Она подошла ближе, крылья за её спиной шевельнулись. — Страх делает из огня чудовище, — сказала она. — А ведь он всего лишь зеркало – в нём горит то, что вы приносите с собой. Она коснулась ладонью земли, и от её пальцев пошли тонкие светлые линии, похожие на корни. Там, где секунду назад был пепел, пробился первый зелёный росток. — Слушай, а не смотри. И не бойся. Если ты будешь только смотреть, то увидишь лишь огонь, но если будешь слушать, то услышишь саму жизнь, — сказала она. — Между ними тонкая граница, дитя, и если её не потеряешь – станешь Хранительницей. — И чуть помолчав, Малефисента спросила. — Как тебя зовут? — Аврора. — Конечно, по-другому и не могло быть… С того дня я стала приходить к ней каждый день, и постоянно чувствовалось её присутствие, даже когда я не видела фею. Малефисента учила меня чувствовать природу, разговаривать с ней, помогать при необходимости. Она показывала мне луч солнца, что проходит сквозь листву и падает на землю, где в мху мелькают крошечные искры. Они жили там всегда – просто раньше я этого не видела. Она заставляла меня слушать – целыми днями, в тишине, без лишних движений. Так для меня открывалось сердце мира, что таилось в корнях вековых деревьев. Также фея учила меня фехтовать, но постоянно говорила: «Надеюсь, это тебе никогда не понадобится, Аврора…» С годами моё тело крепло, я научилась ходить между людьми и лесом, не чувствуя разницы. Иногда феи, что всё ещё прятались глубоко в лесу, выходили ко мне на тропы, но они не говорили, а просто смотрели, тем самым проявляя доверие. Однажды Малефисента привела меня к зеркальному озеру, в котором отражалась часть этого мира. — Смотри, — сказала она. Я закрыла веки и в отражении увидела себя – в длинной тунике, с серьгами в виде солнца… стоящую между мирами. — Это твоя суть, — сказала она. — У тебя сложная судьба, сплетённая из множества жизней, что не каждому дано пройти. Не забудь, что ты человек, Аврора, именно это знание будет придавать тебе сил. С тех пор даже огонь перестал быть угрозой для меня. Я видела, как он живёт – как пульсирует, как разговаривает с ветром. И когда в следующий раз люди снова решили выжечь поля, я просто встала между ними и пламенем. Огонь остановился, потому что он услышал меня, а я услышала его. Рыцарь Муров – так нарекла меня Малефисента. Шло время, мои доспехи становились легче, иногда казалось, что они были сотканы из перьев и лоз. Мечом, что висел за спиной, я почти не пользовалась, но навык не теряла, всё время тренируясь. С людьми, что приходили с оружием, я старалась разговаривать, но в случаях, когда не удавалось договариваться, сама природа помогала мне справиться с надвигающейся бедой. Жертв в таких стычках было немного, но со временем люди наконец поняли, что войнами решить проблемы не получится. Ночами мы с Малефисентой сидели у костра и разговаривали о жизнях, что я уже прожила и что мне ещё предстоит прожить. К сожалению, в этих разговорах я так и не находила ответы на вопросы, что мучили меня. Эта фея действительно стала хорошим другом, люди же, что видели нас вместе, говорили: «Вот они — две силы, что дышат в унисон. Тьма и свет. Мать и меч.» А ещё я стала видеть свет и тьму в каждом, кто приходил ко мне: иногда человек нёс гнев, и я чувствовала, как за его спиной пульсировал страх; иногда фея была сильно обижена, но я видела, что под обидой было спрятано одиночество. Малефисента говорила, что это умение видеть сердцем, а я же была убеждена, что это просто любовь. С тех пор мир стал другим: люди больше не сжигали поля, феи не прятались в чащах, дети рождались без страха перед ветром, и даже когда шёл дождь, никто не закрывал окон. Малефисента часто улетала, но я знала – она всегда рядом. Её крылья теперь были в каждом луче света, в каждом порыве ветра, в каждом вдохе этого мира. Иногда по утрам я видела, как тень её крыла скользит по долине – тихо и бережно. Я же каждый день продолжала напоминать себе, что меня ждут и любят… Я прожила долгую жизнь – слишком долгую для человека, но, наверное, ровно настолько, сколько нужно, чтобы увидеть, как прорастают семена. Мой меч теперь покоился у очага, а руки уже были не теми: дрожащие пальцы, тонкая кожа, прожилки, будто сотканные из света. Я состарилась, но мир продолжал жить. Тот мир, который мы с Малефисентой построили для будущих поколений, что будут жить вместе. Мы передавали им свои знания, учили любви и уважению, пониманию и гармонии с природой, а потом отправляли в путь. Иногда я провожала их до границ леса и смотрела, как эти молодые умы исчезали в зелени. Одним весенним утром я поняла, что мне пора отправляться домой, поэтому, тихо встав, я направилась к Серебряному Древу, что стало символом жизни двух миров. Муры встречали меня тихо, трава расступалась под ногами, ветви вековых деревьев склонялись и приветствовали свою Хранительницу. Я гуляла по этим землям весь день, а когда солнце уже садилось, листья Древа встретили меня блеском, а кора – теплом. Оно тихо шумело, изнутри светясь мягким серебром, и мне казалось, что это свет моих прожитых лет просачивается сквозь древесный венозный рисунок. Положив руку на ствол, я услышала голос Малефисенты: — Ты пришла, дитя. — Я возвращаюсь домой, верно? — Верно, ты не умираешь, Аврора, — сказала и шагнула ближе. На её лице не было ни торжества, ни печали – только благоговейная простота поступка, который повторяется из века в век. — Ты помнишь, как впервые услышала крик земли? — Помню, — кивнула я. — Тогда я думала, что меня зовут на битву. — Тебя звали на разговор, — улыбнулась она. — И ты пришла. Улыбнувшись, я почувствовала, будто мои плечи вдруг стали лёгкими, словно многолетний плащ обязанностей кто-то снял с меня. — Знаешь, когда я поняла, что мы добились мира для этих земель? — спросила я. — Когда? — В тот день, когда дети перестали кричать во сне и бояться смотреть на лес, что с каждым годом только рос и креп, одаривая своими плодами всех, кто живёт вокруг. Я села на траву, опершись на корень, который выступал из-под земли. Трава была упругой и прохладной, пахла мёдом и металлом. Ветви Серебряного Древа шевельнулись, и на меня посыпались мелкие светлые лепестки. — Ложись, Аврора, и отдохни, — сказала Малефисента так, будто укладывала спать ребёнка после длинного дня. Земля приняла меня, как принимают те, кто давно ждал тебя, а небо оказалось ближе, чем я думала. — Закрой глаза, — попросила она, наклоняясь и касаясь пальцами моего лба. В последний раз взглянув на друга, с которым мы больше никогда не встретимся, я закрыла глаза и с улыбкой погрузилась во тьму. — Ты жила достойно, Аврора, — сказала она. — И когда мир вновь позовёт тебя, откликнись ему, даже если меня не будет рядом. Спасибо тебе, дитя… На рассвете феи нашли у подножия дерева только цветы, вплетённые в траву в форме крыла. И с тех пор, когда в Мурах идёт дождь и солнце отражается в его каплях, они говорят: «Аврора снова идёт по мосту — между светом и тьмой.»

***

Я пришла в себя от тепла: пахло сухими дровами и чем-то чистым, вроде свежей ткани. Лежала на спине, голова была тяжёлой, веки дрожали, в глазах плыло. Я попробовала сглотнуть, но во рту сильно пересохло, а горло болело. Сначала не было ни образов, ни мыслей – только ощущение собственного тела, которое то отзывалось тупой болью, то расходилось волной мелкой дрожи. Суставы ломило: плечи, локти, пальцы. В ладонях жгло, как после слишком долгой работы без перчаток – точно там остались следы той жизни, которая только что была прожита. Ноги отзывались слабостью, в бёдрах будто стояли свинцовые стержни. Открыв глаза, я долго не могла сфокусироваться: свет мешал, хоть его было немного – только огонь в камине и приглушённые лампы. Всё расплывалось мягкими пятнами: тёплое золото пламени, тёмные силуэты. Я моргнула, ещё раз. Контуры медленно складывались в знакомую гостиную: высокий камин, полки, кресла, диван подо мной, одеяло, подтянутое к груди. Кто-то накрыл мою левую руку своей ладонью: спокойный, узнаваемый, такой желанный холод коснулся кожи. Я повернула голову, и картинка наконец прояснилась. Эдвард сидел рядом, держал мою руку и смотрел на меня так… — Рори, — сказал он тихо. — Ты здесь, душа моя, ты вернулась… Я попыталась ответить, но горло сдавило – получилось только хриплое «м». Он наклонился чуть ближе. — Не говори сразу, милая, всё хорошо… Справа оказался Карлайл: он передвинулся к подлокотнику, кивнул мне и, почти не касаясь, положил два пальца на моё запястье, чуть выше того места, где билась слабая, но ровная пульсовая струйка. Взгляд у него был собранный, внимательный. — Пульс стабилен, — произнёс он больше семье, чем мне. — Медленный, но устойчивый. Температура тела пришла в норму. Эсме, дорогая, принеси воды. — Уже, — отозвалась Эсме. Она поставила на низкий столик кружку и маленький кувшин, затем села ближе, на край ковра. Элис стояла у камина, сложив руки на груди. Лицо её было спокойным, но по тому, как она поймала мой взгляд и едва заметно кивнула, я поняла: она держит своё внутреннее напряжение в узде. Джаспер сидел на подлокотнике другого кресла так, чтобы видеть всех. Я понимала, что он осторожно выравнивал эмоциональный фон. Эмметт, большой медведь, мягко улыбался и опирался на спинку дивана с той стороны, где лежали мои ноги, и поглядывал то на меня, то на Карлайла. Розали выбрала место у книжного шкафа: из-за света огня на её лице была видна только настороженность и какая-то усталость. Я попробовала приподняться, но мир плавно качнулся, в висках стукнуло, руки не слушались, а мышцы отозвались тянущей болью. — Я помогу, — сказал Эдвард. Сильные, надёжные руки поддержали меня под лопатками и за плечо. Он медленно посадил меня, подложил подушку, подтянул одеяло: его пальцы почти не двигались, потому что он делал всё это без рывков, будто боялся нарушить хрупкую конструкцию моего тела. Я выдохнула и только сейчас заметила, как сводит живот от лёгких спазмов – будто изнутри оттаивает лёд. — Попробуй воды, солнце, не торопясь, маленькими глотками, — сказала Эсме и подала кружку Эдварду. Он поднёс её к моим губам, и я сделала один маленький глоток – вода была тёплой и сладковатой. Сделав второй, попросила убрать кружку. Потом я опустила взгляд на свои ладони, провела большим пальцем по правой руке, аккуратно коснулась лица – скулы, виски, губы. Моё лицо. Мои руки. Этот диван. Карлайл. Эсме. Элис. Джаспер. Розали. Эмметт. И – рядом, не отпуская, – мой Эдвард. Я подняла глаза, даже не заметив, как из них полились слёзы: — Дома… — шёпотом. — Я дома… я наконец-то дома… — уже рыдая, продолжала всё повторять и повторять. Эдвард заключил меня в объятия, продолжая поглаживать по спине, голове и волосам, и крепко держал, пока я продолжала горько плакать. Чуть успокоившись, наконец задала вопрос, который мучил меня всё то время, что я была не с ними: — Как… долго? — Ты спала почти четыре полных дня, Аврора, — ответил Карлайл. — Как ты восстановишься, я расскажу тебе подробнее, какие изменения претерпевал твой организм. Что ты чувствуешь сейчас, кроме слабости? — Тело… тяжелее обычного. Суставы так болят, а ладони жжёт. Голова болит, но сейчас в ней так пусто… Дикая усталость – и это меня пугает… — Это нормально, — сказал Карлайл. — Организм как после сильнейшей лихорадки и перегрузки. Боли и жжение пройдут. Нужно пить, есть понемногу и спать, чтобы восстановить силы. Сильнее прижавшись к Эдварду, положив голову ему на грудь, я прошептала «тогда я немного посплю» и провалилась в долгий сон.

***

Когда я впервые смогла подняться с кровати, на которую меня перенёс Эдвард, казалось, будто тело принадлежит не мне. Руки дрожали даже тогда, когда я просто держала ложку. Мир возвращался медленно, как после долгого погружения под воду, но и я не торопилась и давала себе полноценно отдохнуть и душой, и телом. Эсме приносила чай с мёдом и настояла, чтобы я попробовала хотя бы пару ложек бульона – сопротивляться не было ни желания, ни сил, потому что еда важна для организма в такие моменты. Да и против запаха курицы, зелени и чего-то домашнего было нереально устоять! Эдвард наблюдал с видом строгого врача, но губы всё равно дрожали от улыбки – мой мальчик видел, как жизнь потихоньку возвращается в моё тело. — Ещё ложку, — сказал он. — Ты следишь за дозировкой? — буркнула я. — Да. Одна ложка за папу… Я хмыкнула и чуть не подавилась от смеха, а Эсме покачала головой, хотя улыбка уже коснулась её глаз: — Эдвард, не мешай ей есть! Прошло несколько дней – и я снова могла ходить и даже подниматься по лестнице без помощи. Эдвард следовал за мной везде, чтобы подхватить в случае чего. Каждый день приносил маленькое «впервые»: впервые сама дошла до окна, впервые сама смогла спуститься по лестнице, впервые смогла доесть суп и даже попросить добавки! Небо же над Форксом стало светлее – в нём появлялись редкие прозрачные просветы, через которые неуверенно выглядывало солнце. Вечером шестого дня я почувствовала, что силы полностью ко мне вернулись! Элис, как всегда, была права: — Ну вот! Я же говорила, Рори! Поэтому сегодня мы накроем тебе настоящий ужин – и это уже решено! — Я с удовольствием поем, Элис, ты же знаешь, — рассмеялась я. — И мне нужны гирлянда, цветы и апельсиновый сок! — Конечно! Я так и знала, что ты попросишь! — хитро улыбаясь, сказала она. — Элис! — Слово не воробей, милая! — пропела Эльф и скрылась за дверью. На кухне уже пахло выпечкой, Эсме ставила на стол миску с чем-то ароматным, Розали что-то проверяла в духовке, а Эмметт стоял с лопаткой, делая вид, что помогает. — Героиня пришла! — объявил он, когда я вошла. — Это ты у нас герой на кухне, медведь! Тяжела задача, да? — улыбнулась я, кивая ему. — Ну а как иначе, Рори? — ответил Эмметт, обнимая меня. — Дай ей стул, — сказала Розали, не оборачиваясь. — Уже, — буркнул он и подвинул мне стул. Я спокойно села, ожидая всех в кухне. Карлайл вошёл последним, снял очки (они ему вовсе не требовались) и сел напротив. — Я рад, что силы вернулись к тебе, Аврора, — сказал он. — И цвет кожи стал здоровым. — Спасибо, доктор. Буду всем рекомендовать ваше лечение: чай, куриный бульон Эсме и сама Эсме на кухне. — Эсме на кухне лечит всех, — заметил Эмметт. — Даже тех, кто не болеет. — Зато живут долго, — ответила эта прекрасная Женщина, улыбаясь. Я сделала глоток тёплого травяного чая, подняла глаза и мягко улыбнулась: — Думаю, пора рассказать… — и начала свою историю. Никто меня не перебивал, все внимательно слушали, а в конце Карлайл задал вопрос, который наверняка интересовал всех: — Сколько ты прожила, Аврора? — Я… — сперва опустив взгляд на чашку с чаем, потом подняв их и улыбнувшись, ответила. — Я прожила там двести три года, каждый день думая о вас и боясь забыть. Эсме тихо выдохнула. — Я так боялась того, что время здесь будет идти иначе – быстрее… Я боялась вернуться сюда и увидеть совсем другой мир, в котором больше не будет ни вас, ни моих родителей, — я облегчённо засмеялась, с тихой истерикой. Эмметт, конечно, не удержался: — Так ты, значит, официально старше нас всех? Даже старше Карлайла? — На бумаге, — отозвалась я. — В паспорте теперь придётся писать: «родилась точно больше двух веков назад, воскресла сегодня утром». — Это звучит как отличная реклама для документалки! — оживился он. — «Женщина, пережившая хрен пойми сколько лет: в чём же секрет её молодости и устойчивой психики?!» — Эмметт, — устало произнесла Розали, но уголки её губ всё же дрогнули. Дом наполнился простым, настоящим смехом. Элис тихо фыркнула, прикрывая рот ладонью, а Джаспер улыбнулся. Карлайл, конечно, всё это время сидел с видом терпеливого учёного, но, кажется, даже он был рад слышать, как я смеюсь. — Так что, Эмметт, друг мой, продолжай и дальше считать себя главным стариком! — успокоившись, добавила я. — Я не старик! Я – классика! — Разница несущественная, — вставила Розали. Я отставила кружку и обвела их взглядом: как же хорошо вот так с ними сидеть на кухне и чувствовать себя такой живой! И, продолжая рассказывать им забавные истории из недавно пережитых событий, потихоньку ела самую восхитительную еду на свете! Ночь того дня выдалась ясной: сквозь облака пробивался свет луны, а воздух был насыщен запахом весны. Я стояла у окна, завернувшись в плед. Где-то внизу Элис смеялась – кажется, Эмметт снова пытался «тихо» что-то чинить. Эдвард подошёл ко мне бесшумно, крепко обнял, нежно поцеловал. — Завтра первый день мая, — сказал он. — Давай прогуляемся по лесу, душа моя? — Ты меня приглашаешь на свидание? — Да, я буду рад показать тебе одно замечательное место, которое я давно нашёл. — С удовольствием проведу с тобой хоть вечность, Эдвард, — повернувшись, я проговорила ему эти слова в губы. И нежно его поцеловала.