Aurora Everhart

Воскресенье началось с мягкого мартовского света – точнее, с серо-молочного сияния. До Порт-Анджелеса ехали двумя машинами. Элис, как обычно, настояла на «рациональном распределении мест»: — В «Вольво» едем мы с Рори, Эдвард и Джаспер. А вы, — она указала маникюром цвета шампанского на Розали и Эмметта, — берите свой танк и тащитесь за нами. — Это не танк, а внедорожник, — обиженно фыркнул Эмметт, глядя на их чёрный «джип» размером с небольшой дом. — И кто потом будет вытаскивать вашу хрустальную машинку, когда её занесёт на мокрой трассе? — Никто нас не занесёт, — с улыбкой парировала Элис. — Я видела, что всё будет идеально. Да и это невозможно, Эмметт! Эдвард улыбнулся и, открыв передо мной пассажирскую дверь, сказал: — Это их вечный семейный спор – кто спасёт кого в случае апокалипсиса. Я села, пристегнулась, и «Вольво» плавно тронулся следом за чёрным гигантом впереди (кто за кем ещё тащиться должен был!). Внутри было тепло и уютно: играла негромкая музыка – что-то из старого джаза, ритм перекликался с шелестом дождя по стеклу. Элис в зеркало подмигнула мне, мол: ну что, готова к идеальному дню? Джаспер, сидевший рядом с ней, повернулся наполовину и сказал: — Элис за рулём – это почти как экстремальный спорт, но не переживай, её прогнозы на дороге точнее навигатора. — Спасибо за поддержку, любимый, — заметила Элис, сжимая руль с театральной серьёзностью. — Я просто предупреждаю, — невозмутимо ответил он. Я засмеялась, глядя, как Эдвард смотрит на них с явным смешанным чувством любви и смирения: — Добро пожаловать в нашу семейную версию «такси на четверых». — Думаю, мы составим хорошую конкуренцию Даниэлю Моралесу и его прекрасному Пежо 406, — ответила я. Снаружи лес мелькал сплошной зелёно-серой акварелью. «Джип» Розали уверенно шёл впереди, чёрный, как стрела, и время от времени в его заднем стекле мелькал силуэт Эмметта – он поднимал большой палец, будто говорил: всё окей, малыши на хвосте? В машине было удивительно легко, мы вчетвером разговаривали и смеялись, а Порт-Анджелес встретил нас ветром и вывесками, где буквы слегка качались на тросиках, как корабли на волнах. Элис с Розали и парнями-эскортом отправились «на лёгкий марш-бросок» по магазинам одежды, а мы с Эдвардом – в книжный и магазин для художников. Договорились встретиться через пару часов у кафе на углу. В книжном тёплый янтарный свет стекал с огромного абажура под потолком, окрашивая книги в оттенки старого золота. Воздух пах бумагой, кофе и чем-то ещё. Пол был выложен плиткой в шахматном узоре, высокие стеллажи уходили под самый потолок, книги стояли неровно – как будто сами выбирали себе место. Некоторые из них были приоткрыты, другие – перевязаны ленточками, а на верхней полке, между стопками, кто-то оставил маленькое растение в керамическом горшке – зелёный штрих посреди бесконечного океана бумаги. Где-то в глубине, за прилавком, звучала тихая музыка – старая пластинка, немного потрескивающая от времени. Я потянулась к полке «Наука», а Эдвард замедлил шаг – задрал взгляд к верхнему ярусу, где стояли собрания сочинений. — Слишком много. С чего начнём? — спросил он. — С науки, а точнее – с Митио Каку «Параллельные миры. Об устройстве мироздания, высших измерениях и будущем Космоса», — ответила я и тут же нашла на полке нужную книгу. В корзину полетела ещё парочка: альбомы с морскими видами северо-западного побережья, тонкую книжку эссе о свободе времени и (неожиданно) – карманное издание Пушкина на русском и кожаный недатированный ежедневник. В магазине для художников я зависла… походы в такие места для меня всегда были неким ритуалом – ты как будто бы просто отдыхаешь душой, забывая о внешнем мире. Тут я и смогла найти принадлежности для рисования: взяла графит 4B и 6B, несколько акварельных карандашей, листы бумаги «как шёлк» и акварель в тубах разных оттенков. Эдвард терпеливо наблюдал за мной, помогал держать всё в руках, подсказывал с цветами и охотно участвовал в покупке! Золото – а не мужчина!! Когда мы вышли из магазина, улица встретила нас свежим воздухом и звоном ветра, что крутил углы бумажных пакетов. Где-то вдали прозвенел трамвай, и его звук плавно растворился в углах города. В Порт-Анджелесе моросил дождь, асфальт был зеркалом, в котором отражались вывески и прохожие с зонтами. Я шла рядом с Эдвардом, обхватив пакеты с книгами двумя руками. Он нёс остальную часть моих покупок. — Спасибо, что помогаешь мне, солнце! — сказала я. — Не нужно благодарить – это ведь меньшее, что я могу сделать для тебя, Рори, — мягко улыбаясь, сказал Эдди. Мы шли медленно, не спеша, разговаривая, а воздух пах кофе и карамелью: где-то рядом пекли булочки. Вдоль улицы стояли старые фонари – на каждом из них мягко дрожал свет. Эдвард, чуть повернув голову, спросил: — Ты заметила, как люди бегут, даже когда некуда торопиться? — Заметила. А ты знаешь, что после 2020 года люди начнут жить ещё быстрее… Время неумолимо будет мчаться вперёд, поэтому… — …поэтому кто-то будет бежать от жизни, а кто-то, наоборот, будет бояться, что она пройдёт мимо. Я посмотрела на него – в его глазах отражались огни витрин, и это было так красиво, что я не могла не любоваться им. — А ты, Эдвард, ты куда-то спешишь? Он мягко улыбнулся. — С тех пор как встретил тебя – нет. Так мы гуляли по городу и говорили обо всём на свете, дошли до перекрёстка, где под вывеской «Adeline Jewelry» висела хрустальная люстра – свет от неё падал прямо на мокрый тротуар, отражаясь сотней крошечных бликов. Я остановилась и тупо начала смотреть на тонкое кольцо из белого золота – оно лежало на бархатной подушечке. Я даже не заметила, как Эдвард начал широко улыбаться, увидела это только когда повернулась: оказывается, он уже открыл дверь и ждал, пока я очнусь! — Зайдём? — Конечно, спасибо тебе, Эдвард, — улыбнулась я. Внутри было тихо, продавщица приветливо кивнула и подошла к нам, я попросила подать именно то кольцо – тончайший ободок, гладкий, словно замкнутая полоска света. На внутренней поверхности, оказывается, была гравировка «After all this time? Always». Я нахмурилась, потому что прекрасно понимала, откуда именно эти слова, но проблема в том, что Джоан Роулинг покажет их всему миру только в 2007 году, а сейчас на дворе – 2005… Думаю, Эдвард заметил моё замешательство, поэтому тихо спросил, хорошо ли всё. Кивнув, я обратилась к милой женщине, что ждала нас: — Это кольцо… скажите, вы не знаете, кто создавал гравировку на нём? — К сожалению, нет, мисс, но это кольцо приехало к нам из лондонского магазинчика «Evermore & Co. Fine Jewellery». Я кивнула, не отводя глаз от надписи. Как такое возможно… или я уже себе всё надумываю-передумываю из-за всего, что произошло со мной в последние месяцы жизни… — Я хочу его купить, мисс, – оно прекрасно! — и уже собиралась доставать кошелёк, как холодные пальцы мягко накрыли мою руку. — Позволь, — очень спокойно произнёс Эдвард, но в голосе было слишком много тепла. — Я задолжал тебе свидание, дорогая. Позволь подарить это кольцо в честь начала наших отношений. — Эдвард… — я смутилась и рассмеялась одновременно. Он оплатил покупку, продавщица ловко уложила кольцо в маленькую коробочку с простым белым бантиком. — Можно? — спросил он уже у выхода. — Нужно, — ответила я. Мы отошли в сторону, туда, где витрины отражали прохожих, и он осторожно надел кольцо мне на безымянный палец правой руки, посмотрел мне в глаза и мягко поцеловал в лоб. — Что тебя так удивило в этом кольце, душа моя? — Слова, что написаны на нём, будут сказаны Северусом Снейпом, но примерно через два года, Эдвард… Это, правда, сильно меня удивило. Но, с другой стороны, это ведь обычные слова любящего человека… Мне кажется, я начала с большим подозрением смотреть на мир, который меня окружает! — Я уверен, что у Джоан Роулинг были свои источники вдохновения, — целуя мою руку, проговорил Эдди. — А если это действительно не случайное совпадение, мы обязательно найдём ответы, Рори. К ужину мы выбрали маленький ресторанчик с кирпичной стеной и лампами под абажурами. Меню было коротким, еда – простая. Официант, узнав, что я хочу суп дня, торжественно прошептал: — Он сегодня… «Очень Суп». — Это новый гастрономический термин? — прыснула я. — Простите, — улыбнулся он. — Просто повар гордится этим супом. — Тогда беру «Очень Суп» и феттучини с грибами в сливочном соусе. И чёрный чай, пожалуйста. Эдвард попросил то же самое, но к еде, разумеется, не притронулся, и мы остались на островке тёплого света посреди вечерних улиц. — Расскажешь о своих мечтах, Рори? — спросил он. — Чего ты действительно желаешь всем сердцем? — Мне так многого хотелось и хочется, Эдвард… — ответила я, обхватив ладонями чашку. — В прошлой жизни я была совсем одна, и, мне кажется, к двадцати четырём годам так и не смогла справиться с горем утраты семьи. Я много работала, погружалась в себя и старалась позволить себе жить в этой боли, потому что оттолкнуться ото дна можно только опустившись на это самое дно. Но, мне кажется, я так и потерялась, не найдя выход. Окружив себя работой, я смогла заработать хорошие деньги, а потом начать заниматься тем, что принесла и в эту жизнь – рисованием и музыкой. Моя отдушина, моя причина просыпаться по утрам. Но я не окружила себя людьми… так и не смогла полюбить и впустить хотя бы одного человека в свою жизнь – у меня просто не получилось. Поэтому, считай, в этой жизни моя мечта исполнилась, — улыбнулась я. — У меня есть самые замечательные родители на свете, у меня твоя семья – лучшие люди, которых я когда-либо встречала, – и ты, Эдвард, – человек, которого я полюбила всем сердцем и всей душой! Мне кажется, это так важно, потому что дальше путь будет намного легче и светлее, что бы там ни ожидало нас всех… А ещё во мне давно живёт детская мечта – я хочу знать, что будет с этим миром через пятьсот лет, через тысячу лет, через пять тысяч лет… Во мне живёт жгучее желание увидеть, как люди будут открывать новые вакцины от неизлечимых болезней, впервые будут высаживаться на Марсе, а потом долетят и до Юпитера! Я хочу увидеть Чёрную Дыру и узнать, что будет за горизонтом событий. Я хочу знать, что и кто находится за пределами Млечного Пути… И, конечно, картины… Я хочу рисовать, рисовать и рисовать… а потом открыть свою небольшую галерею – дом, где картины, музыка и книги будут жить вместе. Он молчал несколько секунд, словно переваривал каждое слово, глядя прямо на меня. В его глазах отражался свет ламп, но также в них я видела что-то, чего он, наверное, не говорил никому. — Знаешь… — тихо начал Эдвард. — Я слушаю тебя и понимаю, что все эти годы, которые я считал бесконечностью, были пустотой. Я видел войны, смерть, города, что рушились, и людей, которые забывали, ради чего живут. Но пока ты говорила… мне впервые захотелось увидеть всё это иначе. Не глазами того, кто наблюдает, а рядом с кем-то, кто чувствует. С тобой. Он так нежно улыбнулся и взял мою руку в свою. — Ты говоришь о будущем: о Марсе, о звёздах, о галерее, где картины и музыка живут вместе… А я думаю о том, что, может быть, именно ради таких мечтаний этот мир всё ещё твёрдо стоит. Ради людей, которые не озлобились, даже пройдя через утраты. Ради таких, как ты, Рори. Ты хочешь знать, что будет через пятьсот лет? – он наклонился ближе, почти шёпотом. — Тогда я покажу тебе этот мир, душа моя. Позволь мне стоять рядом с тобой на берегу другого века и наблюдать за тем, как этот мир продолжает любить и стремиться к лучшему. Он опустил взгляд на мою ладонь и мягко погладил её большим пальцем. — И если ты когда-нибудь решишь открыть эту галерею, я обещаю, что стану твоим первым посетителем. И неважно, где она будет – с тобой я отправлюсь хоть на край света, Аврора Эверхарт. Он улыбнулся чуть шире. — Знаешь, Рори, ты говоришь, что в этой жизни тебе наконец удалось впустить любовь… А я понял, что в этой жизни мне наконец удалось найти смысл. — Но у тебя же тоже были мечты, к которым ты должен был идти. Расскажи о них, Эдвард. — мягко попросила я. — Мои мечты проще, Рори, — сказал он после короткой паузы. — И, наверное, тяжелее. Я хочу, чтобы люди больше не умирали от рук моих сородичей. Он говорил спокойно, но в его голосе звучало то особое напряжение, которое не спутать ни с чем – то самое, когда человек говорит о вине. — Я слишком долго живу, чтобы не понимать, что мы, вампиры, – лишь очередная форма хищников. Не монстры, не герои, просто те, кто когда-то утратил выбор. И всё же я не могу принять, что голод – оправдание для убийства. Мы говорим о морали, о человечности, но стоит запаху крови коснуться воздуха – и большинство забывает, кем были. Он посмотрел на меня. — Иногда мне кажется, что всё это бессмысленно: века разговоров, попыток, сдержанности… А потом я вижу, как пропадают люди или как Джаспер держит Элис за руку, чтобы не сорваться, – и понимаю: смысл есть. Он – в каждом выборе, который мы делаем вопреки своей природе. Он чуть подался вперёд, как будто хотел подчеркнуть каждое слово. — Я мечтаю о мире, где нас не будут бояться. Где человек не будет добычей, а мы – угрозой. Да, не все вампиры выберут диету, я это понимаю. Но, может быть, однажды появится что-то вроде коалиции мирных кланов – общин, которые смогут жить иначе. Пусть это звучит наивно, но ведь именно с наивности начинаются перемены. Он опустил взгляд, пальцем водя по краю моей чашки. — Я думаю о путях: синтезированная человеческая кровь, централизованные поставки крови животных, обмен между регионами, специальные резервы – закрытые, защищённые, где можно добывать, не охотясь на людей. Можно сделать это системно, можно объединить тех, кто устал быть чудовищем. Он усмехнулся, тихо, с грустью: — Когда я говорю это вслух, понимаю, насколько абсурдно всё звучит. Вампир-утопист, строящий планы социальной адаптации… Он поднял глаза. — Но если не мечтать больше, чем можешь, – к чему тогда бессмертие? Мне не нужна власть, не нужно величие. Я просто хочу, чтобы даже после нас этот мир остался немного чище, чем был до того, как мы в него пришли. Если однажды кто-то из моих сородичей сможет сказать: «Я не убиваю, потому что есть другой путь» – значит, всё было не зря. Когда мы вышли и встретились с нашими, ночь уже опустилась на город. У парней в руках было слишком много пакетов, но как ни странно, Джаспер был абсолютно спокоен, а Эмметт максимально доволен – ну что за милашка!! — Всё нужное? — спросила я, кивнув на их трофеи. — Абсолютно, — невозмутимо ответила Элис. — Включая сумку, которая «сама выбрала тебя», — подмигнул Эмметт, давая мне в руки большой пакет. Я, конечно, удивлённо посмотрела на Элис, но та просто улыбнулась мне, от всей души поздравила и крепко обняла.

***

Неделя после этого была удивительно ровной: я доделывала маленькую картину океана для Сета — ту самую, начатую на пляже. У меня получился низкий горизонт, тяжёлое небо, волна у кромки. Ветер над океаном – тот тёпло-серый – лёг тонкой вуалью поверх белого гребня. Я добавила на передний план маленький гладкий камень, который Сет вертел в руках у костра, и крошечную надпись с изнанки: «Для тёплого друга, что героически заслоняет собой ветер». Я позвонила в резервацию – договорились, что передам ему рисунок при следующей поездке: Сет в трубке долго смеялся. — Ты правда его подписала именно так? — Правда! Готовь место на стене, Сет. Параллельно я дописывала лес Форкса – тот, который мы видели с высоты в день нашего первого поцелуя. Свет получился слегка янтарный, как горячий мёд, расплёсканный между стволами. Всё то время, как я писала эту картину, Эдвард то стоял за спиной, то играл мне на рояле. Про портрет Розали я тоже не забыла – уютные вечера в доме Калленов много для меня значили. В школе всё тоже было спокойно и легко: Белла смеялась чаще, Анджела делилась красивыми снимками города, Джессика бурчала про тесты и одновременно советовала всем, какие плащи лучше защищают от «этого вечного дождя». Майк и Эрик пытались строить планы на бал, который нас ожидал в конце учебного года. Мы с Беллой обменивались книгами, часто гостили друг у друга, разговаривали о жизни и мечтах. Иногда речь заходила про меня и Эдварда, иногда Белла долго рассказывала о Джейкобе. Мы любили просто лежать на кровати, молчать или смеяться без повода, крепко друг друга обнимать – «я рада, что ты есть». Так удивительно нежно и красиво раскрылся человек рядом с правильными людьми. Розали тем временем колдовала над моей машиной: в гараже Калленов пахло бензином и чистым металлом. Она стояла в рабочих перчатках – та самая Розали, королева и механик, – и объясняла мне, что именно ещё надо подтянуть. Я слушала, стараясь запомнить. На третьем вечере лекций, когда «малышка» наконец ожила, Розали сняла перчатки, провела костяшками пальцев по крылу и сказала: — Готово. — Это чудо, Розали! Ты такая волшебница, — выдохнула я. — Это работа, Аврора, — ответила она, почти не улыбаясь. Но вдруг эта прекрасная Женщина улыбнулась по-настоящему, — и… спасибо за портрет. За душу и любовь, которые ты вкладываешь в него. Я вижу, как ты отступаешь на шаг, снова подходишь, заново ищешь подходящий угол. Это и есть мастерство – не магия и не чудо. Ты его не получила просто так, ты его добыла – это твой кропотливый труд, Аврора. И за него я говорю тебе спасибо. Я растерялась… Розали редко говорила «спасибо» так, чтобы у тебя терялся дар речи. Я подняла на неё взгляд: — Ты удивительно сильная, честная и искренняя Женщина, Розали. Я всегда восхищалась тем, как ты продолжаешь идти вперёд с высоко поднятой головой и всё равно любить этот мир. Я постараюсь передать всё это в картине – обещаю… — Договорились, Рори, — кивнула она, всё ещё улыбаясь. — Буду ждать! Вечерами я звонила родителям: мы долго разговаривали, ничуть не меньше обычного – и поводов было предостаточно. — У меня хорошие новости, — сказала я как-то вечером. — Совсем недавно я начала встречаться с Эдвардом Калленом… я вам рассказывала про его семью и про него самого, мам, пап. В трубке, после недолгой паузы, послышался смех родителей. — Ну наконец-то, милая! — сказала мама, — а мы всё ждали, когда ты нам расскажешь! — Всё было настолько очевидно? — Да, Рори, — ответил папа, — то, с какой нежностью и любовью ты про них рассказывала… знаешь, за всю свою жизнь такое от тебя я слышал только в отношении нас с мамой, милая. Значит, они действительно хорошие люди. Мы очень рады за тебя, дочурка! — И мы хотим познакомиться с ними! — подвела итог мама. — Особенно с Эдвардом! — Конечно, — улыбнулась я. — Спасибо, что вы есть! Я вас очень люблю! Дни шли, их наполняли школа, рояль, картины, звонки родителям, короткие поездки в резервацию, друзья, прогулки и вечера с Эдвардом. Я слушала, как он рассказывает о музыке, которую ещё не написал, – и видела, как события его жизни вновь возвращают ему смыслы. В конце недели «малышка» – мой мустанг – окончательно стал на колёса, и мы втроём (я, Розали и Эмметт) сделали «почётный круг» по трассе нашей первой гонки. А потом однажды утром я проснулась и увидела, что дождь стал мягче, а небо – светлее обычного. Ветер сдвинулся к океану, и в воздухе появился запах мокрой земли. Апрель входил в Форкс тихо. Я улыбнулась и пошла варить утренний кофе для дня, который опять обещал быть простым, светлым и счастливым.